Cor meum in vinculis

Тивир мучился собственным бессилием. Ему оставалось лишь лежать, глядя в потолок с тонкими рельефами, покорно выполнять указания лекарей и терпеть. И боль, и слабость, и бесконечные осмотры и перевязки. Да, без этого никак, но… Каждое, пусть малейшее движение было в радость. Тело отвыкло от такого долгого бездействия. Иногда к Тивиру приходили друзья, сослуживцы или знакомые по городскому совету и Собранию. Ему не особо хотелось просто их слушать — ко всему прочему, это утомляло. Не утомлял лишь один человек. Рен по-прежнему был рядом. Его много раз пытались прогнать, чтобы не беспокоил господина, но Тивир собрался с силами и, старательно шевеля губами, запретил. Пусть, мол, сидит, если не нужен для другой работы по дому. И Рен сидел. Точнее, он делал очень, очень многое. Замечал, когда Тивиру становилось холодно от предзимней сырости или жарко под лишними одеялами. Осторожно помогал с едой и питьем, бережно обтирал кожу мягкой тканью, поддерживал, если нужно было приподняться или сдвинуться. И тихо рассказывал легенды и сказки или играл на циале по вечерам. Делиться новостями юноша не мог, потому что почти не отходил от Тивира и сам ничего не знал. — Нашлась сиделка, — вздохнул как-то Крес и прогнал Рена отдыхать. С тех пор он то и дело ненадолго заменял юношу, но с раненым ему было просто не о чем говорить. Через некоторое время знахарка и Арторий покинули дом, оставив указания и снадобья. Самая большая опасность миновала. Теперь нужно было лишь ждать и методично выполнять то, что советовали врачеватели. Тивир постепенно начинал двигаться, садиться, смог сам есть и держать в руках кубок. В первый же раз после ранения он заговорил вслух, когда Рен осторожно укрывал его одеялом перед очередной холодной ночью. — Спасибо, — хрипло сказал Тивир. Рен вскинул голову, глядя чуть ли не с испугом. Варлар несколько раз видел, как он чутко спит, сидя в углу комнаты. Очень часто он разглядывал слегка заострившееся лицо, немного подрезанные волосы, мягкие ловкие руки, и чувствовал, как в глубине рассеченной груди становится тепло и тоскливо. Когда Рен стал чаще отлучаться для домашней работы, Тивир понял, что скучает по нему. И уже не пытался спорить с этим ощущением. — Не стоит, господин, — тихо ответил Рен, пряча взгляд. — Ты сильно… — Тивир поморщился, когда в сухом горле засаднило, — переживал. — Все боялись за вас, господин. И все рады, что вы живы и поправляетесь. Варлар хотел продолжить разговор, но тут его пробил кашель, и от боли стало не до бесед. Чем лучше становилось Тивиру, тем меньше он видел Рена у своей кровати. Толком поговорить с ним тоже не удалось. Оставалось лишь оберченно наблюдать, как все ярче появляется в беспокойных снах один и тот же образ. Наконец настал момент, когда Тивир смог подняться с кровати, сделать несколько шагов с помощью Креса и в полный голос позвать старшего слугу из-за двери. До зимы оставались считанные дни. Тивир надевал теплый плащ и выходил во двор, где то сидел на скамье, то бродил, заново приучая тело двигаться. Страшная рана превращалась в яркий рубец, поперек пересекающий почти всю грудь. И на восьмой день зимы варлар Тивир вошел в зал Собрания уверенно и бодро, словно и не балансировал несколько недель на грани смерти. Новость разнеслась по городу. Военачальник, защитивший Наэмму, вернулся. Теперь все непременно будет хорошо. Время полетело своим чередом. Тивиру приходилось отдыхать больше, чем он привык, и для этого уходить в спальню — в любом другом месте он слишком легко отвлекался на дела. Впрочем, и в тишине спальни его одолевали мысли. Он думал про сны и Рена, что явно избегал его взгляда. Про шепот в темноте, заботливые руки и усталый, но внимательный взгляд. Разговор был необходим, но никак не случался. — И почему я просто не прикажу ему прийти и поговорить… — с досадой бормотал Тивир, зная, что не сделает этого. Не сделает, потому что о подобном не говорят вот так, после приказа. И потому что нужно в очередной раз распутать клубок