Спевшие

...где он, Томас?! - слегка согнувшись надо мной, кричала прямо в мое ухо назойливая начальница. -что? - оторопев, ответил я спустя некоторое время. Голос начальницы до сих пор звенел в ушах. Его не назвать приятным. Не думаю, что такие голоса любят слушать. Честно, даже не знаю как его описать, он трещащий, одновременно писклявый и строгий, шипящий, как будто со мной разговаривает сама смерть, трепещущая от одной мысли о том, что я могу оказаться в ее объятиях. Ждут ли меня там? -Пятничный отчёт Томас! Задание сделать его я дала тебе около четырёх дней назад. Компания пережила большое падение, а Уилл, будь он проклят, уже больше полутора недель валяется в своей кроватке и пьёт чертово горячее какао, которое при каждом его жалобном писке приносит его чертова сестра проститутка. А на на нас? Да черт с нами, на компанию, на своё же благополучие ему не насрать?! Но все же плюсы у него есть, когда он работал, он был компетентным работником работником, он как минимум не засыпал на своём рабочем месте, готовил хороший кофе и не опаздывал на три дня с отчетами! Я много прошу, хотя нет, я неправильно ставлю вопрос, о чем ты думал, когда шёл сюда? По твоему деньги платят за то, что ты будешь спать на своём кресле перед сраным компьютером, стоящим дороже чем твоя жизнь, ты, кусок дерьма? Чего ты стоишь, что ты здесь делаешь, а? Ответь мне, скажи разв...     Чего я стою? Я не знаю... я должен что то стоить? Где это сказано? А сели я ничего не хочу значить, ничего не хочу весить, ничего не хочу понимать? Не хочу. Все понимать и много значить это слишком тяжело. И что вообще может означать полная значимость? Я должен быть идеальным человеком, иметь прекрасную семью, стабильный доход, радовать свою жену дорогими подарками, радовать своих детей подарками, быть социально активным, быть за экологию, поддерживать неизлечимо больных, животных, бомжей? Должен? Кому? Маме, папе, господу, своей учительнице, может своей собаке, или быть может той же самой начальнице? А если так подумать, что стоит она? Если посмотреть свысока, с высоты птичьего полёта, что стоит эта женщина? К ее пятидесяти с чем то годам она по сути не добилась ничего, она не стала значимее, чем в те же лет пятнадцать, когда она, не задумываюсь ни о  чем, параллельно плюя на все, прогуливала уроки, кричала на свою мать, наверняка курила, связавшись с нехорошей компанией. И что же сейчас? Она стоит надо мной как важная цаца, будто она совершенно точно лучше, чем я. Хотя... к ее пятидесяти с чем то годам она так и не добилась никакого успеха в работе, свой пост якобы высоко уважаемый начальницы, по сути ничего и не делающей  для этой компании, а только вальяжно попивающей кофе в своём кабинете, она получила через постель. Ее дочери Маргарет около двадцати пяти. Она ненавидит свою мать и по возможности не общается с ней из-за того, что та в течении трех лет обманом выпрашивала с неё деньги, ссылаясь на то, что Джефу, ее избраннику и по совместительству отчиму Маргарет, ужасно нездоровится, хотя он просто насильно заставлял ее делать это чтобы потом пропить все деньги. Узнав об этом, Маргарет не была зла. Конечно, ее матери ведь угрожали, но когда она попыталась заявить в полицию, моя начальница разозлившись и поддавшись эмоциям ударила свою дочь, впридачу накричав на неё, что она не имеет права заявлять в полицию на своего родственника, хоть и не совсем родного, что это точно также, как если бы она заявила в полицию на неё саму. Можно ли было посчитать это ножом в спину? Марго, если я имею право ее так называть, несмотря на все возможно появившиеся бы проблемы всвязи с заявлением, все равно начала разбираться, все равно, не смотря ни на что, решила помочь, ведь как таковых доказательств насчёт абьюза, совершенного по отношению к начальнице не было. Она отвергла собственную дочь, променяв ее на Джеффа и абьюз. Она не уважает никого, но самое страшное, она ни капли не уважает саму себя. Продолжая, у нее две задолженности по кредиту и ипотека за дряхлую, полупустую однушку. Ее зарплата едва помогает сводить концы с концами, от Джеффа избавляться она не собирается, то ли от слабости характера, то ли любит она его. Но если обобщить, знаете что самое ужасное из всего выше перечисленного, она ничего с этим не делает, вообще НИЧЕГО. Вы спросите, почему я так жестоко думаю о ней, ведь наверное в какой то степени это несправедливо, не