самый странный заказ гостхантера

      Джисон вдохнул морозный воздух и выпустил облачко сизого пара в приглушенную торшером темноту. Холод комнаты уже не щиплет запястья так, как вначале, а покрывало под спиной кажется больше мягким, чем ледяным. В коридоре скрипнула дверь, и в непроглядной тишине это было очень громко.       — Минхо! — крикнул Джисон в пустоту, не отрывая взгляд от потолка. В пустом доме такой шум кажется чем-то нелепым, неловким, кринжовым и почти преступным, но и Джисон тут уже как свой. По крайней мере, так ему стало казаться на третью ночь пребывания. Он набрал в грудь воздуха и позвал еще раз, громче, чтоб наверняка: — Минхо, давай поговорим!       Джисону не ответили. Ну конечно, ему в этом доме вообще не отвечают нормально. Зачем отвечать Джисону, если можно побегать от него по лестнице или вовсе разобижено спуститься в подвал?       Ага, ну да. Вон, половицы скрипят на первом этаже и дверь гаража скрипнула.       Джисон обреченно вздохнул, полежал еще с минуту, вытянув руки за головой, и со скрипом поднялся на ноги, хватая с покрывала свои бесполезные в этом доме примочки — электронный термометр и фонарик. От всего остального барахла он отказался по понятным причинам.       В тишине пустующего дома джисоновы шаги кажутся тяжелыми и грузными, но он не обращает внимания. В любом другом доме — при любых других обстоятельствах — он бы не топал как слоняра, спускаясь торопливой припрыжкой по ступенькам, и не хлопал бы за собой дверями. Но в этом доме все по-дурацки, так что и Джисон имеет право вести себя по-дурацки неосмотрительно, глупо и открыто.       Он уже даже не прислушивается к тихим скрежетам, целенаправленно сворачивая от лестницы в сторону подвала, и только у самого спуска останавливается на секунду, чтобы проверить термометр — не надурил ли его Минхо.       Тринадцать градусов — слишком много. Значит, и правда убежал обижаться в подвал.       Джисон прячет термометр в карман расстегнутой кожаной куртки и открывает дверь, подсвечивая себе путь фонариком. В подвале — сыро и холодно, и холодно не просто по-подвальному, а холодно именно так, как бывает холодно в таких обстоятельствах.       Джисон морщится на пентаграмму, расчерченную на полу красной краской, будто та виновата во всех его бедах — а частично это правда, между прочим! — и проходит по коридору до чуть приоткрытой двери подсобки, в которой стоят стеллажи и стеллажи всякой всячины.       Он мнется всего пару секунд, потом облизывает губы и толкает дверь, сразу же замечая изменения — раскиданные по полу баллончики красок-аэрозоля.       Ему даже термометр для проверки доставать не нужно — зябкость пробирает до костей.       — Эй, Минхо, — Джисон окидывает взглядом пространство и щелкает выключателем на стене, который тут же щелкает снова, скрывая комнату во мраке. Джисон удивленно смотрит на выключатель и прикрывает глаза, устало зарываясь рукой в волосы. — Ладно. Ладно. Хорошо. Давай в темноте, если тебе так угодно. Но чувак, черт, я тебе клянусь: если только попробуешь что-то выкинуть — я собираю шмотки и уезжаю, и будешь куковать тут один до следующей ночи.       Дверь позади него жалобно скрипнула, на пару сантиметров прикрываясь. Джисон усмехнулся.       Его глаза, уже привыкшие за несколько часов к темноте, нашли единственное свободное место, куда можно приткнуть свой зад — стол в углу, заляпанный краской и засохшим клеем. Джинсы Джисона старые и потертые, рабочие, поэтому совсем не страшно их изговнячить.       Джисон запрыгивает на стол, покачивая ногами и играясь с фонариком в руках.       — Ну? — кидает он в пустоту, хотя знает, что его внимательно слушают. — Что делать будем?       Ответом, конечно же, послужила тишина.       Минхо очень неразговорчивый парень — Джисон понял это еще в первую ночь, как приехал в этот дом. Тогда он вооружился своим боевым комплектом, накиданным в спортивную сумку: фонари, фотоаппараты, камеры ночного видения, лазерные проекторы, датчики движения и вся прочая гостхантерская хрень, которую должен иметь при себе каждый уважающий себя охотник на призраков. Даже соль в огромных белых банках притарабанил, которую безрезультативно раскидал кучками по всему дому и теперь сам же в нее и наступает, разнося по всем коврам.       Да, Джисон — профессиональный охотник на призраков, а Ли Минхо — призрак, трахающий ему мозг уже третью ночь подряд.       Знал бы с самого начала — не брал бы этот заказ.       Хотя кого Джисон обманывает?       Джисон достал из переднего кармана джинсов телефон, чтобы чекнуть время. Половина третьего ночи. Он тут уже два с половиной часа.       Отвлеченный своими мыслями, стоит ли ему писать Феликсу, что он снова задержится в этом доме, Джисон пропускает предупреждение в виде подлетающего к нему облачка пара и смешно дергается от громкого загробного выдоха прямо в загривок.       — Блять! — он подпрыгивает на месте и прикладывает ладонь к шее, обожженной призрачным дыханием, недовольно сипя и оглядываясь по сторонам. — Минхо! Я же просил!       Джисону кажется, или в углу напротив слышится едва уловимое сдавленное хихиканье?       Впрочем, это все равно лучше, чем гробовое молчание и — господи, блять, боже! — разобиженный призрак.       — Я сейчас пойду и снова зажгу свечи на пентаграмме, — угрожающе предупреждает Джисон, но будто бы не серьезно, и ему в ногу прилетает отвертка — слабым броском, без цели навредить или сделать больно, а так, из вредности. Минхо вообще любит повредничать, покидаться в него чем-нибудь и построить из себя фифу, Джисон уже это понял, поэтому рефлекторно подхватывает с пола отвертку и кладет ее рядом на стол. — Ладно-ладно, я шучу, ты же знаешь. Я понял, что тебя это обижает. Прости.       Его фонарик согласно моргает — Минхо так с ним общается. Такие вот невербальные разговоры у них. Джисон третью ночь ходит, распинается, бегает за ним по всему дому, а призрачный засранец мигает ему фонариком или торшером.       Так и живут.       И это все равно лучше, чем было в первую ночь. Потому что в первый заход Джисону отвечала буквально мертвая тишина — за весь свой стаж гостхантера он не помнил таких тихих и ныкающихся призраков. Даже стеснительные тени — и те ведут себя активнее, чем Минхо в их первое знакомство. Он уже подумал, что адресом ошибся и приехал в реально пустой дом.       Кстати, о знакомстве. Познакомились они еще в первую ночь — Минхо все-таки соизволил ему ответить спустя битый час хождения по дому и поисков хоть каких-то улик наличия призрака. Джисон из кожи вон лез: и датчики везде понатыкал, и с термометрами ходил кругами, и ультрафиолетом обсветил каждый угол, и талдонил как не в себя: дай мне знак, покажись, где ты, какая твоя любимая комната, сколько тебе лет, ты злишься, дай мне знак.       В конце концов он так заебался бегать по этажам на каждый мимолетный шорох, что просто встал на лестнице и заорал во всю глотку, теряя остатки самообладания, здравомыслия и хоть какого-то намека на страх:       — Да ты задрал меня! Где ты?! Хватит бегать, падла! Мне тебя позлить нужно, чтобы ты вылез?! Без проблем: Ли Минхо — ебаный придурок, говнюк, засранец, дол-бо-еб, ла-ла-ла, мать твоя шлюха, я твою мамку еба-а-ал!       Джисон орал с удовольствием и нараспев. Пока у него над головой не лопнула лампочка, закидывая его макушку осколками битого стекла.       Это было их первое знакомство. Джисон тогда совсем не по-пацански взвизгнул, едва не полетев с лестницы, и суматошно отряхивал волосы. А потом ему предстало самое необычное в его практике явление: призрак нарисовался своим физическим проявлением в углу гостиной, смотря на него всего секунду, и за эту секунду успев показать ему средний палец.       После чего исчез.       Джисону показал фак призрак. Джисону. показал. фак. призрак.       Пиздец.       И все? А где?.. Где, ну, как бы, э-э-э, какая-то активность? Ну, как обычно бывает — преследования, завывания на ухо, угрожающий скрип двери, охота, в конце-то концов?       Призрак вообще собирался его убивать или как?       Обычный сценарий всех заказов: гостхантер приезжает в дом, где прячется призрак, и играет в увлекательную игру собери улики и попробуй остаться в живых, потому что любой — абсолютно любой! — призрак рано или поздно начинал охотиться. Такая у них природа — у всех.       У всех, кроме Ли Минхо.       Потому что на Джисона открыли особую охоту. Охоту на его задницу.       Боже правый, он смеялся до слез, когда рассказывал Феликсу на рассвете в фургоне о том, что призрак, ебать блять в рот, шлепал его по заду вместо попыток прикончить.       — Бракованный какой-то, — хихикал в ответ Феликс по фейс-тайму в телефоне, и Джисон прижался затылком к стенке фургона, обессильно рухнув на пол. Ночка выдалась сложной своей нетипичностью, и Джисон отчаянно не понимал, что ему вообще надо делать в этой ситуации. — Ты хоть комнату его нашел?       Ага, нашел, фыркнул тогда Джисон. Семь раз. Потому что этот пиздец по имени Ли Минхо — заказчик предоставил информацию о покойнике, — сбегал от него каждый гребаный раз, как только он находил место, в котором тот прятался.       Найти комнату призрака — это база. Это самое первое и необходимое, что должен сделать гостхантер, потому что именно в комнате призрака можно собрать все необходимые улики. Ну, как там обычно бывает: температура там самая низкая в доме, отпечатки рук на дверях под светом ультрафиолета, болтовня по специальному радио.       