Щеночек.

И когда ты вырасти-то так успел, а, Вовка? Сердце щемит глядя на тебя. А может, это просто Никита остался где-то на уровне четырнадцати летки, юный и глупый, раз и правда надеется, что Вова окажется к нему благосклонен. Он школьник, прилежный гимназист, с красным галстучком комсомола, всегда по форме, с иголочки одетый, Кащей.. Кащей грязный. Он и правда хотел бы убить себя иногда, сидя у себя в квартире, в очередном алкогольном припадке, разглядывая свое гадкое отражение, что смотрит на него убуханой мордой, отсвечивая на стекле его окна. И если смерть решил его забрать, она окажется абсолютно права, а он, Никита, не имеет права на жизнь. Ведь он влюбился. Во Владимира, мать его, Суворова. Как это началось, одному блять богу известно, честное слово. Просто шпану гонял свою, бегать по коробке из гимназии. Никто особо ничего не запрещал, да и не то, что бы их там толпа была, так, человек шесть, считая самого Кащея, который чаще всего в сторонке штаны протирал, да команды отдавал. И вот куда тебя потянуло-то, Вовка, а? Он явился, как муза, а проще говоря, как снег на голову ебнулся спросонья. Пришел, свои глазюками щенка похлопал. — А что вы делаете? — ребенок уставился на него так, будто он какая-то диковинка, Никита аж прихуел от такой наглости, и дымом сигаретным подавился. — Курю. Дуй своей дорогой, мелочь, — Мужчина глаза закатил, отворачиваясь обратно к своим парням, но щеночек не ушел. Никита никогда не поверит, что он о курении не знал. Просто повод искал, как заговорить, или, может, не это имел в виду но факт остаётся фактом: Щеночек тогда остался. Такое прозвище может звучать обидно, но Кащей всегда вкладывал в него нечто иное, какую-то ласку и нежность по отношению к Суворову, и его глазам блять огромным и бездонным. Кащей уже сидевший, заматеревший от страхов уличных, мужик, что группировку какую-никакую при себе имеет, суперов гоняет, а пацаненок все приходит, каждый день, и молчит. Никита и сам не знает, почему позволял ему оставаться каждый раз. Он будто слушал и запоминал, голос Кащеев, его манерность, и напускную холодность. А может, Никите просто хотелось в это верить. Вова заговорил с ним первый, спустя неделю после того, как торчал на коробке каждый день. Кащей думал, что если на тренировку привести всю орду маленьких гоблинов, то щеночек испугается, но он, кажется, заинтересовался еще больше. — Это ваши друзья? — Смотрит так невинно на Кащея, а он, кажется, уже тогда ощутил, что умирает. — Можно и так сказать. Группировка моя, — Никита просто ощущает этот взгляд, не поворачивается и не смотрит в ответ, — А че, тоже хочешь? — Хочу, — Вот так просто, будто обычное дело, в группировку вступать, будто это то же самое, что зубы с утра чистить, и школьную литературу зубрить, — А можно? Кащей едва ли сдерживает смех. Нервный смех. — Тебе — нет, — Отвечает скупо, потому что еще немного, и он сломается натурально. — А кто авторитет старший у вас? — щеночек похоже, настроен решительно. — Я старший. Никто из них не понял, когда они начали ходить вместе. Может, Вова-то и понял, но Никита явно нет. «Вовчик, давай, поршнями шевели.» НК Печатать на клавишах раскладушки неудобно, но Вова просил не звонить, когда он дома. Никита теперь каждый день подвозит его до школы. И после школы. После школы обычно до своей квартиры, а после, под ручку, как какую-нибудь барышню-нимфетку, ведет до дома. Криминальный авторитет ходит с нимфеткой, дожили. Но от чего-то это будоражило, Вовчик будоражил, когда выбегая из подъезда, мчался к Кащею как оголтелый, со звездами в глазах, так, будто и правда