всем везёт, якобы не ко всем судьба благосклонна. Хотя, наверное никому и  дела до этого нет, но все же я отвечу. Почему я не могу так думать или говорить  о человеке, который прямо сейчас стоит надо мной и специально, как бы самоутверждаясь за мой счёт, унижает меня при всём отделе? Почему я не могу так думать, ведь в данный момент, пока я витаю в недрах своих мыслей, она нагло посмеиваясь и крича на все помещение, сметает с моего стола все бумаги, хранящие важную информацию, номера, или даже чьи нибудь секреты. Разве она имеет право надругаться над чьими нибудь секретами? Она, совершенно ясно понимая насколько это неприятно, тычет меня своим костлявым пальцем в мое плечо, нарочито громко говоря о том, какой же я неудачник, не осознавая какое же она сама по себе ничтожество. Что бы я сделала с ней, окажись она под моим полным контролем? Из раздумий меня вытащила резкая жгучая боль в области бедра. Она не усиливалась, но приятной ее назвать наверное нельзя. Значит ли она что нибудь для меня? После боли послышался вскрик начальницы, удивленно смотревшей то на меня, то на разбитую кружку. Кофе в это время медленно растекалось по моей брючине, все сильнее и сильнее окрашивая английскую клетку в темно-коричневый цвет. Зато теперь я пахну кофе. Героиня повествования ушла, и все сделалось как прежде, снова приглушённые голоса, перешептывания, стук клавиш, телефонные звонки, опять разговоры. Я слышу все слишком отчетливо... Как будто все только в моей голове, но нет, нет, все прямо здесь и сейчас, все что существует, все происходит. А существую ли я? Почему моя рука сейчас судорожно пытается стереть кофе? Это делаю я, это я? Почему дыхание стало таким тяжелым? Мои руки заметались по всей поверхности стола. Воздух словно стал твёрдым, но одновременно он просто перестал существовать. Я будто погрузился в состояние... в состояние, а какое не знаю. Я хочу выйти отсюда, выйти скорее из этого пропитанного жалкими людскими судьбами убожества. Я поднялся со скрипящего кресла.  Шаг, первый, второй, четвёртый, а где третий? В любом случае... ещё один шаг, ещё два. Лифт. Он слишком душный, не люблю духоту. А если упаду? Хочу упасть. Меня там ждут? Еле волоча ноги я вышел на улицу. Вечер, довольно темно, но я все равно все вижу. Вон фонарный столб, но он почему то не светит, наверное просто перегорел. Вон вдалеке проехала машина, белая. Странно, мне кажется я не слышал звука мотора. Вот ещё одна, прямо передо мной проехала, опять без звука. Не понимаю, страшно мне или радостно от одной мысли о том, что малейшее неправильное движение водителя может лишить меня жизни. А я ведь даже человека этого не знаю. А если б знал, было бы мне легче? Необъятное, приторно-серое небо скрывается за многоэтажками, наставленными одна за другой, словно тетрис. Вдруг так и есть, и весь наш город, весь наш мир, это просто чья то игра в тетрис? В моменте воздух перестал быть твёрдым, движения рук и ног стали более знакомыми, но все же не моими. Я будто сижу глубоко внутри и смотрю один большой фильм. Мои руки скованы, перевязаны, думаю верёвкой или стяжками, а ног я просто не чувствую. Ноги, вы хоть мои? Я был уже около подъезда. Признаться, он весьма уродлив. Лампочка из последних сил пытается хоть как то гореть, но у неё это не очень хорошо получается, похоже на отчаянные попытки мухи не утонуть в кувшине с водой. Лавка, стоящая у стены, уже заметно прогнулась. Она выглядит невероятно старой, будто она старше дома. В углу валяется пару бутылок, вперемешку с точно такими же стеклянными бутылками, только разбитыми. Найденная не пойми где доска выступала в роли афиши. Все, кому не лень, вешали на неё самые разные рекламы, объявления о продаже или потере. Сейчас на ней висело, если это можно так назвать, несколько бумажек и множество обрывков старых объявлений. Реклама пластиковых окон, обещающая полную  выгоду. Изорванная листовка о пропаже кота, хочу заметить, что достаточно красивого кота. Интересно, где он?  