Минхо лишал его любой возможности на адекватный коннект.       Вместо этого фантомным хлопком шлепая его по заду.       В первый раз Джисон не на шутку обосрался, подумав: вот оно. Охота. Призрак подобрался к нему и решил брать быка за рога, захлопывая входную дверь и запирая жертву в ловушке. Он тогда истеричным движением поджег заготовленные благовония для отпугивания охотящихся призраков, но прежде, чем те сработали, ощутил смачный шлепок на правой половинке своего причинного места.       Когда это повторилось, Джисон взвизгнул, отскакивая в сторону от неожиданности, и выронил фонарик, чтобы прикрыть попу руками. Глупый, абсолютно глупый поступок — но Джисон не был готов к тому, что его будут лапать на задании по охоте за призраком. Был бы рядом напарник — еще куда ни шло, можно было бы объяснить, что Феликс ебу дал и решил с ним вот так пофлиртовать в стрессовой ситуации. Но Джисон был в доме один, и кроме него не было никого. Только Ли-призрак-показывающий-факи-и-бьющий-Джисона-по-попке-Минхо.       Джисон стал передвигаться по дому с такой осторожностью, с которой даже по заброшенной психбольнице с озлобленным демоном не ныкался, в одной руке сжимая фонарик, второй ладонью прикрывая зад.       Джисон чувствовал себя героем тупой комедии для подростков. Или жертвой дурацкого пранка.       После первой ночи он уехал ни с чем — только с ноющей задницей, на которой уже дома обнаружил расплывчатый красный след. Блять, не такие же отпечатки он просил…       — Посмотри! — пыхтел Джисон, приспуская край домашних шорт и заводя телефон с фейстаймом за спину, чтобы воочию предоставить доказательства всего пиздеца напарнику-по-совместительству-другу. — Посмотри, что этот уебок наделал!       — М-м, — тянул Феликс. — Выглядит… эротично.       — Эротично? Эротично?! Ликс, это пиздец! — Джисон пыхтел в камеру, раздраженно ходя по кухне в попытках сварганить себе завтрак из двух яиц. — Я целую ночь провел в доме с призраком, который до меня домогался!       — Зато он не пытался тебя убить.       — Вот именно! Что это за хрень?! Почему мне вечно какая-то херня попадается на работе?! Почему хоть раз нельзя спокойно выполнить задание и получить за это деньги?! Нет, Джисон, держи! Вот тебе неадекватный призрак, который вместо того, чтобы вести себя как призрак — пугать, охотиться, устраивать засады! — будет херачить тебя по жопе…       — Ты бы предпочел, чтобы тебя пытались грохнуть, а не хлопать по попке?       Джисон вздохнул, отставляя телефон на громкой связи, чтобы освободить руки и разбить яйца в сковородку.       — Я бы предпочел, чтобы у меня не было таких потрясающих экспириенсов, с которыми я в душе не ебу, что делать. Я ни одной улики не собрал.       — Прячется?       — Ну… — Джисон дернул плечом. — Не то чтобы. Просто ведет себя… нетипично. Ни одного намека не оставил. Я даже близко не понимаю, кем он может быть.       — Мимик, может? Игривый, — задумчиво промычал друг, и Джисон мотнул головой.       — Не-а. Я чекнул через камеру — никаких призрачных огоньков. Весь дом с ней обошел два раза.       Они еще полчаса построили догадки, к какой категории можно отнести непонятного призрака, но оба пришли к выводу, что для анализа слишком мало данных. Джисону придется ехать снова.       И Джисон поехал на вторую ночь, открывая дверь с провокационным:       — Малыш, я вернулся!       Джисон намеренно громко болтал, пока раскладывал вещи в коридоре у входа, нес какую-то лютую околесицу — конечно же, чтобы привлечь внимание призрака. Рассказывал, как прошел день, что он увидел смешного в интернете и как у него ноет жопа от брачных игрищ Минхо.       И Минхо не заставил себя ждать.       Джисон фонариком светил на электрический щиток в гараже — либо выбило пробки, либо Минхо решил развлечься самостоятельно, обесточивая весь дом, — как задницу Джисона обожгло хлопком. С последующим смачным сжатием.       Джисон прикрыл глаза и втянул носом воздух, шипя сквозь зубы.       — Так, друг, — он медленно обернулся, понимая, что все равно никого не увидит, но рефлексы не контролируются так просто. — Хватит. Это уже не смешно.       Очевидно, Минхо считал иначе. Потому что стоило Джисону подняться из подвала, как другую ягодицу обожгло легким жжением.       — Минхо, мать твою!       Джисону грех жаловаться — призрак на него охотился. Очень активно и очень по-своему.       Несмотря на недовольства и постоянно отвлекающие приколы, прилетающие по мягкому месту, Джисон сосредоточился на работе: ходил по дому, уткнувшись носом в термометр и камеру ночного видения, в поисках комнаты Минхо.       Она отыскалась в ванной.       Джисон все делал с особой тщательностью: уже испытав на себе вредность характера призрака, разложил сразу несколько специальных блокнотов для записей — мол, вот, дорогой, хочешь — пиши на столике у раковины, а не хочешь — вот тебе еще один, на полу возле двери. Поставил камеры — аж три штуки (на такую крохотную комнатку это пипец как много и вообще-то лишнее), лазерный проектор врубил.       Последним штрихом — выключил свет, сел на бортик ванной и включил радио, улавливающее потусторонние сигналы.       — Эй, Минхо, — он прижал радио к губам. — Поговори со мной. Дай мне знак.       Ноль реакции. Вообще никакой. Ни с первой, ни со второй, ни с восьмой попытки. Что было странно и обидно, потому что Минхо таскался за ним по всему дому — Джисон это жопой чувствовал.       Когда Джисон выходил из комнаты, чтобы взять что-то из сумки, Минхо напоминал о себе перемигивающимися лампочками или скрипом дверей, но на провокации, просьбы и угрозы дать какой-то более конкретный знак его природы играл в молчанку, выводя Джисона из себя.       — Окей, — Джисон встряхнул в руках балончик краски и облизнул губы в предвкушении. — Не хочешь по-хорошему — будем силой общаться, да?       Пентаграмма вышла кривой, но правильной. Свечки нашлись на комодах в спальных комнатах. Зажигалка валялась в кармане с помятыми благовониями.       Когда последний фитиль коснулся оранжевый язычок пламени, круг вспыхнул. В центре стоял недовольный и очень хмурый призрак.       Джисон не раз проворачивал трюк с кругом призыва и морально готовился к не самому приятному зрелищу. Минхо он увидел всего однажды и всего на секунду, и то большую часть внимания уделил его жесту «пошел на хуй трижды», так что облик призрака оставался для него загадкой.       Обычно призраки выглядели как типичные страшилки из ужастиков: сморщенные, старые, в особых случаях вообще скелетоподобные создания с натянутой кожей. Вот прям как в 3D фильмах делают. Так что Минхо в светлой пижаме, похожей на больничную, сильно его удивил. Да и вообще весь удивил. Потому что Минхо выглядел, ну, обычно? Да, бледным, да, с претензией на звание призрака, но вполне себе человекоподобным и уж точно не страшным.       Еперный театр. При жизни этот парень был лютым красавчиком.       Джисон запоздало вспомнил, что ему нужно щелкнуть фотиком — за снимки призрака заказчики отваливают дополнительные бабки, — и резво прикрыл открытый от удивления рот, сделал снимок и рванул из подвала вверх по лестнице, потому что следом за призывом неминуемо следует она.       Охота.       Это правило. Константа. По такому принципу работает круг призыва: вызываешь призрака, и у тебя есть несколько секунд, пока круг свечей держит его взаперти, а после — беги, ибо призрака ебашит желанием добраться до тебя и сомкнуть пальцы на твоей шее.       Джисон побежал так быстро, что шум крови в ушах затмевал за собой скрип ступеней позади.       Он повернул по коридору и залетел в стенной шкаф — пустой, слава богу, — держа наготове зажигалку и благовония, и затаился, задерживая дыхание, чтобы призрак не вычислил его местонахождение по звукам.       Минхо бродил по дому с невнятными завываниями, в сопровождении писка сходящих с ума приборов, со звуком раскидывающихся по сторонам предметов — кажется, на кухне разбилась тарелка, а в гараже заорала сигналка автомобиля, — и Джисон готовился в любой момент рвануть на себя раскрывающиеся створки шкафа.       Охота закончилась. Минхо его не нашел.       Джисон вышел из шкафа через несколько минут, внимательно прислушиваясь к тишине. Проверил фотку Минхо — смазанную из-за электромагнитных колебаний призрака, еще раз вскидывая брови и думая о том, что это самый странный призрак за всю его практику, — и вернулся в ванную комнату, чтобы проверить, не оставил ли Минхо там каких-нибудь улик и подсказок.       Нет, ничего не оставил. И себя тоже не оставил. Потому что термометр упрямо показывал пятнадцать градусов Цельсия, что очень много для типичных Минхо двух-трех.       Джисон со вздохом вернулся к поискам.       — Друг, ты обиделся? — кричал Джисон, открывая двери комнат на втором этаже и тыча в них термометром. Пятнадцать, восемнадцать, двадцать два — очень много. Минхо явно ретировался куда-то вниз. Наверное, опять умыкнулся в подвал. — Детка, я не хотел тебя обижать! Ну же, дай мне знак, куда ты спрятался!       Но Минхо, кажется, и правда сильно обиделся, потому что до самого рассвета не выказывал своего носа. Он и правда отыскался в подвале — термометр упрямо показывал не больше трех градусов, а пальцы Джисона покалывало от холода, но никакие просьбы поговорить не работали: Минхо упрямо молчал, и Джисон уехал на рассвете, рассеянно ведя машину и обдумывая, чем же он так сильно мог обидеть призрака.       