скучал. — Привет! — И ладонь свою белую протягивает. Научился, что со старшими здороваться принято первыми. Насмотрелся всё-таки, на дела Кащеевы, но это же внимание к деталям.. Двоякое чувство. Вместо рукопожатия Никта целует кончики его пальцев. И когда все зашло так далеко? Настолько, что Вова сейчас сидит на его кухне. Этот робкий щеночек смеется, опираясь на свои руки, краснеет розовым по щекам от выпитого алкоголя. Родители уехали на дачу, чего там зимой делать — не ясно, но они уехали, а не забрать Вову к себе было бы смертными грехом. Он вообще-то, сам предложил. А Кащей повёлся. Повелся на его прекрасные глаза, обветренные губки и по-юношески тонкие запястья. — Вова, — Кащей пьян, но не в дерьмо. Ровно настолько, что бы осмелеть в край. Он хрипит чуть больше обычного, кашляет едва ли, — Вов. Я.. Тут влюбился. В девочку одну. Старик вроде, а совета просить хочу.. Щеночек сразу как-то помрачнел. — Девочку? Что за девочка? Такой реакции более чем хватило. Так и стало официально вместе ходить. Не принято, вообще-то, но кого ебет? Кащей совсем в глазах чужих потонет скоро. Кончики пальцев целует, за ручку в дк водит, плясать, с Вовчиком-то, который льнет, как котенок, до ласки охочий, а Никита.. Никита словно сахар в чае, по имени Владимир Суворов. Вова ходит к ним на сборы. Часто стоит в стороне и смотрит, как парни обсуждают какие-то дела важные-важные, о которых ему, Вове, знать не следует. А он и не рвется. Пока что. Ему Кащея хватает, который тушуется как малолетка, стоит им наедине остаться. — Ты меня даже в щечку не целовал, — Бубнит Суворов уже в машине, и Никита не может сопротивляться. Только в щечку. В его алые губки он целует только через два месяца из отношений. Мягко прижав к стенке за школой. Скоро тут будет весь Универсам, но Кащей сегодня особо голоден до злата. — Суворов, ты где был? С кем шел сегодня в школу, признавайся? — шипит. Ревность жгучая заставляет кровь бурлить, словно при кипении. А щеночек смеется, рассказывает, и Кащей по глазам видит — не врет. И приятно так становится, что не врет, и не оправдывается никак, не боится. Это так важно.. Сам даже не замечает, как губ алых, словно лепесток розы нежных, касается, мягко прижимая к себе за бочка. Вова отвечает, и Кащей готов сдохнуть уже в который раз. Руки тонкие, словно лоза оплетают, заставляя Никиту совсем поплыть, забывая, где они, и как, но одергивает себя вовремя, отстраняясь. — Вова... А Вова смеется только. Тихо, успокаивающе. И по щеке гладит, мол, все хорошо, Кащеюшка. И Кащей ведется снова. Они ходят под ручку уже пол года. Кащей целует его, когда никто не видит, украдкой, потому что не хочет Вовой делиться ни с кем. Хочет, что бы только его конфетка была. Весна наступила, уже конец совсем, первый день каникул, и довольный Суворов появляется в его квартире совсем уж поздно. — Я в окно сбежал! — заявляет гордо, и Кащей не знает, смеяться ему, или плакать. Ребенок. Никита никого еще так не любил. И не полюбит никогда. Как можно любить кого-то еще, кроме Вовы? Который сейчас прямо на его бедрах расположился, сам боязливо целоваться лезет, но с таким рвением, что тугой узел быстро скручивается внизу живота в один большой ком. — Вов, ты не готов, нет, я не- — Он затыкает тебя, и ты уже вот-вот упадешь на самое дно, с которого никогда больше не сможешь подняться. Не ври себе, ты уже там. — Никит, помолчи, — Он шепчет тебе в губы свою дерзость, потому что знает, что ты никогда не сможешь на него злиться, — Лучше расскажи как надо. Он заметно стесняется, в нем пару стопок Кащеевой водки, и даже так он умудряется