Брендон опять влюбился…

Домой Брендон пришел растрепанным и потерянным, словно блуждал в тумане. Он не мог понять, что он сделал не так. Может, Коди слишком хороша для такого бедолаги, как Брендон? Брайан, только что вернувшийся с очередной рабочей смены, заметил состояние своего братишки. —«Ну что, Бренди, ты поговорил с ней? Признался?» Он лишь молча покачал головой, прошел в свою комнату. Это было довольно странно, ведь обычно парень бы, закатив глаза, наорал на своего брата, скандируя, что это не его дело. Но в этот раз ему даже было не до этого. Тяжело вздохнув, он сел за стол. Перед ним лежал чистый лист бумаги и ручка. —«И что я опять сделал не так?»— Брендон захныкал, —«Романтические поэмы пишут только меланхоличные идиоты, да?» Писатель знал, что ее нужно проучить. Задеть за самое больное, скажем так. Он должен был заставить её забрать свои слова обратно, признать, что у него есть талант к письму. У Брендона появилось ощущение, что все чувства моментально пропали, когда его так оскорбили за спиной, позорно выкинув его письмо. Раз любовь так жестока, то почему бы ему не стать жестоким? Взявшись писать, он почувствовал, как вся накопившаяся горечь и невысказанная боль поднимаются из глубин души. Каждое слово давалось с трудом, словно вырывалось из самого сердца. Он писал ей письмо, но не о любви, а о том, что творилось у него внутри – о буре эмоций, о ненависти, о несбывшихся надеждах. Ручка скрипела, оставляя на бумаге неровные строчки, отражая хаос его мыслей. Вместе с тем, с каждым написанным словом ему становилось чуть легче, словно он освобождался от тяжелого груза. На удивление, это не отняло у него много времени. Финально опустив ручку, он взглянул на свое творение: Слова застыли льдом, осколки фраз острых, В душе моей пустынно и темно. Я видел свет, мерцающий в глазах твоих, Но он погас, оставив лишь пятно. И пусть в стихах моих нет счастья и намека, Лишь боль утраты и печали тень. Я отпускаю прошлое, легка его дорога, И верю, что найду свой новый день. И знаешь, Шпин, мне до тебя нет дела, Но аппетит твой пугает уже всех! И знала бы, как ты мне надоела, И не сказать об этом — грех! Характер твой чрезмерно скуп, И твой акцент ужасно глуп! Ты горче, чем неспелый лист шпината, Vale, es todo, ¡de nada! Пробубнив это «произведение искусства» пару раз и внеся пару исправлений, Брендон почувствовал невероятное облегчение. Он достал очередной конверт из нижнего ящика своего стола, специально небрежно сложил туда письмо, и , облизав бумагу, запечатал его. Парень прыгнул на кровать, радуясь, как ребенок. —«Завтра она съест свои слова!», — сказал Брендон, доставая свой ноутбук, чтобы опять провести половину ночи на разных форумах или играя в игры.