И вот, уже на третью ночь, Джисон вернулся в дом с козырей, заявляя с порога:       — Малыш, я очень сожалею, что обидел тебя. Давай поговорим, а? Покажись мне, Минхо!       И вот, они снова сидят в подвале, куда в прошлый раз и сбежал уязвленный призрак, и перемигиваются светом фонариков. Джисон хихикает.       — Честно, я больше не буду баловаться с пентаграммой, — говорит он в пустоту, совсем не чувствуя себя идиотом ни от того, что обращается к гребаному призраку так, будто болтает с каким-то приятелем, ни от того, что с языка сами собой срываются все эти странные словечки: — детка, простишь меня, м?       В подсобке щелкает выключатель: переводя с языка Минхо — это «да». Странно, что Джисон его понимает, но почему-то тревоги и кринжа не испытывает, вместе с этим делая пометку в голове, что Минхо точно не Мара. Мары любят темноту и никогда сами не включают свет.       — Отличненько. Я тут кое-что принес, пойдем наверх — покажу.       Джисон поднимается из подвала, по пути дергая выключатели — лампочки позади него мигают, реагируя на движения призрака — и склоняется над брошенной в коридоре сумкой.       — Доска Уиджи, — поясняет он, когда бросает на столик крупную деревянную доску с выжженными на ней буквами и цифрами. Сам садится на диван, поправляя доску, и улыбается. — Сейчас будем с тобой проводить спиритический сеанс, окей?       Впрочем, спустя некоторое время Джисон понимает, что рано обрадовался — Минхо отказывается взаимодействовать с доской. Он здесь, с ним, в гостиной — это точно так, потому что холодно и зябко, лампочки мигают, а половицы поскрипывают где-то у Джисона за спиной, — но треугольник с дыркой посредине ни на миллиметр не двигается. Джисон вздыхает, откидываясь на спинку.       — Малыш, — вздыхает он, сам не замечая, как часто из него вырываются подобные прозвища, — ну, что мне с тобой делать?..       За спиной раздается грохот — со стены упала фотография. Джисон снова вздыхает и поднимается с дивана, чтобы убрать бардак, который наворотил Минхо. Обычно он таким не занимается, ему, в общем-то, пофиг, что происходит не в его доме, но привычка возвращать предметы на место как-то сама собой проявляется вот в таких мелочах — Джисон поднимает белую деревянную рамку и смотрит на фотку рыжего кота.       — Это твой котик? — хмыкает Джисон, вертя фотографию в руках, и разворачивает ее, читая на обороте: Суни, двадцатое апреля, две тысячи двадцать второй год. — Очень милый, — он кивает и оборачивается, обводя взглядом гостиную. — Хочешь показать мне еще фотки?       И Минхо — ебаный пиздец, как Джисон это понял? — и правда показывает. Своеобразно и по своим призрачным возможностям, выкидывая на пол с полок рамки, фотки, роняя книги с заткнутыми в них снимками. Так Джисон и знакомится с Дуни и Дори — еще двумя котами, с родителями Минхо, с самим Минхо разных возрастов.       Минхо буквально водит его по дому, и Джисон понимает это только тогда, когда рассматривает выпускной альбом в спальне на втором этаже, куда его привел Минхо.       — Ого, — Джисон хихикает, когда переворачивает страничку и находит крупный снимок, подписанный как Ли Минхо, выпускник старшей школы, — ты был таким забавным.       Под утро Джисон устает и собирает вещи. Он просмотрел десятки фотографий и, честно, это первый раз, когда он так близко знакомится с прошлым призрака, с которым он работает. Не то чтобы это его пугает — наоборот, Джисону забавно, что в его практике происходит такой интересный опыт, — но в фургоне его снова накрывает осознание, что он ничегошеньки не разузнал. В смысле, ничегошеньки по работе.       Поэтому на следующую ночь он берет с собой напарника.       — Крошка, я привел друга! — с порога заявляет Джисон громким весельем, и Феликс пихает его в бок локтем, опасливо озираясь по сторонам. Джисон отмахивается, потому что рассказывал Ликсу обо всем, что происходило, и о том, что Минхо — не призрак, а безобидная плюшка, которую не то, что бояться не следует — надо за языком следить, чтобы не задеть его чувства. — Малыш, выйдешь поздороваться?       Феликс, с которым Джисон работает уже больше года в паре, недоверчиво выгибает бровь, удивляясь чужому поведению. Он знает, что Джисон — очень осторожный гостхантер, который дважды перепроверит теорию, прежде чем приступить к практике, и на заданиях ведет себя тише воды, ниже травы.       Но Джисон, собственнически закидывая сумку с аппаратурой на диван гостиной, орет снова:       — Ми-и-илый! Выйди поздороваться! Феликс отличный парень, он тебя не обидит, обещаю!       Над ними скрипит потолок. Феликс интуитивно оглядывается в поисках укрытия, куда можно спрятаться в случае опасности, и рефлекторно тянется к карману куртки за припасенным металлическим распятием. Джисон хмурится и одергивает его, качая головой, когда с лестницы на второй этаж спускается холодный воздух и скромное мигание лампочки.       — Минхо, малыш, не стесняйся, — улыбается Джисон лампочке, и Феликс ахуевает с поведения напарника. — Это Феликс, я ему звонил как-то при тебе. Феликс — это Минхо. Скажи привет.       — Э-э, привет? — нерешительно машет Ликс, косясь на улыбающегося друга, и снова возвращает взгляд в пустующий коридор, где мигает лампочка. — Я, м-м, рад знакомству. Джисон много про тебя… рассказывал.       Джисон удовлетворенно хмыкает и выуживает из сумки термометр, всучивает Феликсу камеру ночного видения и подхватывает свободной рукой прочие приблуды, начисто игнорируя такие базовые оборонительные вещи, как кресты и благовония. Феликс же не торопится расставаться с распятием и пихает брошенные предметы по карманам.       — Я покажу Ликсу дом, ты не против? — Джисон бросает взгляд в коридор и, не дожидаясь ответа — какого, блять, ответа он мог дождаться, Феликс так и не понял, — утыкается в термометр. — М, сладость, ты куда переехал? Опять от нечего делать бегаешь по этажам?       — Боже, Джисон, это даже немного мерзко.       — М? Ты о чем?       — Ты флиртуешь с призраком.       — Эй, я не флиртую. Я с ним разговариваю. И, кстати, — Джисон останавливается, строго оборачиваясь к напарнику. — Будь аккуратней со словами. Минхо очень ранимый.       И уходит вверх по лестнице. И Феликс ахуевает еще сильнее, когда понимает, что мигания лампочек преследуют Джисона повсюду, будто призрак целенаправленно вяжется за ним хвостиком.       Спустя полчаса они раскладывают аппаратуру в спальне на втором этаже — как раз в той, где прошлой ночью Джисон просматривал выпускной альбом. Напарники решили попробовать тактику замены, подумав, что Минхо не хочет отвечать именно Джисону. Феликс проделывает все те же процедуры, которые проделывал Джисон на протяжении трех ночей — кроме, конечно же, круга призыва. Джисон категорически отказывается использовать что-то, что может обидеть Минхо.       — Ликси, он очень чувствительный, — поясняет он шепотом, когда Феликс, теряющий терпение — он не привык нянчиться с призраками и подстраивать свой темп работы под них, — искренне сердится на друга, стоя над кругом призыва, когда Джисон отнимает у него зажигалку. — В прошлый раз, после охоты, он так и не вылез. Ты просто напугаешь его — и все. Минхо и так некомфортно от твоего присутствия.       — А от твоего, значит, комфортно? — ехидно усмехнулся напарник. — Ты себя слышишь вообще? Джисон, это не живой человек, чтобы так с ним но…       — Чш-ш-ш, блять! Не говори так!       — Да почему?!       — Минхо может об-       — Обидеться, да-да, я в курсе.       Феликс вздыхает, зачесывая волосы назад в попытке успокоиться и понять, но понимание к нему упорно не приходит. Он еще раз взглянул на поджавшего в немом извинении губы друга и двигается по лестнице из подвала, чтобы рухнуть на диван и прикрыть глаза.       Они молчат еще какое-то время, пока Джисон резко не дергается, тихо айкая.       — Детка, перестань!       — Что он делает?       — В шею мне дышит, — Джисон ежится, прикладывая ладонь к загривку. — Минхо, правда, хватит. Мне холодно. На, — он закопался рукой в сумке, выуживая из недр длинную свечу на подставке, и зажег ее. — Поиграй с этим, если скучно.       И Феликс таращит глаза, потому что Минхо, еб твою налево, и правда играет со свечкой, задувая ее каждый раз, когда Джисон подносит огонек к фитилю.       — Семь, — говорит он вслух, и поясняет удивленно взглянувшему на него другу. — Он задул свечу семь раз подряд, но охота не началась. Онре чувствительны к температуре. Это точно не он.       — Может, Ханту? Ну, если ему по боку свечка. И… Эй, Минхо! — Джисон смеется, когда, не успев поднести зажигалку в который раз, пламя над ней тухнет. — Так нечестно! Играй по правилам.       Феликс и сам хихикает, когда понимает, в каком абсурде находится. Когда Джисон после первой ночи бесился по фейс-тайму, что ему попался сумасбродный призрак, напарник даже представить себе не мог, насколько Минхо окажется не типичным. Гостхантеры тотально расслабились, потому что им ничего не угрожало.       — И правда плюшка, — хмыкает Феликс задумчиво, и Джисон улыбается ему с искорками в глазах.       — А я говорил тебе. Минхо и мухи не обидит.       — Да, — с губ срывается тяжелый вздох. — Но заданию это совершенно не помогает. Мы здесь уже третий час, и из улик у нас — ровно нихуя.       — Я скоро поселюсь в этом доме! — смеется Джисон. Смеется, даже не осознавая, насколько это правда.