Также там висели рекламы автосервисов, сушибаров, магазинов по ремонту ключей, обуви. Но больше всего меня привлекла листовка, снизу изрезанная в полосочки. Большими синими буквами было написано: Телефон доверия, а на обрывках было напечатано  по одному и тому же номеру. Не спеша я поднял руку и поднёс ее к листовке. Пахла она точно также, как и подъезд: сигаретами, грязью и чем то ещё непонятным. Я аккуратно оторвал листочек. Граница на месте разрыва стала приятно шероховатой. Я особо не вчитывался в основную информацию этой рекламы, я не запоминал номер, меня просто привлекло... название наверное. Смяв бумажку я положил ее в карман. Приложив старый, уже совсем не желтый ключ к домофону, устройство запищало. Через некоторое время я уже стоял у лифта. Большого желания прикасаться к этой кнопке не было, но по другому никак. Раздался треск, лифт спускался. Я взглянул на почтовые ящики. Многих соседей видимо не было дома уже долго, или же им просто не хотелось забирать эти бесполезные бумажки. Я пригляделся, на одном из шкафчиков чёрным маркером был нарисован небольшой дракончик, очень мило. Лифт приехал. Он был точно таким же, как и подъезд, убогим, ужасно пахнущим. Хотя, кто вообще соберётся чинить или мыть что то в нашей глуши. Зеркала в лифте нет, но думаю когда то оно было. Возможно его украли какие нибудь недоумки, или же оно просто разбилось, а осколки теперь валяются в шахте лифта. В стыках стен напихан толстый слой жвачки самых разных цветов. Здесь были и красный, и ярко розовый, и белый, и синий в крапинку. Зачем люди это делают, есть ли в этом какое-то удовольствие? Тихий, но не менее противный звоночек оповестил, что лифт приехал. На моем этаже всего четыре квартиры, моя находится слева. Я вышел из лифта. Дверь моей квартиры особо не отличалась от других красотой и опрятностью. Она не выделялась - и хорошо. Я вынул из кармана связку ключей. Ключа всего было три: от шкафчика на работе, от почты и от квартиры собственно. Было бы странно, если бы его не было. Но до ключей мне особо дела не было, доставая ключи, мой взгляд всегда приковывался к подвеске, прикреплённой на тот же железный ободок, что и ключи. Подвеска висела на нескольких звеньях, которые в течении всего своего существования наверное раз пять рассоединялись, и мне приходилось, прикладывая немалые усилия, скреплять их заново вместе. Сама подвеска была в форме Эйфелевой башни, одной из самых известных достопримечательностей Парижа. Фигурка была изрядно потрепана, во многих местах совсем сошла краска, а у одной из ее четырёх „ног” откололся кусочек. Этот брелок связан у меня с очень значимыми событиями в жизни. Когда то давно мне подарила его Она. Мы как обычно ужинали в квартире. В один момент, Она отложив вилку, с улыбкой полезла в карман. Моему взору открылся маленький бархатный мешочек, перевязанный желтой веревочкой. Отдавая мне подарок, Она сказал мне: „ Куда бы нас не занесла жизнь, в какие бы передряги мы не попали, я все равно когда нибудь отвезу тебя к Эйфелевой башне. Представь как это будет?! Мы прийдем туда днём с огромным пакетом еды и расстелем... ну допустим вон то узорчатое покрывало. Ты положишь свою голову мне на колени и я зароюсь пальцами в твоих волосах. Мы будем валяться и любоваться Эйфелевой башней, а когда нам станет скучно, укроемся, и будем до ночи целоваться.” Спустя тринадцать дней после этого ее изнасиловали, а после  убили. Ее убили, убили, убили и ещё раз убили. Ее не стало, ее больше нет, нет, нет, словно никогда и не было, словно ее не существовало. В один момент, в один миг мое жалкое до боли существование потеряло, потеряло себя. Скажите, есть ли смысл дальше этого.? Есть ли смысл дышать без воздуха, мечтать без фантазии, рисовать без души, думать без разума.? Она вдохнула в меня жизнь, она и только она заставляла меня вставать по утрам. Я растворялся в общении с ней, ее разговоры, ее присутствие в моей жизни могло заменить мне кислород. Было ощущение, что при общении с ней мои проблемы будто по щелчку пальцев испарялись... Я с дрожью вспоминаю тот день. Была осень, пятничный вечер. Я был дома и ждал ее с работы. Она не задерживалась, все было как обычно. Я раскладывал приборы, как вдруг, в другом конце квартиры зазвонил телефон. Я поднял трубку. Раздался грозный голос мужчины, который представился полицейским. Он скорее попросил меня приехать по одному адресу. На мой вопрос зачем, он ответил, что это по поводу Неё. Я незамедлительно помчался в коридор, налету захватив ключи от машины, я накинул куртку и выбежал из квартиры. На часах было 19:40. Больших пробок не оказалось. Я приехал на улицу по адресу. Ещё издалека я заметил... свет полицейских мигалок. Он отражался по всем поверхностям. Было довольно темно, я ехал в сине-красном свету. Я припарковался в нескольких метрах