выглядеть как щеночек. Кащей снова ведется. Позволяет ему трогать себя под одеждой, а у самого руки дрожат, мурашками покрываясь. Ну как же? Это его Вова? Правда? Такой смелый, хотя сам совсем ребенок. Под рубашку лезет, трогая рельефы мышц, Никита не может не застонать приглушенно в его шею. — Вова, ты всегда можешь отказать, даже в процессе, — Хрипит в самое ухо, пока жилистые руки блуждают по телу. Если он попробует, он точно не захочет отказываться. И Вова пробует. Они раздеваются медленно, им совсем некуда торопиться. Суворов нетерпеливый, тянет Кащеевы пуговицы на черной рубашке, с себя вещи скинуть спешит, а Никита лишь телом его любуется, позволяя трогать себя, где вздумается. Вова уделяет особое внимание его заднице. На краешке кровать вазелин. У Никиты ноги разъезжаются слегка, он не хочет, что бы Владимир видел его лицо, бардовое от смущения, пока он стонет в подушку, показывая, как именно нужно готовиться к сексу двум мужчинам. Он не может видеть Вовиного лица, наверняка оцепенел весь от смущения, но, кажется, он смелее чем изначально думалось. — Можно я..? — можно, тебе блять все можно, забери мое сердце, душу, все мои пепельницы, украшения и шубы, забери меня всего без остатка и потрохов, пожалуйста. — Да. Холодные пальцы касаются краев. Кащей уже и так растянут достаточно, у подростка не может быть слишком, но Вову нужно научить. Суворов ведет пальцами по краям мокрого отверстия, проталкивая внутрь сразу два, и Кащей реально едет крышей. Стонет на низких нотах, стараясь спрятать лицо глубже в подушку, а Вова следил так неотрывно, что сразу нашел все нужные места. Давит еще специально, стараясь звуков побольше выбить. Никита не знает, как не сдох в процессе. Вова старается, а по большему счету, просто издевается, трогая гладкие стенки внутри, и себя, кажется тоже. — Вова, пожалуйста, — не выдерживает, и этого вполне хватает. Никита просит его, придётся прятать лицо что бы не стонать так громко, бесстыдно и грязно, но он пьян, запахом сирени и едва уловимого табака, водкой, и сука сексом, что бы сейчас задумываться о таких мелочах. Вова робкий, не смелый. Он придерживает Никиту за бедра, пока аккуратно входит, презервативов у них нет, да и похуй, потому что Кащей уже готов выть. Слишком хорошо. Суворов прижимается грудью к его спине, Кащей чувствует каждую венку, то, как горячо внутри, мокро и пошло, как Вова дрожит, стараясь растянуть удовольствие. Прижимается, зарывается носом в волосы и просто привыкает к тому, как хорошо и тесно внутри. Его толчки короткие и быстрые, Вова не может справиться с собой, продержаться слишком долго тоже не может. Кащей кончает с ним одновременно, весь дрожит бедный, позволяя Вове остаться внутри еще немного. Тот и сам выходить не спешит, дышит тяжело, шепча взаимные слова любви на ухо Никите. Вова, я тебя никогда не оставлю. Никита правда никогда его не оставит. Даже сейчас, сидя на обсосанной кухне, пропахшей сыростью и табаком, Никита готов поклясться, что никогда его не оставит. Суворов мерно сопить на его кровати, свернувшись в клубок. Кащей сам себе плюнул в рожу, если бы мог, но он уже никуда не сбежит сам от себя. Он только лишь крепче сонного Вову к себе прижмет, который пофырчит себе под носик что-то сонно, заулыбается, когда глазки приоткроет, что бы разглядеть нарушителя его сладкого сна, да крепче прильнет, устроив голову на Кащеевой груди, раскидав по ней свои волосы пшеничные. Вова любит его, а он Вову, потому уже завтра с утра, он сможет принять решение. Раз Вова хочет в группировку — Кащей готов защищать его сильнее, чем остальных.