***

      Джисон вертит ключи в руках, расслаблено и не торопясь подходя по знакомой дорожке к дому, насвистывая легкий мотивчик, который упрямо вертится в голове с самого его пробуждения. На часах около восьми вечера — для призрачной активности еще рановато, но он все равно привычным движением проворачивает ключ в замке и открывает дверь с громким:       — Детка, это я!       За спиной солнце почти село за горизонт, окрашивая небо в густой оранжевый цвет, градиентом перетекающий бархатным покрывалом в темно-синюю глубину. Джисон без сумки — он заехал не по работе, а просто так, между делом, потому что просто проезжал неподалеку.       Да, Джисон просто заехал в гости.       И хозяин дома не заставил себя ждать.       — Как дела, малыш? — улыбается Джисон мигающей на кухне лампочке и проходит прямо туда, открывая створку дверного шкафчика, чтобы достать свою желтую кружку. Своей эта кружка стала очень незаметно, но очень уверенно, спустя несколько недель каждоночного пребывания в этом доме. Ну, еще потому, что именно ее Минхо чаще всего кидал в Джисона. Просто так, поиграться.       Джисону отвечает тишина и скрип половицы где-то рядом. Холод медленно подтекает к нему со спины, и Джисон уже даже не ежится, принимая его как данность. И как такую же данность — ощущение легкого приветственного хлопка по ягодице.       Джисон улыбается, наливая воду из-под крана.       — Я тоже рад тебя видеть, котенок, — он делает глоток, и удовлетворенно вздыхает, облизывая губы — пить хотелось жутко. Потом разворачивается, опираясь о столешницу поясницей, и окидывает кухню взглядом. — Как твой день? Что делал?       Минхо оказался для Джисона потрясающим слушателем. Он часто болтал с ним ни о чем, и, хоть Минхо был немногословен по понятным причинам — буквально молчалив, — это не смущало. У Джисона не проходило ощущение, что его внимательно слушают и мысленно отвечают.       Это странно, и Феликс часто его за это стебал, но Джисону все равно. Ему прикольно.       Холод облизал запястье, оставленное на столешнице сбоку, и Джисон снова сделал глоток. Минхо общается с ним так, как может — как позволяет его природа. Этого более чем достаточно.       Эти несколько недель ничего не поменяли. В рабочем плане — ничего. Джисон не собрал ни одной улики, не продвинулся ни на толику, и даже регулярная помощь Феликса не помогла. Они ни разу не наткнулись на отпечатки, Минхо ни разу не ответил им по радио, не опускал температуру ниже ноля и не писал в блокнотах. Его тип призрака так и оставался полнейшей загадкой, а поведение не вписывалось рамки ни одного известного вида потусторонних явлений.       Минхо — действительно исключительный призрак. Невероятный мертвец.       И это завораживало.       Джисону не доводилось встречать призраков, которые не хотели его убить. Вот только прошлой ночью он ездил на еще одно задание в маленький покореженный деревянный домик в лесу в компании напарника — там им устроили хорошую такую встряску, со всеми показательными запугиваниями, шорохами, атаками, скрипами и преследованиями. Один раз они с Феликсом чуть не попались, когда потеряли бдительность и проворонили начало охоты — призрак старой скрюченной бабки возник в углу ванной буквально в паре метров от них, и слава богу, что у Феликса в этот момент в руке были его вездесущие благовошки, которые тот таскал с собой с параноидальной надоедливостью.       Спасли, суки.       Поэтому вернуться в дом с призраком — с Минхо — было так приятно и по-домашнему…       — Я начал новое аниме смотреть, «Семья шпионов» называется. Очень милое, — Джисон споласкивает кружку и ставит на место, снова поворачиваясь к холодной пустоте кухни. — Хочешь глянуть со мной серию?       Да — говорит Минхо лампочкой уже в гостиной, где стоит телек, и Джисон усмехается его сговорчивости. Минхо всегда поддерживает его дурацкие идеи.       Они смотрят серию и смеются — ну, Джисон смеется, — когда в кармане вибрирует телефон. Джисон, развалившийся на диване, смахивает по экрану и игриво хихикает:       — Соскучился, дорогой?       — Сони, — говорит бас в трубке, и Джисон напрягается, возвращаясь в вертикальное положение. — У нас проблемы. Где ты?       Оу. Щит.       — У Минхо.       — Отлично, подожди меня. Я заеду через минут двадцать.       Феликс сбрасывает звонок, и Джисон почему-то нервничает, догадываясь, о каких конкретно проблемах предстоит поговорить.       В комнате становится холоднее.       — Все в порядке, Минхо, — он выдыхает, сжимая в руках подушку, успокаивая то ли разволновавшегося призрака — он же все слышит, господи, — то ли самого себя. — Ничего страшного, окей? Не переживай.       Не переживать. Точно. Это гораздо проще, чем кажется.       Джисон больше не включает серию, сидя в напряжении, и слушает, как Минхо беспокойно перемещается по дому. Он волнуется — потусторонние сущности очень чувствительны к психологической атмосфере, отлично чувствуют страх и нервное возбуждение, — и Джисон ругает себя, что не может прекратить теребить пальцы и жевать губы.       Когда вечернюю тишину нарушает звук шагов и стук в дверь, Джисон с Минхо — одновременно — мчатся по коридору.       — Пиздец, — без вступления бурчит Феликс и проходит в дом, обходя Джисона и не глядя махая рукой. — Привет, Минхо, — он оборачивается к ним — потому что Джисон стоит сжавшийся за спиной, а в коридоре холодно, — Минхо мнется рядышком. Феликс вздыхает. — Парни, у нас крупные проблемки.       — Ну? — не выдерживает Джисон и боится услышать то, что слышит.       — Я был в конторе.       Феликс — так же, как и Джисон ранее — проходит на кухню, доставая из шкафчика синюю кружку, и тоже наливает в нее воду, делая несколько смачных глотков. Отставляет в сторону и смотрит прям на напарника, который нервно раскачивается на пятках.       — Чанбин все это время спрашивал, как у тебя успехи. Он очень хочет получить результат.       Джисон хмурится.       — Я объяснял ему, что быстро не получится. Я сказал ему сразу, что Минхо — исключение из правил, и придется повозиться…       — Три недели, Джисон, — перебивает друг и сжимает пальцами переносицу. — Три гребаных недели. Мы ни на одного призрака не тратили столько времени.       Джисон поджимает губы.       Да, он знает, что это пиздец как много.       Да, он знает, что заказчики — ребята нетерпеливые. Чаще всего в их контору обращаются риелторы и компании по продаже имущества, потому что именно они сталкиваются с паранормальными явлениями, отпугивающих потенциальных покупателей. Да, они платят кругленькую сумму, чтобы такие конторы, как их с Феликсом, разобрались с нежелательными жителями домов и квартир, и да, обычно это занимает пару ночей от силы.       Но не три блядских недели.       — И чего он хочет? — низким тембром сипит Джисон, смотря в прострации в никуда.       Феликс жмет плечами и поджимает губы, тоже смотря в пол.       — Результата, — говорит он тихо, и добавляет шепотом. — Сегодня.       Свет испуганно моргает, и с обеденного стола у стены слетает на пол горшок.       Минхо паникует.       — Малыш, малыш-малыш, эй, — Джисон крутится по сторонам, пытаясь в хаосе разлетающихся вещей и перебоев света отследить движения призрака, чтобы обращаться к нему напрямую. Ему кажется, что дом начинает гудеть. — Минхо, успокойся. Все хорошо, ш-ш, все в поряд…       — Минхо! — взвизгивает Феликс, когда дверца шкафчика ударяется ему в затылок, и он отскакивает в сторону, прижимая ладонь к ушибленной макушке. — Блять, — шепчет он, и на фоне нервно повторяющий успокаивающие слова Джисон совсем не помогает ситуации. — Минхо, стой! Ты рано поднимаешь истер!..       Хлоп. Кухонная лампочка разлетается вдребезги, заставляя гостхантеров испуганно замереть.       В коридоре скрипят половицы, и скрежет испуганно забирается вверх по лестнице, хлопая дверью в спальню.       Дом погружается в тишину.       Джисон выдыхает, закапываясь носом в ладони, и обессиленно садится на корточки. Феликс виновато поджимает губы.       — Не надо было при нем, да? — он нервно смеется, почесывая ушиб на макушке — возможно, будет шишка, но в их работе это мелочи. Джисон мотает головой неясным жестом, и Феликс садится рядом с другом, хлопая его по спине. — Хоть ты не вешай нос, окей? Если и ты будешь реветь, то пиши пропало.       — Я не реву, — бурчит Джисон, отнимая руки от лица, и хмурится в сторону. — Я просто не знаю, что делать. Если мы ничего не найдем — а мы не найдем, ты же понимаешь, — Чанбин… контора откажется от заказа? Или что? В любом случае, рано или поздно сюда придут другие охотники, и тогда…       Джисон вздрагивает.       Нет. Нет-нет, нельзя. Ни за что нельзя пускать в этот дом других гостхантеров. Никаких и никогда.       Они напугают Минхо.       Они будут над ним издеваться.       Они вынудят его охотиться.       Джисон не хочет об этом думать, но думает. Думает, что в этот по-своему уютный холодный дом придут люди, которые хуй кладут на сантименты — как и Джисон когда-то. Которым в голову не взбредет то, что призрак может быть напуган или взволнован, что он не может дать им того, чего они хотят. Просто не может.       Они говорили об этом, — оба, он и Феликс. С Минхо. И он понимал. Джисон костьми готов лечь, что он понимал их — он отвечал, как они когда-то условились на четвертую или пятую ночь. Они выстроили целую систему общения: одно мигание лампочки — да, два коротких — нет. Чтобы что-то показать, достаточно просто скинуть этот предмет на пол или пошуметь в том месте, где нужно. Можно даже показаться визуально — Минхо не мог долго показывать свою физическую форму, но он делал это, когда охотники его просили, и делал так старательно как мог.       Минхо старался. Ради них старался.       Черт.       Они обходили этот дом кругами. Они просили Минхо трогать двери и светили на него фонариками с ультрафиолетом. Они сыпали соль и просили наступить в белую горку, чтобы понять, может ли он быть Миражем. Они засекали время, через которое физический образ Минхо — бледный, взъерошенный, в белой пижаме и с растерянными пустыми глазами, — начинал моргать.       Они все, блять, делали. Вообще все!       Таскали спиритическую доску, тасовали колоду Таро, даже сраное проклятое зеркало притарабанили, чтобы увидеть в его замыленном мертвом отражении очертания комнаты призрака — хотя Минхо совсем перестал от них прятаться спустя неделю и предпочитал тусоваться с ними.       Только круг призыва ни разу не использовали.       В одну из ночей, где-то на восьмую ночь, Джисон поднял серьезный разговор, когда Феликс, уже клюющий носом, уехал на рассвете.       — Малыш, — он начал тихо и устало, останавливаясь посреди гостиной, где они устроили настоящий бардак со своими рабочими примочками. — Это не может продолжаться вечность, понимаешь? — он переглотнул, чтобы подобрать слова, и продолжил, теребя в руках банку с остатками соли. — Рано или поздно контора задастся вопросом, что не так с этим заданием. Меня могут отстранить, потому что я не справляюсь, и сюда приедут другие гостхантеры. Ты ведь не будешь рад чужакам, правда?       Торшер испуганно и быстро мигнул два раза, и Джисон усмехнулся, глядя в пол.       — Я тоже не хочу, чтобы тебя кто-то тревожил. Но, знаешь, может, так будет лучше?.. Может, я и Феликс чего-то не замечаем, да? Какую-то мелочь, подсказку… Ты не знаешь, как это происходит, но… Это, на самом деле, не так страшно. Мы же с Феликсом просто… Наша работа — установить тип призрака, чтобы передать данные конторе. Она направит сюда специальных людей. Те проведут процесс изгнания… Я, честно, не знаю, как это ощущается — я не умирал, и меня не изгоняли, — но такие, как ты, заблудшие… Они уходят на покой. Ты упокоишься, Минхо. Тебе не придется тут торчать… — Джисон очерчивает рукой пространство и дрожаще выдыхает, — вот так.       Джисон не успевает закончить, как холод прилипает к нему так отчаянно, что до костей добирается. Холод прилипает к нему со спины, и это ни капли не мерзко, но из Джисона будто выбивает воздух осознанием, как Минхо напуган. Как он не хочет, чтобы то, что рассказал ему Джисон, осуществилось.       Джисон хватает себя за запястье, потому что он не может сжать Минхо.       — Малыш, — он шепчет тихо, зная, что его прекрасно слышат. — Так надо. Я не хочу, чтобы тебе было плохо. И Феликс бы этого не хотел, так что, пожалуйста, дай нам подсказку…       Они стоят в мрачной комнате, освещенной только мягким светом торшера на тумбочке, и Джисон слышит собственное глубокое дыхание. И чувствует, как Минхо жмется к нему так сильно, как только может.       И становится очень горько от того, что он даже обнять его не может — этого взъерошенного, потерянного призрака в белой больничной пижаме.       Глаза Джисона расширяются, когда он вскакивает на ноги и переводит ошеломленный взгляд на удивленного Феликса.       — Ликс, — выдыхает он и закапывается руками в волосы. — Мы тупые!       Напарник фыркает.       — В тебе я не сомневался, но я тут причем?       Джисон режет кругами темную кухню, топча подошвами ботинок битое стекло, и заходится осознанием.       — Минхо… А если он, на самом деле, не привязан к этому дому? — Джисон останавливается и смотрит на друга, который медленно поднимается на ноги, сосредоточенно хмурясь. — Что, если на самом деле его место обитания — не здесь?       — А где?       — Не знаю, но… На нем больничная пижама. Это точно что-то медицинское, он бы такое в жизни не носил сам по себе…       Феликс выгибает брови и уточняет:       — Ты уверен?       И Джисон всплескивает руками:       — Ты же видел его комнату! Черт, да ты посмотри на дом! Минхо — фанат всего мимимишного! Помнишь его гардероб? Там все в софт-свитерочках, футболках с дурацкими принтами — малыш, прости, у тебя отличные футболки! — и все такое. Он бы не носил просто белую пижаму.       Феликс молчит какое-то время в раздумьях и хмыкает:       — Это, м-м, хорошее наблюдение. И? — он складывает руки на груди и облокачивается на столешницу. — Хочешь сказать, что его место обитания — какая-то больница? Это же невозможно. Как он попал в дом? Призраки привязаны к своим останкам и…       — Вот именно! — Джисон подпрыгивает. — Здесь не было кости!       На долгие несколько секунд воцаряется тишина, не предвещающая ничего хорошего.       И, наконец, Феликс рычит.       — Джисон, — крылья носа раздуваются в гневе, и Джисон отходит на шаг назад, сглатывая ком в горле. — Почему я узнаю об этом, блять, только сейчас?!       — Я!.. Э-э, я… блять, не знаю, я забыл, и потом… В общем, это же сейчас неважно, окей? Ты можешь прибить меня в любой другой момент после того, как мы решим проблему, да?       Он нервно хихикает, когда Феликс, смерив его хмурым взглядом, проходит мимо, заворачивая на лестницу и поднимаясь на второй этаж, где охотник распахивает дверь в спальню и с порога выдает:       — Минхо, где твои останки?       Тишина. Джисон, приползший следом, окидывает взглядом пространство, кровать с пушистым синим покрывалом и потирает ладони от холода.       Молчание.       — Не так, — он протискивается следом и поправляет: — Минхо, в доме были твои останки? Ты видел их?       Миг-миг — сообщает прикроватный светильник. С губ срывается облегченный выдох.       Феликс, успокоившись, задумчиво чешет нудящую макушку.       — Окей. Ладно, — он садится на кровать и прикусывает большой палец. — Допустим, его место обитания не здесь. Что тогда? Нужно найти это место, верно?       — Верно. Это точно должна быть больница. Мы можем… Давай так, — Джисон хлопает в ладоши, приободрившись от придуманного плана. — Мы знаем имя и возраст. Нужно обзвонить больницы в городе и выяснить, в какой из них находился Ли Минхо. Если он умер в ней — ауч! Минхо, не кидайся! — если он был там, надо просто приехать и что-нибудь найти.       — Проще сказать, чем сделать. Ты когда-нибудь искал улики не в пустой больнице?       — Все бывает в первый раз, — Джисон подмигивает, вытягивая из кармана телефон. — Что ж, у нас с тобой куча времени, чтобы обзвонить десятки больниц по городу. А потом… Блять! Детка! Пожалуйста, отцепись от моей задницы, когда я пытаюсь думать!       И несмотря на свой недовольный тон — Джисон улыбается. Феликс смеется.       Потому что ситуация уже не кажется такой глубокой жопой, а Минхо задорно подмигивает им торшером и игриво щекочет кожу призрачным дыханием.