от кучи наставленных  машин. Между ними бродило несколько полицейских: одни звонили по телефону и с умным видом разговаривали с кем то, другие общались между собой, опасливо поглядывая на улицу, по другую сторону образовавшейся баррикады. Я приглушил мотор и вышел из машины. Ко мне уже спешил человек. Подойдя, он начал говорить мне что то про похожие случаи в последнее время, про то, что я ни в чем не виноват и про... глубокое сожаление. Я не слушал его, я был зачарован мерцающими огоньками машин. Красный, синий, красный, синий, красный... и так казалось бы до бесконечности, я готов был остаться там и все. Свет стал немного приглушеннее. Мои глаза привыкли к темноте и я увидел Её. Ее хрупкое тельце лежало на холодном до костей асфальте. Пальцы на руках больше не сжимались, они непослушно распластались по земле. Сами руки немного запачкались грязью вперемешку с кровью, текущей ручьями, нет, реками, из её продырявленного почти насквозь живота, но от этого они не стали менее изящными. Образовавшееся отверстие было ножевым ранением, оно было ярко-ярко красным, как тюльпаны, как маки, в беззаботную весеннюю пору. Одежда на Ней была изорвана в клочья,  остатки от Её бледно голубой блузки и кремовых брюк медленно, как будто бережно пропитывались багрово-невинной жидкостью. Одной туфли не было, но вскоре я заметил её чуть подальше. Она одиноко валялась около бордюра, точно также окровавленного. Волосы были растрепаны ужасно сильно. Глаза заплаканы, помада небрежно размазана по нижней части лица. Её лицо выражает... оно выражает спокойствие вперемешку с неизмеримым страхом, приправленным осознанием неизбежности и трагичности. Её глаза были закрыты, но я все равно чувствовал на себе Её взгляд. Все полицейские старались вообще на неё не смотреть, но... я не мог от неё оторваться. В моих глазах она была маленьким, хрупким произведением искусства. Как будто она вот вот сошла с полотна Дионисия, с его великих произведений, будто несколько секунд назад она была представлена святыней, а сейчас невинно лежит прямо передо мной, сотканная словно из самого чистого бриллианта беззащитности. Полицейский начал приближаться ко мне. Он чуть было схватил мое плечо, но вдруг отшатнулся. Он был шокирован, озадачен? Чем? Моей улыбкой, растянутой до самих ушей? Наверное. Мне было тошно находиться там. Слишком громко, шумно, многолюдно, ярко, душно. Я хотел уйти в спокойное место и... желательно вместе с Ней. Но я понимал, что забрать Ее никак не смогу. Медленно шевеля ногами я подошел и рухнул на колени перед моей музой, перед моим всеми. Я будто преклонился перед самим богом, только в женском обличии. Я осторожно приблизился к Ее лицу, стараясь не смахнуть ни один волосок. Аккуратно, чуть ли не дыша, я коснулся своими губами Ее лба. Кожа была холоднее льда. Слезы полились ручьем, я был не в силах их остановить. Поцеловав Ее, я встал, и не оглядываясь пошел дальше, куда глаза глядят. Полицейские почему то не стали меня окликивать, скорее всего думали, что я был в критическом состоянии, в слишком стрессовом, чтобы давать показания. Знаете, сейчас, сидя на той же кухне, на которой я был в тот вечер, я осознал кое что. Большинство психологов говорит, что когда человек в живую видит мертвым своего любимого человека, он испытывает что то по типу смерти, только внутри, только чувствами, только эмоциями, не физически. Мир для человека в тот момент перестает существовать. Но я в тот момент был самым живым человеком. Властны ли мы над своим будущим? Конечно, в наших руках все. Властны ли мы над чужим будущим? Не полностью, но частично повлиять можем. Властны ли мы над тем, что повлечет за собой закончившееся судьба близкого человека? Никаким образом нет. Но сейчас, именно сейчас, не вчера, не не неделю назад, сейчас, я властен над собою как никогда. Слабый человек? Ладно. Я иду к тебе, Эма. Имя: Томас Фамилия: Прайс Заболевания: дереализация, синдром Адели, частичная деперсонализация. Описание: самоубийство в собственной квартире. Ножевое ранение в живот. Физическое и психологическое состояния Томаса полностью завили от его возлюбленной. Он никогда не ощущал себя в своем теле, не ощущал собственное "я", он почти всю жизнь "наблюдал за собой со стороны", жил во сне, но его партнерша приглушала эти наследстенные, то есть врожденные недуги. Томас буквально не мог существовать без Неё. Предсметые записки: отсутствуют