мыслей и чувств, а потом уже собираться с духом. И позвать Рена никак не получалось, а сам он в спальню и не пришел бы. За время выздоровления всю работу в покоях варлара взяли на себя другие слуги, а Рен, перестав быть добровольной сиделкой, как-то незаметно занялся делами по всему дому… И вот уже Тивир даже видел юношу редко. Опять-таки, можно было спросить, с какой стати произошли такие изменения без приказа хозяина, но возвращать Рена приказом почему-то казалось ужасной мыслью. Так что варлар делал вид, что все в порядке. И остальные тоже. Должно быть, они уже перестали болтать про «любимую игрушку». Но однажды вечером, как обычно переодеваясь после купания, Тивир вдруг услышал шорох и сдавленный вздох. Рен в растерянности замер на пороге комнаты. В первые мгновения он тщетно пытался оторвать взгляд от рубца на груди полуодетого варлара, потом быстро заморгал и сделал шаг назад. — Простите, господин, я зашел по привычке, — поспешно заговорил он. — Это все во время вашей болезни… Я слишком задумался, что нужно проверить повязку, забыл, что уже… Простите. Он немного сконфуженно умолк, поклонился и хотел уйти, но Тивир остановил его. — Ничего, Рен. Сядь. Рен подошел ближе и с сомнением поглядел на кровать, где сидел варлар, указывая на место рядом с собой. — Ну же. Ты ведь постоянно сидел здесь все эти дни. — Но не на кровати, господин, — немного неловко улыбнулся Рен. — А теперь на кровати. Садись уже. Рен сел на самый край, помедлил и поднял взгляд на Тивира. Тот некоторое время молчал, потом негромко спросил: — Почему ты молился за меня? Рен выглядел так, словно его поймали на чем-то нехорошем. — Так вы слышали, господин? Я думал, вы без сознания… — Верно. Но я услышал знакомый голос. Так почему, Рен? Ты помогал лекарям, как и полагается слуге, но не обязан молиться за кого-либо. — Потому что я желал вам выздоровления, господин. — Я понимаю. Но для этого достаточно лечения, разве нет? Губы Рена дрогнули. — Я просто хотел, чтобы вы снова открыли глаза, — прошептал он. — Я представил, что вы можете умереть, и… и мне стало страшно. Я готов был сделать все, чтобы вы жили, но не мог ничего, и… Тивир внимательно всматривался в лицо юноши. Красивые черты исказились болью и, кажется, тем самым страхом, о котором он говорил. — Пока я не мог даже говорить или сесть, у меня было много времени на размышления, — сказал Тивир, по-прежнему глядя прямо на Рена. — Я обдумал все, что ты делал для меня… Все, что я делал с тобой. И что-то в этом кажется мне несправедливым. Ты совершаешь то, что никто другой не стал бы даже в твоем положении. Он коснулся щеки юноши, задев пальцем краешек губ. — За всю жизнь по-настоящему обо мне молилась только мать. И ты, Рен. Тот медлил несколько мгновений, а потом склонил голову, прижавшись щекой к руке варлара, закрыл глаза и несмело положил свою ладонь поверх чужой. Тивир повернул его к себе и поцеловал. Рен потянулся навстречу, обвил его руками за шею, прижался ближе, позволяя крепко обнять себя. Тивиру казалось, что именно этого он и ждал уже давно — наконец-то припасть к его губам, зарыться пальцами в сухие, выгоревшие на солнце волосы, почувствовать в своих руках поджарое тело. Поцелуи спустились на шею юноши. Тивир покрывал ими слегка натертую кожу возле ошейника, а Рен, запрокинув голову, дышал тихо и прерывисто. Почувствовав слабый укус, он вздрогнул, открыл глаза и попытался опустить голову. — Господин, если увидят… Что я скажу? — Не увидят, — горячо выдохнул Тивир ему в шею. — Но я буду знать, что на тебе есть эти следы. Он легким движением повалил Рена на кровать, навис над ним, снова накрыл губы поцелуем, а потом стянул тунику с плеч юноши. — Сюда зайдут… Услышат, господин… — Не зайдут. А если услышат, то это не их дело. Пока ты здесь, на остальных мне плевать. Рен несколько мгновений смотрел на него блестящими глазами, а потом мягко обхватил лицо Тивира ладонями и сам притянул его к себе. Никогда еще обращение «господин» не звучало для варлара так сладко, как в эту ночь.