***

      — Просто, чтоб ты знал, — Джисон, сидящий на корточках, отрывается от пролистывания телефонной книжки — на вопрос, кто пользуется телефонной книжкой в две тысячи двадцать втором, ответ — Минхо, который учтиво скинул им толстый потрепанный том с полки, — встречает вопросительный взгляд Феликса, и ровным тоном сообщает: — прямо сейчас он держит меня за жопу.       Феликс, зеркально сидящий напротив, оторванный от забивания очередного номера в телефон, удивляется:       — Прямо сейчас?       — Ага. Вот прям в эту самую секунду.       Феликс наклоняется вбок, чтобы заглянуть другу за спину — и ожидаемо ничего там не увидеть, — смотрит недолго, моргает и жмет плечами.       — Идите уже в отдельную комнату, голубки.       — А сейчас, — Джисон, игнорируя прямую издевку, переносит вес тела в сторону, — сжимает правую половину, — Феликс недоверчиво следит за покачиваниями друга. — Теперь левую…       — Может, у тебя галлюцинации? Тебе так не хватает его компании, что мерещится всякое. Меня он ни раз… Ай! — Феликс выпучивает глаза и неверяще смотрит в ехидный прищур напротив, и приходит в себя только после тихого смешка, растерянно оглядываясь по сторонам. — А меня за что?!       — А не выпендривайся, — Джисон показывает язык и вздрагивает в плечах. — Детка, хватит! Я правда не могу сосредоточиться, когда ты меня так щупаешь!       — Так? — издевательски тянет Феликс, прикусывая щеку изнутри. — Тебя заводит, что Минхо трогает твою зад…       — Боже, просто заткнись, Феликс. А ты — перестань немедленно. Иначе я никуда не смогу позвонить. Ага, блять, спасибо… Алло! Доброй ночи, простите за поздний звонок…       Обзвон больниц и моргов дал очень противоречивую информацию, говорящую много о человеческом обществе.       Во-первых, очень немногие работники медицинских учреждений готовы вываливать конфиденциальные сведения о своих пациентах — пусть даже они, гипотетически, уже и не могут сказать ничего против. Тем не менее защита «прав потребителей» существует, и Джисон заколебался ломать себе голос и изворачиваться ужом, представляясь то убитым горем братом, то тем, у кого друг пропал, оставив странное сообщение на автоответчике, то, блять, следователем. Феликс пошел дальше: покашливанием занижал и без того низкий бас и играл в плохого полицейского, кто ищет информацию о покойнике и готов — в случае отказа вести сотрудничество с властями — «прибегнуть к мерам. и ордеру».       Схема тупая, но ситуация, в которой они оказались, еще тупее. Так что грех жаловаться.       В обзвоне оказалась еще одна загвоздка: в стране существовал не один единственный Ли Минхо, и несколько моргов подтвердили, что такой у них действительно имеется. Один умер от передоза, второй — подавился, третий — разрыв селезенки. Еще двое на данный момент в реанимации, еще четверо — на реабилитации. Один недавно выписался после отравления.       Один в коме.       Джисон сам не понял, почему зацепился именно за кому, но он что-то почувствовал, и, может, не только он, потому что Феликс замер в напряжении, а лампочки в коридоре беспорядочно заморгали, когда уставшая медсестра во втором часу ночи вздохнула: да, господин следователь, Ли Минхо, три недели назад прибыл без сознания. Уточнить возраст? Двадцать шесть. Да, все это время в коме. Нет, ни разу. Да. Точно. Три недели назад, я вижу по датам. Адрес прописки? Это, э-э, нужно для протокола?.. да-да, я понимаю, конечно, сейчас-сейчас…       Джисон не помнил, когда в последний раз у него так тряслись руки, но он открыл карту на телефоне и задержал дыхание, потому что — да.       Ли Минхо в коме. В четырех кварталах отсюда. И проживает по адресу, где красной точкой горит его — Джисона — геолокация.       Блять.       — Джисон, — выдыхает Феликс, нервно растирая потные ладони по джинсам, а в комнате воздух прыгает температурой от, кажется, плюс десяти до минус десяти. Половицы визжат и ноют, и Джисон хмурится, прощаясь с медсестрой по телефону, и закрывает лицо руками. Потому что — Ли Минхо не мертв.       Минхо не мертв.       И он в истерике носится по дому — в лампочках, что трещат от напряжения, в книгах, валящихся с полок, в мигающей сигналке машины в гараже и в гудящих стенах. Минхо слышал все то же, что и они с Феликсом, и Джисон сглатывает, потому что вот, что с ним не так.       Он не умер. Он застрял.       Среди гостхантеров такие истории проскакивали баснями и очень редкими случаями, потому что сама по себе кома — такая продолжительная — не слишком распространенное явление. То, чем стал Минхо «после смерти» — у них в жаргоне именовалось «проекцией», но такие истории возникали настолько редко, что о них никто и не вспоминал. Так, за пивом иногда обсуждали, что у какого-то гостхантера-пенсионера в девяносто втором году был подобный инцидент.       Удивительное явление. Потому что — обычно — гостхантеры долго не живут по понятным причинам.       Тем не менее — это многое объясняло. И поведение Минхо, и его странности, и даже то, что он не показывал никакой принадлежности к определенному типу призрака. Потому что сам еще — не призрак. Он — покинувший тело дух. Преждевременно. Раньше положенного.       Блядство.       На Джисона валится пробковая доска со стены, но он отмахивается от нее и почти не замечает боли в загривке. Феликс пробивает адрес больницы и смотрит на него, кивая в коридор — на первом этаже звуки вакханалии, крики и скрипы, и — Джисон считает про себя секунды — хлопок двери, ведущей в подвал.       Спрятался. От страха. Как и в самом начале.       — Я звоню Чанбину, — Феликс чеканит слова сталью решимости и смотрит так же — решительно. Джисон кивает. — Пусть натягивает заказчиков по самые гланды. Потому что это полная чернуха — человек еще даже не умер, а они…       — Это черные риелторы, Ликс. Им похуй. У них компании-однодневки, сделать новое юридическое лицо для них — задача на пару дней. Так что, — Джисон вздыхает, поднимаясь с пола, носком ботинка отодвигая скинутый с полок хлам, — пусть не тратит и время и просто отказывается от заказа.       — Я хочу их накрыть.       — Это не наше дело.       — Джисон, — Феликс смотрит из-под нахмуренных бровей и продавливает интонацию. Его голос занижается сам собой, и ему даже прокашливаться для этого не нужно.       Что уж говорить. Феликс многого в жизни добивался своим врожденным тембром.       — Они толкают на черный рынок недвижку — и хуй бы с ней, — но… Ты же понимаешь, — смотрит, — что было бы, если бы мы не узнали?..       Джисон раздраженно выдыхает. Конечно же, он знает. Не дурак.       Черным риелторам все равно, как получить имущество для продажи. Им все равно, у кого ее покупать и кому потом продавать. Насколько это легально, аморально и правильно — хуй они клали и на мораль, и на правильность. Они крутят деньги — и им все равно, как именно.       Джисон понимает, к чему ведет Феликс. Потому что подумал об этом же сам.       Ли Минхо впал в кому. Хер его знает, почему и как — он позже это выяснит, — но про него прочухали черные риелторы. И решили, что Ли Минхо — больше не жилец.       А если и жилец — потому что кома — это не всегда смертный приговор, — то таковым не будет.       Потому что конторам вроде их с Феликсом не привыкать спроваживать души на тот свет. Даже преждевременные.       Это мерзко. Потому что Минхо — не мертвый Минхо — продолжи контора Джисона работу — и он стал бы мертвым.       Потому что души с того света не возвращаются.       — Звони Чанбину, — Джисон на автомате поднимает с пола рамку с фотографией рыжего кота — кажется, это Дуни — и ставит на полку. Поправляет, чтобы стояла ровнее — по памяти — и хмурится. — И передай, чтобы никого сюда не присылал. Никого, блять. Ни одной живой или мертвой души.       — Каламбур.       — Не смешно. Короче, звони. А я…       — Пойдешь к Минхо, понял, — Феликс кивает и утыкается в телефон. И снова смотрит наверх. — А… к какому?       К нашему — думает Джисон.       Потому что Минхо — неважно, где он находится и в каком состоянии существует — жив.       И сейчас он — напуганный — прячется в подвале.       Один.       Без кого-либо.       И Джисону такой расклад не нравится абсолютно.

***

      Джисону не нужны ни термометры, ни фонарики, ни вся прочая рабочая поебота, чтобы знать, где сейчас Минхо. И дело даже не в том, что в подвале могильно-холодно, и не в том, что кожу щек и нос колет влажным кусачим морозом.       А в том, что он его чувствует. Нутром чувствует.       И правда — Джисон заходит в ту самую комнату, куда Минхо убегал в их первые встречи, весь разобиженный и зашуганный — и видит его. Не глазами, не физически.       Просто ему кажется, что он сидит вон там, в углу, забившись за стеллаж с инструментами.       У Джисона сердце екает.       Он закрывает за собой дверь тихо, не включая свет — Минхо его не включил, значит, и он не будет, — и на ощупь пробирается к тому столу, заляпанному краской и клеем. Садится сверху, вяло качая ногами, и выдыхает через нос.       — Минхо.       Тишина.       Джисон вздыхает. Надо как-то подобрать слова.       Это трудно.       — Тебе страшно? — спрашивает и сам же усмехается через секунду, потому что: — блять, да что я спрашиваю… Эй. Хо. Малыш.       Тишина.       — Эй, не вешай нос, ладно? — Джисон трет ладони, чтобы согреть немеющие кончики пальцев, потому что температура опустилась, наверное, ниже минус десяти точно — Минхо ни разу не создавал вокруг себя такую мерзлоту, даже когда обиделся на круг призыва, и это дает Джисону понять, насколько Минхо расстроен и боится.       Действительно — очень неприятная ситуация: заплутать между двумя мирами в образе бестелесной проекции и с риском вылететь из жизни к чертовой матери с подачи гостхантеров. Так себе перспективка.       Может, Минхо вообще не помнит своей жизни — или, как минимум, той своей части, как он оказался тут, в этом доме — и Джисону становится горько и обидно за него.       Умереть, даже не поняв причины, зная, что умирать ты был не должен — пиздец как несправедливо.       И пакостно.       И они вдвоем — Джисон и Феликс — единственные на всем белом свете, от кого зависит, сможет ли Минхо еще хоть раз в жизни открыть глаза.       — Это поправимо, слышишь? — Джисон облизывает губы и смотрит перед собой: глаза привыкли к темноте, а сквозь дверные щели просачивается тусклый свет от голой подвальной лампочки, и он может видеть расплывчатые очертания предметов. В голову заскакивает мысль, что, будь он на любом другом задании, в любом другом доме — ситуация была бы фатальной: он один, без мало-мальской защиты, в комнате с призраком.       Но Минхо — не призрак. Он не мертв. И это — Минхо.       Это вообще меняет все на свете.       — Я не знаю, как это исправить, но мы это сделаем, понимаешь? — ему хочется улыбнуться, потому что улыбка — это про поддержку, про подбадривание, и она заразительна, и, может, Минхо хоть чуть-чуть улыбнется. — Ты не первый застрявший в истории, и, не знаю, ну, должен же быть способ… тем более, знаешь, куча историй есть! Вот был человек в коме полгода — а потом, оп! И очнулся. И… Хо, я поеду в больницу, поговорю с врачами, найду твоих родственников… У тебя ведь были коты, верно? Их ведь кто-то забрал? Может, мама? Если так — значит, ты не один, и за тобой приглядывают, тебя леч-       Джисон дергается от прилетевшей в него отвертки и шипит — попала острием прям в голень. Он не видит ее на полу, поэтому не может поднять по привычке, но Минхо капризничает, расстроенный — и оно понятно.       Может, он вообще никого сейчас видеть не хочет.       Даже Джисона.       Джисон подтягивает к себе ногу и трет место ушиба. Вздыхает.       — Ладно, — поправляет штанину и спрыгивает со стола. Мнется пару секунд и подходит к двери. Оборачивается, чтобы ничего не увидеть. — Я поеду в больницу. К тебе. Выясню, что произошло. Потом поеду в контору. Разнесу Чанбину кабинет на эмоциях. И потом приеду сюда, к тебе. И, когда я приеду, встреть меня, хорошо?       Джисону не отвечают. Ни лампочкой, ни поскрипыванием полов.       Ему кажется, что Минхо сворачивается комочком за дальним стеллажом в углу, прячет лицо в коленях и хочет побыть один.       Джисон выходит из комнаты с гулким разочарованием, что он не может обнять его за плечи. Пока.       Пока не может.

