Заместитель главы Токийской Свастики

Дракен смотрит. Засматривается. Зависает. Залипает. Куча-куча этих мелких, как мошки, «за», которые можно приписать заместителю главы Тосвы. Но именно так он и выглядит сейчас, пока народу съехалось мало, пока нет Майки, и пока тот, на кого залип Кен, не видит, стоит спиной и, как с подружкой, хихикает с Чифую. Выспавшийся, без следов побоев, в форме банды, со своим байком. Он — луч света среди всей толпы. Надежда. Он новое знамя Токийской Свастики. Этого не должно было произойти. Просто в один момент его стало так мало. Просто в какой-то момент Дракен осознал, что концентрация Ханагаки слишком мала. Доза не та, чтобы стать чуточку счастливее. Просто в какой-то момент заезжать утром в гости с гостинцем, вместе кататься на байках, драться, уезжать и приезжать на собрания, ходить к Баджи на могилу, иногда с Чифую, иногда без, пить газировку, говорить обо всём и ни о чём, иногда раздражаться на глупое поведение — стало чем-то крайне необходимым. Ночёвки у Такемичи, в какой-то момент даже редкие пробуждения в объятиях, переплетённые ноги и руки, сливающееся в одно дыхание, горячее, пальцы в его часто спутанных волосах. Это то самое тайное, запредельное, запретное, неправильное для всех, и нужное для них. Находиться рядом, знать и видеть, что вот он, Ханагаки Такемичи. Его удивительно яркие голубые глаза — другой мир, целая новая Вселенная со своими планетами и звёздами. Это не глаза наивной и смешливой Эммы. А ещё какие-то слишком широкие плечи для такого невысокого и хилого парня, который умеет удивить выносливостью, упрямством, силой духа, которая заряжает, заражает. Опять это «за», которое сложно опровергать. Но так не должно быть. Это не правильно. С другой стороны, а кто сказал что должно быть правильно? И что есть это «правильно»? В свои едва шестнадцать Дракен не знает, но точно уверен, что всё-таки всё так как надо. Никто не знает. Не должен. Кроме Такемичи, который сегодня возможно согласится прокатиться на байке, который конечно пригласит домой, который окутает заботой и теплом. Угостит едой, будет улыбаться только ему, Кену. Такемичи, который оставит у себя на ночь, снова переплетёт конечности, греясь об большого и тёплого Рюгуджи. И кому скажи, не поверят, что угрюмый, молчаливый заместитель главы Тосвы — влюбленный подросток. Дракен залипает даже во время собрания. Он пропускает половину того, что говорит Майки, зная, что услышит это от хорошо всё запоминающего Такемичи. Но слышит слово «бой», и оживает. Наполняется предвкушением. И слышит ещё «завтра вечером», а значит сегодня ему точно нужно к Ханагаки. Сегодня ему нужен Хагагаки. Дракен кусает внутреннюю сторону щеки, и как никогда ждёт окончание собрания. Он ничего не говорит Майки и не уходит вместе с ним, говорит Мицуе, что у него ещё дела, и смотрит как пустеет площадка перед ступенями храма. Он сгребает Такемичт в объятиях, стоит Ханагаки приблизиться, словно муха к пауку. Кен вдыхает запах шампуня — зелёное яблоко. И тает. Он дышит этим вместо прохладного вечернего воздуха, он прижимает к себе капитана первого отряда, он греет его холодные руки, он смотрит сверху вниз. Он целует, поверхностно, не так, как девушек. Не засасывает пошло, с громкими причмокиваниями, не мнет ягодицы, припирая спиной к любой поверхности. С Такемичи так не хочется. Кто бы увидел, не поверил, что Дракен так может. Когда воздуха перестаёт хватать, Кен отстраняется и смотрит в эти невероятно голубые глаза, слишком яркие, по-своему пронзительные. Такемичи удивительно контрастный, притягательный. И этого хватило Кену Рюгуджи, чтобы в какой-то момент просто захотеть быть рядом, сделать его своим, отвоевать у всех. Чтобы, как Майки, говорить, что Такемичи его, что не отдаст, что он его первым нашел. — Поехали? И этого хватает, чтобы в ту же секунду два байка взревели, проносясь по проезжей, не отставая друг от друга. Ветер в лицо, фантомное ощущение чужих губ на своих. Это надо восполнять. И оба мчат, едва успевая останавливаться на светофорах. Они мчатся как ветер, как на ту самую битву, где будут возможно в разных углах территории, но глазами искать друг друга, проверяя всё ли хорошо. А может будут спина к спине, делясь теплом, запалом. Дверь в квартиру едва ли не слетает, когда Дракен её толкает, затаскивая за собой Ханагаки, словно тот вовсе не хозяин. Громкий хлопок, Такемичи оказывается прижатым к сильному телу. Обувь остается под стойкой. Рюгуджи целует снова, позволяет расстегивать форму. Пуговица за пуговицей, ремень. Они видели друг друга и в одежде, и полуобнаженными, и совсем без одежды. Такемичи оглаживает торс Кена. Тело совсем не подростковое. Кен здоровяк. Это притягивает. Смотреть на него снищу вверз, чувсивуя дух доминации, позволяя вести. Они падают на кровать, как и много раз до этого. Дракен отрывается от губ и спускается к шее, только теперь начинает раздевать Ханагаки. Любуется, словно парень под ним чёртова Фудзи. Форма летит на пол. Такемичи по пнивычке притормаживает, немного рдея. Но Дракен настойчив, его не смущает что ничего. Сегодня им движет одна мысль и два слова — «бой» и «завтра». И почему-то впервые кажется словно этот бой будет последним. Словно потом Такемичи исчезнет. — Тебе хорошо? Ханагаки кивает и открывается, позволяя целовать грудь и рёбра. Ему с Дракеном хорошо, как ни с кем. С ним он не чувствует себя тем самым неудачником, который нравился только одной девушке. С Кеном иначе всё. С Кеном хочется заюить о том, что скоро придётся вернуться в будущее, что нужно будет прожить без него, пока не найдётся то, что заставит вернуться. И Такемичи Ханагаки вернётся, чтобы снова увидеть Кена Рюгуджи, заместителя главы Токийской Свастики.