***

      — Черт. Я правда не знал, — Чанбин тяжело вздыхает — вымотанный работой и форс-мажорными историями — и откидывается на спинку кресла.       Джисон злится. На Чанбина, на ебаный отдел проверок, которые какого-то хуя пропустили к ним в заказы чернушников, на себя, что вовремя не понял, и на всю ситуацию в целом.       И на врачей.       В больнице было так же, как и во всех больницах. Светло-бежевые стены, стерильный кафельный пол. Медики в белых халатах, снующие потерянные больные по коридорам. Кто-то говорил по телефону, кто-то общался с медсестрами, кто-то искал столовую.       Кого-то катили на каталках.       Джисона передернуло от мысли, что Минхо так же везли на каталке. Обездвиженного и без сознания.       Впустили его не сразу. На ресепшене дали от ворот поворот грубо и похуистично, мол, не родственник — валите нахер. Даже отказались называть номер палаты. А Джисон в игру со следователем играть не мог — доказывать нечем, потому что ни документов, ни значков — и ему не оставалось ничего, кроме как прибегнуть к старому-доброму способу.       Скандалу.       Собравшийся персонал фыркал и орался с ним, но Джисону драть связки не в первой: во-первых, он часто орет на работе, во-вторых — он вокалом занимался, так что перекричать тетку в белом переднике ему труда не составит.       Его пытался вышвырнуть охранник, но Джисон вжился в роль, и истерить — его призвание по жизни.       Его впустили на минуту. На одну блядскую минуту разрешили зайти в палату, где из мебели — вот эта непонятная больничная кровать с механизмами поднятия спинки, тумбочка больничного белого цвета и фикус в углу.       На тумбочке — цветы в вазе, семейная фотография и записка.       К Минхо приходили. Джисону от этого выдохнулось облегченно.       Но вид самого Минхо облегчения не принес.       Бледный, бездвижный и будто мертвый. В носу — вот эти трубки, которые просовывают, чтобы дышать, и хер его знает, Джисон без понятия, насколько глубоко они уходят и насколько они неудобны. Он может только надеяться, что Минхо они не приносят дискомфорта, потому что тут — его тело, а не он сам.       Он сам — Джисону тоскливо об этом думать — сидит в пустом доме, в страхе и в отчаянии, потому что ничего не может сделать.       Запертый и потерянный.       Все потусторонние сущности — любые призраки, любые полтергейсты всех цветов и форм — по мышлению что двухлетки. Они опираются на инстинкты, поэтому и реакции у них — базовые. Страх, агрессия, капризы, печаль — все это очень простые эмоции, ответ на внешние раздражители.       Но у Минхо была и привязанность. И Джисону надо было догадаться с самого начала, что Минхо — не просто какой-то призрак.       Но он не догадался.       Тем не менее — он нашел тело. И правда, согласно эпикризу, Ли Минхо прибыл в больницу около трех недель назад, без сознания и с переломом бедра. Причина — ничего супер-удивительного — авария. Внутренние органы не повреждены, но черепно-мозговая, сильное сотрясение. По скомканным рассказам врачей на отъебись — поэтому и не просыпается.       Джисон спросил прямо: какие шансы.       Нормальные.       И хуй пойми, что это значит.       Выпроводили его без почестей и чуть ли не пинками, но Джисон увидел все то, что хотел увидеть.       Минхо — тот самый, его Минхо — в больнице. За ним ухаживают, его навещают.       Значит, все будет в порядке.       Будет же?       Джисон, если честно, не знает.       Поэтому сидит перед Чанбином — его начальником — со сложенными руками на груди, понурый и хмурый.       — Черт, — повторяет Чанбин и трет переносицу. — Это херово. Очень херово.       — Это не просто херово, Бин, — Джисон усмехается. — Это пиздец как плохо. Мы чуть человека не угробили, понимаешь? Живого, блять, человека.       — Ну, я бы так не сказал, конечно…       — А я — сказал, — рявкает. И добавляет тише. — Минхо жив. Да, в коме, но жив. Понимаешь? Его никто не хоронил, его ждет семья, к нему ходят и цветы носят, письма оставляют, чтобы он прочитал, когда очнется и… И все вот это. А мы — мы собирались его изгнать. Спровадить на тот свет без шанса вернуться. Просто, блять, убить его собственноручно, Бин! И почему?! Потому что блядины в нашей конторе не могут глаза разлепить и проверить данные?! Какого черта, Бин?!       Чанбин молчит и не отвечает, а Джисону начинает не хватать воздуха — от злости, обиды и несправедливости. Он понимает, что кричит на начальника, но остановиться не может, пусть даже и с поправкой на то, что начальник — его старый добрый друг, который не выпнет его восвояси за фривольность.       Но он кричит, потому что не выкричал весь тот страх, который засел в нем с того момента, как он узнал, что они с Феликсом могли натворить.       Что Джисон мог натворить.       Он мог убить Минхо. Не сам. Косвенно. Но убить.       Лишить Минхо его шанса проснуться.       От этого на Джисона наползает панический страх пережитого. Он чуть не совершил ошибку. Если бы сдался и не разобрался, отступил, оставил работу другим — все привело бы к одному результату.       Летальному и страшному.       От этого плечи передергивает.       — Так нельзя, Бин, — Джисон выдыхает рвано. — Это мерзко. Мы и раньше не работали с черными риелторами, потому что от них всегда проблемы, и работают они — чаще всего — нелегально и, блять, откровенно мерзко, потому что — вспомни сам! — та история с бабкой…       — Это была ошибка, я знаю.       — Они убили бабку, Чанбин! — Джисона подбрасывает на стуле, и он весь дергается. — Блять, мы чуть не оказались в дерьме по самое не балуй, они же-       — Технически, — Чанбин поднимает палец вверх, — они ее не убили. Они просто… не вызвали скорую.       — Чанбин, — Джисон хмурится. — Это убийство. Бездействие в смертельной для человека ситуации — это убийство. И ты сам это понимаешь.       Чанбин вздыхает. Откидывается на спинку кресла и немного прокручивается.       — И что ты предлагаешь делать? — выгибает брови. — Хорошо, контракт расторгнем, не проблема. Выплатим им компенсацию за отказ. Дальше-то что?       — Не знаю. Полиция?       — Сдурел? — усмехается. — Сони, очнись, какая полиция? Нас и так не очень любят — спасибо, что вообще глаза закрывают, а то бы налоговые…       — Налоговые? На-ло-го-вы-е?! Чанбин, блять, они пытаются убить парня, чтобы толкнуть его дом на рынке поприбыльнее, какие, к херовой матери, налоговые?!       Чанбин молчит. Смотрит хмуро. У Джисона больше нет ни малейшего желания разводить с ним демагогию, потому что — очевидно — у них с Чанбином немного разные взгляды на вещи. Поэтому Джисон встает, подхватывает куртку со стула и натягивает ее на ходу к двери.       — Ты очень много для гостхантера рассуждаешь на тему жизни и смерти, Джисон.       Джисон оборачивается через плечо, сжимая круглую гладкую ручку.       — Именно потому, что я гостхантер, — проворачивает ее, открывая дверь, — я столько и рассуждаю.

***

      Феликс написал короткое сообщение с вопросом «как?».       Джисон, сидя за рулем своего служебного фургона, не нашел в себе больше сил для того, что ответить эмодзи «окея».       Он подъехал к дому уже двадцать минут назад, но никак не находил в себе сил для того, чтобы выйти из фургона. Выйти — и зайти в дом, в котором проводил почти каждую ночь на протяжении трех недель.       Не зная, встретят ли его так же, как встречали каждый день до этого.       От мыслей тяжело. От усталости, от раздражения, от страхов, что что-то пойдет не так — или банально не получится — от всего тяжело.       От мысли, что Минхо — тот, которого он оставил в холодном подвале — не выйдет к нему, тяжело.       Он вздыхает и падает лбом на руль. Сглатывает, выравнивая дыхание. И считает до десяти, давая себе фору, чтобы встать с сидения.       Рука рефлекторно дергается к сумке с рабочей экипировкой, но он одергивает ее, пряча в карман и сжимая ключи от дома.       Это не его работа. Минхо — не его работа.       Потому что Минхо не умер. И Джисону нет нужды его изгонять.       Поэтому он сглатывает, проворачивая ключ в замке, и открывает дверь.       В гостиной горит лампочка. Джисон знает, что Феликс всегда выключает свет — привычка.       Снова считает — в этот раз до трех — и проходит на кухню. Находит в том бедламе, который возник несколько часов назад, свою желтую кружку, наливает в нее воды — потом думает, осматривается, открывает шкафчики — одна дверка почти сорвана с петель, и Джисон подсознательно делает в уме пометку забрать ту отвертку, которую в него швырнул Минхо в подвале — и выискивает глазами чайные пакетики на полке.       Расчищает место и втыкает чайник в розетку. Заливает воду. Жмет на кнопку.       Холод подкрадывается к нему медленно — не кусачий, прохладно-приятный — со спины, и Джисон разрывает упаковку чая, закидывая пакетик в кружку.       Холод подныривает ему под ворот и жмется до предельного доверчиво.       — Все хорошо, — на автомате отвечает Джисон, и лампочка в гостиной моргает два раза. Поэтому он поясняет: — все правда хорошо, Хо. Я съездил к Чанбину. Контракт отменят, и никто сюда не придет, кроме меня или Феликса. Если… если ты, конечно, хочешь, чтобы мы приходили.       Какое-то время ничего не происходит. Джисону даже кажется, что он остался на кухне один, потому что шею ему перестало холодить, а единственные звуки во всем доме — это бурление воды в чайнике и скрежет стекла под подошвами. Но потом он заливает в кружку кипяток — когда кнопка дернулась в исходное положение — поворачивается, дуя в горячую воду, чтобы поскорее остыло, и замирает.       Потому что перед ним стоит Минхо.       Молчащий, бледный и в той самой больничной пижаме, в которой он видел его полтора часа назад. Безжизненный и почти прозрачный.       Но материальный. Видимый. И смотрящий в ответ.       Джисон замирает в глупой позе — с вытянутыми трубочкой губами, поднеся чашку ко рту, и смотрящий исподлобья. А Минхо — ровный, с опущенными руками — стоит напротив.       Так и смотрят друг на друга.       И у Джисона нет другой реакции, кроме как аккуратно, полушепотом спросить:       — Малыш?..       Сначала ничего не происходит. А потом — через две, пять, десять секунд — Минхо куксится, морщится, и Джисон понимает с ужасом:       Минхо хочет плакать. Хочет — но не может. Потому что не живой.       Но эмоции его, душа его — живая.       И она чувствует. Как и все остальные люди в мире.       Как и сам Джисон.       Он, сам не анализируя и не понимая свои действия, спешно ставит чашку на стол, подходит близко и смотрит, тянет руки, хочет прикоснуться — и пролетает ими насквозь. Пальцы, которыми он хотел сжать ледяные мертвенно-бледные щеки — проваливаются сквозь видимую текстуру, и Минхо корчится и жмурится еще сильнее, еще горче, и Джисон сам чувствует, как ему поперек горла ком встает.       Поэтому он собирается, выдыхает, ставит руки в такое положение, будто он правда может к нему прикоснуться, будто правда может стиснуть его лицо объятиями ладоней, и шепчет в беззвучие:       — Все будет хорошо, милый, — он дергает пальцами, будто гладит чужие щеки, хоть он и чувствует лишь пустоту и холод, обволакивающий кожу. Продолжает гладить воздух, пригибается ближе — и шепчет: — все правда будет хорошо, Минхо. Ты проснешься, ты точно проснешься, и вернешься домой, обнимешь маму, погладишь своих котов и…       Он стопорится, потому что Минхо делает странное движение — будто хлюпает носом — склоняет голову ниже, из-за чего пальцы Джисона проваливаются в его холодную сущность, и медленно, очень медленно — будто сквозь толщу воды — поднимает свои руки, накрывая ими кисти Джисона.       Да. Вот теперь плакать хочется и Джисону.       Но он этого не делает. Потому что Минхо — потерянный. Во всех смыслах. В мирах, в себе, в своих мыслях — какими бы они ни были у проекций в астрале. А Джисон тот, кто твердо чувствует почву под ногами, который чувствует себя и свое тело — и он не имеет права проявлять слабость.       По крайней мере сейчас и здесь.       Поэтому он только улыбается, рефлекторно пытается приподнять чужое лицо — конечно же, не получается, пальцы просто проваливаются сквозь, и Джисон видит собственные руки в чужой проекции — но все равно приподнимает уголки губ и вздергивает брови, пытаясь заглянуть в глаза.       И говорит:       — Эй, Хо, — пытается столкнуться взглядом, но Минхо жмурится, а когда открывает глаза — смотрит будто сквозь. — Хо, посмотришь со мной сериал? Я начал смотреть кое-что интересное. Пойдешь со мной в гостиную, да? Я включу. И посплю у тебя дома, если ты не против. Возьму плед и посплю на диване. Сейчас, наверное, часа четыре утра, мне бы поспать немного, а ты побудешь рядом, хорошо? Просто побудешь рядышком. Я оставлю тебе телек потише, так что сможешь смотреть без меня, если захочешь, да? Эй, не расстраивайся. Все намного лучше, чем могло бы быть! — смеется. — Ты не мертв, Минхо. И таким не будешь. А пока что — пока я не придумаю, что нам делать — пойдем в гостиную. Тут такой бардак, смотри, как ты набедокурил… Все в стеклах, жесть. Ничего. Приберемся. Может, завтра? Я уберу, а ты чашки мне покидаешь, да? Только не попади в голову, хорошо? Как я буду, с сотрясом этим…       И, может, Джисону только кажется — может, он слишком этого хочет, поэтому ему просто мерещится — но Минхо поднимает на него глаза и, прежде чем растаять в воздухе — смотрит прямо.       Осмысленно. Тепло.       Когда он исчезает, Джисон опускает руки. Чувствует дрожь в холодных подушечках пальцев, на автомате подхватывает чашку со стола, шуршит ботинками по разбитому стеклу и идет в гостиную.       Туда, где мигает лампочка и включается телек.

***

      У Джисона в жизни не много привычек, если честно. Или он просто их не замечал, или они и правда отсутствовали, но он не мог сказать, что у него есть прям привычки. Ну, да, он часто трясет ногой, или часто оглядывается по сторонам — потому что работа приучила держать ухо востро и реагировать на любой шорох. Ладно, еще можно сказать о том, что он часто использует одни и те же словечки — но это, наверное, можно отнести к «словам-паразитам», а каких-то прям привычек, типа как класть предметы в одном и том же порядке, у него не было.       Но привычки вырабатываются со временем, и Джисон понял, что обрастает ими с каждым днем все больше и больше.       Привычкой стало выворачивать руль фургона по одному и тому же маршруту. Привычка — теребить ключи в кармане на подходе к входной двери. Привычка — заглядывать в окно, чтобы посмотреть, горит ли лампочка, потому что горящая лампочка в пустом доме означает только одно.       Минхо его ждет.       Джисон понимал, что ездить к нему каждую ночь у него нет ни необходимости, ни обязанности, ни профита, но тем не менее, даже лежа у себя в кровати, он вздыхал, понимая, что не может уснуть, и вставал, одевался в первое попавшееся, подхватывал ключи и ехал по изученному маршруту без каких-либо навигаторов.       И так — почти два месяца.       Каждую ночь — кроме тех, что он работал — он приезжал в пустой дом, который, на самом деле, никогда не был пустым.       Джисон правда в нем убрался.       Вымел осколки, поменял разбитые лампочки. Навел ревизию на полках, выкинул то просроченное из холодильника и с полок, что не успели прибрать родственники. Починил ту дверцу у шкафчика, матерясь, когда винтик отвалился и укатился куда-то в сторону, и Минхо где-то рядом бродил по кухне, перемигиваясь лампочками — тоже искал отскочившую деталь.       Джисон даже часть вещей своих притащил, ну, чтобы удобнее было. Притарабанил пару комплектов домашней комфортной одежды, треников и шорт, футболок старых, носки теплые — потому что, ну, обогреватели явно проигрывали Минхо и его температурным повадкам, — и даже свои совсем личные вещи, типа ноутбука, в котором работал по документации (да, гостхантеры тоже утонули в мире электронной бюрократии с экселевскими табличками и доками) — тоже перевез в дом Минхо.       Джисон привык по вечерам заваривать себе чай — закупил свой любимый, сразу несколько пачек — ставить желтую кружку на кофейный столик в гостиной и забираться с ногами на диван, чтобы под фоновую белиберду с телека заполнять свои отчеты, напялив компьютерные очки.       С Минхо ему жилось просто и спокойно. Да, температура в доме не жаловала радушием, но в общем и целом Минхо не капризничал, не швырялся предметами, только так, иногда, по старым привычкам и в раздоре настроения смахивал с полок книги, и то — играючи.       В основном — кружился где-то вокруг Джисона, под воротник ему дул, за щиколотки щипал. Иногда — когда настрой нападал — игрался с ним по-всякому. Или мог попугать немножко — не всерьез, ребячески, материализоваться на пару секунд в углу, например, когда Джисон отливал, и тот взвизгивал смешно, из-за чего струя сбивалась, и Джисон бубнил себе маты под нос, протирая туалетной бумагой ободок унитаза, и он уверен — будь у Минхо голос, он бы гадостно хихикал, убегая по коридору.       А еще он мог прийти к нему среди ночи, и Джисон, только начинающий впадать в дрему, чувствовал прикосновение холода к волосам, лицу и запястьям.       Холод не обжигал Джисона. Он был ласковым, как ветер в первой половине сентября. Под него даже спалось лучше.       Иногда наведывался и Феликс. Тогда они с Джисоном пили пиво на прибранной светлой кухне, и они шутили, обсуждая работу или сплетни внутри конторы, и Феликс жаловался, что ему опять пришлось ехать на другой конец города, тратить два часа на дорогу в пробках, когда работы — на десять минут. Зашуганная Тень даже не пыталась ему угрожать.       Ее быстро отправили на покой.       В этот момент Минхо куда-то пропадал, и Джисон давно понял, что нахер ему не нужны никакие градусники, никакие приборы, чтобы его найти — потому что, когда Минхо расстраивался, он уходил в одно единственное место. В ту самую комнату в подвале. И Джисон сидел там с ним, по привычке забравшись попой на стол, болтал ногами и болтал о всякой всячине, типа того, как подскочили цены на бензин, или как сегодня в супермаркете ему отдавили ноги тележкой.       Или о том, что все будет хорошо.       Джисон уверен — Минхо все еще страшно. Он потерянный, потерявшийся, сам себя не осознающий — но чувствующий, очень многое чувствующий, и хер его знает, как в потустороннем мире устроено это, но, наверное, у него тоже есть тревоги, и эмоции свои — он же как-то их чувствует? Он ведь как-то живет?       Минхо часто хотел плакать. Хотел, но не мог. И Джисон неизменно уводил его в гостиную, включал телевизор или — просто молча — сидел на диване, включив какой-то плейлист через колонку, которую нашел в одной из спален.       Это помогало.       Мороз превращался в текучую прохладу, заполонял комнату ровным слоем, и иногда Минхо материализовался — видимо, хотел хоть каким-то образом сказать «спасибо». И Джисон тогда улыбался ему так открыто, подбадривающе, как только мог — мол, видишь, все хорошо.       Ты молодец. И ты прекрасно справляешься.       А однажды позвонил Чанбин. Джисон делал пасту на кухне, пока на втором этаже Минхо двигал мебель — ну, приспичило ему чуть-чуть покошмариться, по своим астральным инстинктам — и Джисон убавил громкость подкаста про ящериц, который слушал через колонку, и поставил на громкую связь, помешивая макароны.       — Как с работой? — издалека начал Чанбин, и Джисон фыркнул, потому что — кому он, блин, отчеты отправляет, ну?       — Тебе вообще не интересно, что я тебе отправляю, да? Ты хоть файлы приличия ради открываешь или так, сразу в корзину?       — Не ерничай. Я, вообще-то, по делу.       — Какому делу?       — Как там твой больной?       Джисон смухортился, снимая телефон с громкой связи и прикладывая к уху. На всякий случай. Потому что, ну, снова сидеть в подвале ему не хотелось бы.       — Кажется, решил перепланировку в маленькой спальне сделать, — Джисон отрывает телефон от уха и прислушивается: по потолку что-то скрежещет. — Да. Комод двигает. А что?       — Ты по звуку определяешь, что он делает?       — Ну да. Понятно же. Ну?       Чанбин на какое-то время замолчал. Потом вздохнул протяжно, будто хотел что-то сказать, но проглотил, и прочистил горло.       — Короче. Пришел ко мне один человек — странный, но умный, подлюга, — хотел к нам в контору. И как-то слово за слово…       — Мы же новеньких не берем…       — Да. Но он хочет. И говорит, что шарит за призраков. И, — Чанбин делает паузу, — проекции.       Джисон молчит. Медленно помешивает макароны в воде, не замечая, что они уже разбухли.       — Что именно?       — Из опыта работы у него не особо много, но есть один интересный момент. Слышал про инцидент с семьей утонувшей? Прошлым летом. Попали на встречку. С моста сорвались.       — Ну.       — Девочка выжила.       — Ну.       — В коме полгода была.       Джисон замирает с поварешкой в руках. Чанбин многозначительно молчит.       — Что еще сказал?       — Что он, — Чанбин довольно улыбается, будто одолжение делает — это слышно в его интонации. Джисон думает, что может проглотить такую наглость, если ему, блять, договорят предложение до конца. И Чанбин договаривает, — сам ее с того света и вытащил.       Гр-р-рх — над головой Джисона. Прислушивается. Шкаф зачем-то двигает.       — Как? — переспрашивает и матерится под нос, замечая состояние макарон. Зажимает телефон плечом и выключает конфорку, спешно сливая макароны в дуршлаг. Все равно разварились в кашу какую-то.       — Соединил проекцию с телом. Как — не уточнил. Я решил, что, если тебя это интересует…       — Блять, ты знаешь, что да.       — То ты сам у него спросишь, — Чанбин хмыкает. — Так что я его взял. А ты — тащи свой зад в офис. Завтра. К десяти утра.       — Это…       — Это не рано, Джисон, — перебивает, и прежде, чем Джисон успевает послать его подальше, хмыкает. — Для спасения твоего ненаглядного — это не рано. Жду завтра в десять. Не опаздывай. Доброй ночи.       И вешает трубку.       Джисон остается на кухне с дуршлагом расползшейся пасты в руках, с подкастом про ящериц на фоне и с подтекающим со спины холодком.       Который точно все слышал с лестницы.

***

      Если говорить о том, верил ли Джисон в Бога — то тут больше нет, чем да. Даже несмотря на специфику его профессии.       Джисон наглядно увидел ту сторону мира, которая всегда изнанкой обтекала привычные будни. Он увидел столько всего, разного и пугающего, что пугаться, в принципе, и перестал.       Но ему было до чертиков страшно другое.       Говорить Минхо о том, что нужно поехать в больницу.       Он навещал его — физического Минхо, того, который лежит без движения в больнице — примерно раз в пару недель. Заходил, вопреки бурчанию персонала, которые к нему привыкли. Несколько раз едва не столкнулся с кем-то, кто тоже навещал Минхо.       Один раз Джисон не вовремя открыл дверь и услышал, как над его кроватью плачет женщина. Джисон сразу понял — мама.       Почему-то в этот момент ему стало очень стыдно. Он живет бок о бок с ее сыном, видит его, чувствует его присутствие, шугается от него в коридорах, когда он начинает буянить и — Господи, наверное, где-то глубоко внутри себя гаденько хихикать — и даже не может ей об этом сказать.       Что ее сын здесь, в этом мире. Смотрит сериалы, аниме, недавно вот с колонкой игрался, включая радио и выбирая те волны, которые ему нравятся (Минхо, оказывается, очень нравится хип-хоп). Не ест, правда, но всегда с интересом крутится поблизости, когда Джисон готовит что-то простое и незамысловатое, даже простые бутерброды.       Что он перед сном чувствует его прикосновение к своим волосам, засыпая на диване — в спальне слишком холодно; наверное, температура там побеждает все обогреватели, потому что это было то место, где Минхо проводил больше всего времени — и сжимает в руках плед, потому что ему так хочется прикоснуться в ответ, дать понять, что он рядом.       Но не может.       И сказать плачущей женщине об этом не может.       Джисона это перевернуло внутренне. И приехал он домой — к Минхо — в смутных чувствах.       Минхо сразу это почувствовал, вопросительно мигнув лампочкой.       Джисон тогда отмахнулся — мол, все в порядке, потому что, ну правда, не говорить же ему об его плачущей матери — но Минхо все равно всю ночь просидел где-то рядом с ним, пока он ворочался, смотрел тупорылые видео на ютубе, чтобы отвлечься, и вздыхал в потолок.       Минхо любит трогать его запястья. Так, как может. Мягкой прохладой, мурашками, дуновением воздуха.       Джисон улыбается, когда видит у себя мурашки со вставшими волосками. Как доказательство, как отпечаток: Минхо здесь. И он до него дотронулся. Пусть Джисон этого и не почувствовал так, как чувствуют касания.       И все-таки Джисон про себя молился. Молился, чтобы все получилось, когда сел в фургон, завел двигатель и улыбнулся в зеркало заднего вида под лобовым стеклом. Не себе. Минхо. Который — непонятно, где точно — но точно сидел в этом же фургоне.       Он привез его в больницу.       Медсестра ежилась в палате и жаловалась на то, что топят плохо, а Джисон попросил у нее десять минут, мол, поговорить ему нужно, наболело, пожалуйста, дайте с другом увидеться. Она фыркала, говорила, что не положено оставлять так надолго посетителей с человеком в коме, но Джисон выдавил из себя все, что мог, весь свой артистизм, все свои надежды — и его оставили. Со вздохом, но оставили.       Его — и Минхо.       В палате клуб пара изо рта вылетал, потому что — очевидно — Минхо в жутком страхе. Оно и понятно: смотреть на самого себя, обездвиженного, мертвенно-бледного, под равномерный писк аппаратур, как минимум, обескураживающе, если не ужасающе.       Но Джисон переборол собственную нервозность и сделал все, что ему сказали сделать. Даже самые, как ему казалось, глупые пункты. Вплоть до того, чтобы спеть колыбельную.       Нихера не получилось.       Никакого чуда, никакого Божьего пробуждения. Минхо не открыл глаза, а потом в палате захлопали двери и окна, и прибежала перепуганная медсестра, вытурила Джисона, наорала на него, мол, убить хотел больного — а Джисон даже не слушал. Просто шел, сжимая кулаки и смаргивая слезы собственного разочарования и беспомощности, понимая, что сейчас так нельзя. Он не может прогнуться.       Не тогда, когда он везет Минхо обратно домой, где он снова убежит в подвал, чтобы снова не заплакать.       Врачи разводили руками. Не просыпается.       Просто не просыпается.       Спит мертвым сном.       После этого состояние Минхо ухудшилось. Он стал реже буянить, реже выползать куда-то из комнат. Даже Джисона перестал встречать — не моргал лампочками в приветствии, как делал это раньше, и не ошивался рядом во время готовки.       Почти все время сидел в подвале. Иногда кидался предметами — Джисон сидел наверху и слушал, как инструменты и ненужное барахло врезается в стены.       И с Джисоном он стал меньше времени проводить.       Джисон послал Чанбина нахуй. Проревелся по телефону, сидя в фургоне, сыпля проклятиями и пожеланиями ста хуев в жопу этому хуеву экстрасенсу, который насоветовал дурацкой неработающей хуйни. Словил истерику, выпаливал все, что думал, даже не фильтруя, пока Чанбин молчал по ту сторону связи, и повторял:       — Что я скажу Минхо? — хлюпал, шмыгал, плакал, матерился и хрипел. — Что все останется так? Что он останется таким? Что его придется изгнать? Что мне сказать ему? Что я не справился и уеду? Что оставлю его одного в пустом доме? Брошу его в подвале, где он даже поплакать не может? Что, блять, я скажу ему, Чанбин?!       Чанбин не отвечал. Только слушал. И Джисон сам сбросил трубку, ревя на руле, как подросток в пике своего пубертата, и только спустя какое-то время высморкался в салфетку, зачесал волосы пальцами, оглядел себя в зеркало заднего вида — опухшего и отчаявшегося, и так смешно стало от абсурда.       Слабак. Дубина. Конченый.       Посягнулся на то, что не по зубам. Наобещал с три короба, а по факту — нихуя с горбиком. Только потраченное время и нервы.       Не свои. Минхо. Свои-то похер.       Когда он зашел в дом, свет нигде не горел. На первом этаже было не холодно. Минхо давно не поднимался из подвала.       У Джисона не было сил к нему спускаться. И дело не в силах.       У него не было слов, которые он мог бы ему сказать.       Отчеты и чай — в пизду. Джисон решил, что Чанбин все равно их не смотрит, поэтому к черту ноутбук, к черту кружку желтую — все к черту.       Ему просто нужно полежать.       И он уснул на диване — прям как и рухнул. В куртке, в ботинках, в неудобной скомканной позе, даже пледом не накрывшись.       И только под утро открыл сухие запекшиеся веки. И Минхо стоял перед ним. Полупрозрачный и грустный — но стоял.       Впервые за долгое время.       Джисон моргнул — и Минхо пропал. Заскрипел половицами в коридоре и затих.       И Джисон, шмыгнув заспанным набитым носом, вдруг понял одну вещь.       Он все это так не оставит.

***

      Честно — он не успел ничего придумать. Ни плана, ни информации найти не успел — ничегошеньки.       Просто утром, когда он пил кофе, который встал поперек глотки, ему позвонили — с номера, который Джисон точно помнил — и сказали:       — Хан Джисон? Вы друг Ли Минхо? Он очнулся. Да. Вчера ночью. Он все еще не в стабильном состоянии, посещения закрыты, за ним наблюдает врач. Увидеть? А вы не будете снова хлопать дверьми, ха-ха?.. Да что вы… Что вы плачете, Джисон? Все же хорошо, вы радуйтесь лучше! Он очнулся. Знаете, приезжайте завтра. На пару минут вас пропустим. Но пару минут, поняли? Не больше!       Джисон почти упал с лестницы, когда бежал в подвал — проверить. Почти сбил бедром стул, когда несся на кухню. Почти врезался в дверь, настежь распахивая ее на втором этаже.       Джисон плакал в трубку Феликсу в по-настоящему пустом доме.       Который — совсем скоро — снова будет жить.       Джисон не понял, зачем, но он купил цветы — такие же, как стояли у него в вазе. Проглатывал выскакивающее из груди сердце, идя по больничным коридорам, и то ли звук шагов разбивался эхом от стен, то ли пульс так стучал в висках — но ему открыли дверь, и он замер в проходе, встречаясь взглядом.       Господи, как он плакал.       Минхо мало что понимал — сначала и вовсе его не узнал, не знал, как себя вести, да и сам весь слабый, еле живой. А потом вдруг — шепотом — спросил:       — Сони?       И Джисон заревел еще сильнее, уродливо, с надрывом, стискивая его руку так, что, наверное, им обоим было больно.       Минхо — наконец-то — заплакал. Без звука и истерик. Просто плакал и улыбался, еле ощутимо сжимая его руку в ответ.       Он застрял в больнице еще на месяц, потому что реабилитация. И каждый день — в течение этих трех недель — Джисон привозил ему цветы и писал записки.       Однажды и вовсе не нашелся, что ответить, и только послал его в жопу, держа за руку, потому что Минхо — слабым, но ехидным голосом — сказал:       — Мама вчера спросила, что за молодой человек оставляет мне записки на тумбочке. Я сказал, что тайный поклонник.       Джисон отсмеялся смущенно — тайный такой, ага. Прям конспирируется.       С выписки его забирала семья — Джисон решил не вмешиваться, да и Минхо попросил его приехать потом, отдельно, когда все семейные раздраи улягутся. Потому что мама так похудела за эти месяцы — смотреть страшно. Джисон все понимал.       Ему было очень странно не открывать дверь своим ключом — он отдал его Минхо — а ждать, пока ему откроют дверь. Но это по-своему приятно. Восхитительно. Невероятно.       Знать, что тебе откроют дверь.       Знать, что тебе сожмут руку, сажая за стол на кухне, чтобы накормить не разваренной пастой.       Чесать котов за ухом и помогать чистить лоток, потому что Минхо еще не прошел полную реабилитацию — мышцы частично атрофировались, приходится заморачиваться всеми этими упражнениями и массажами.       Джисону делать массаж ног — на удивление — очень нравится. Может, дело в том, что он так понимает, что помогает Минхо.       Может, он просто наслаждается тем, что — наконец-то — чувствует тепло его тела, мягкость или шероховатость его кожи. Чувствует запах его волос. Слышит его голос.       Слышит, как он смеется. Как же красиво Минхо смеется.       Феликс тоже приехал, как смог, и как же они с Минхо обнимались в коридоре. Казалось бы — ну, не то чтобы времени много вместе проводили, или прям друзьями какими-то были, но Феликс показывал ему затылок и смеялся — вот прямо сюда, представляешь? Со всей дури! — и Минхо растерянно моргал, открыв рот, и краснел от ушей к шее, и мямлил извинения сбивчивые, тянулся руками к его затылку, потому что — правда — не помнит, вообще мало что помнит.       Но он узнал Феликса. Вспомнил его. И обрадовался.       А Джисон как радовался.       И как радовался, когда Минхо предложил ему остаться на ночь. Как заваривал ему чай — в той самой покоцаной желтой кружке, из тех любимых джисоновых пакетиков. И как радовался, когда они смотрели вместе телек, и Минхо наконец-то говорил все, что думает, даже то, что сериал — говнище редкостное, сюжет избитый, и вообще, Сони, какую же хуйню ты смотришь иногда.       И Джисон смеялся. Потому что он правда смотрел хуйню иногда.       Но все это — мелочи. Главное — что все так, как должно быть.       Джисон под пледом с Минхо, он спит — устал, организм еще не пришел в себя после комы, спит много и бодрствует мало — но он лежит у него на плече, посапывает, что-то иногда бормочет и изредка ворочается, и Джисону все равно, что на фоне привычно шумит телевизор.       Главное — что все хорошо.       Что Минхо жив.       И что Джисон выполнил свой самый странный — и последний в жизни — заказ гостхантера.