Пуговица на твоём пиджаке

      Самое страшное — с ним комфортно.       Сайондзи разглядывает его и издалека, и вблизи, и на фотографиях, и даже на видеозаписях, на которые Кацура случайно попал (или не случайно — но о том, что Сайондзи перерыл все региональные новостные ресурсы, чтобы найти записи с Кацурой в составе школьной сборной со времён средней школы, никому кроме самого Сайондзи знать не нужно). Сайондзи разглядывает его и ему каким-то образом не надоедает.       И, наверное, никогда не надоест.       Самое страшное — с ним комфортно. Не столько безопасно, сколько расслабленно. Кацура никогда не осуждает, даже если он недоволен, он промолчит (Сайондзи заметил, когда пытался вывести его хоть на какие-нибудь эмоции, кроме вежливых улыбок и благодарностей за проделанную работу). Он склонен винить во всех проблемах себя, и это, конечно, негативная черта, но Сайондзи углядывает в этом особый стоицизм.       И какую-то...воинственность, что ли? Самурай, в одиночку ведущий отряд на сражение, исход которого не предрешён до самого конца, готовый сложить голову за свои идеи и господина в любой момент, — всё то, чем, возможно, всегда хотел быть Сайондзи, с самого-самого детства, а Кацура такой просто сам по себе, даже в этом идиотском офисном костюме. Он ведь мог дослужиться до кого угодно , — у него есть амбиции, у него есть видение, у него есть все шансы.       Это ужас какой-то. Боевая машина в теле сараримана. Холодный расчёт за занавесами дружелюбия.Он подходит максимально близко, а к себе никого не подпускает, — и ведь никто этого не понимает, и даже Сайондзи очень долгое время этого не замечал.       "Даже".       Как будто Сайондзи хоть чем-то на фоне других выделяется.       Но Кацура с течением времени становится человечнее. Становится человеком. Восхищение никуда не пропадает, Сайондзи с первой встречи по нему тает, по нему тащится, по нему всё на свете (о чём Кацура, разумеется, знать не должен), но это никуда не девается. Просто к этому подмешивается такая удивительная палитра чувств и переживаний, что безусловное обожание-обожествление закидывается куда-то на антресоли и не играет больше никакой роли.       Сайондзи специально изучает эксель, чтобы им было вообще, о чём поговорить. Сайондзи снова начинает курить, чтобы им было вообще, где пересечься. Иногда они пьют в баре. Иногда — у Сайондзи. Никогда — у Кацуры.       Всегда есть вероятность, что у него там своя семья и личная жизнь, и Сайондзи делает себе очень плохо, рисуя все эти воздушные замки, но это становится таким естественным и привычным, что кажется: ну и пусть, ну и ладно, лучше так, чем никак.       Они про что-то говорят. Пару дней назад Кацура устал от его разговоров и схватил его за руку, чтобы увести за кофе, — Сайондзи чуть не откинулся на месте, пока не понял, что это всё было, скорее всего, из-за того, что они оба стояли в одних рубашках, а уже явно начинало холодать.       Они про что-то говорят. Кацура, кажется, уже даже скучает на разговорах про таблицы, и это ужас, потому что Сайондзи совершенно нечем его больше заинтересовать. Но он смотрит на его лицо и смеющиеся глаза, на отсутствие какого-то напряжения в позе, на пиджак,-       — Пуговица на твоём пиджаке, — вдруг выпаливает Сайондзи, чтобы хоть ненадолго привлечь его внимание, даже если Кацура ни на секунду не прекращает на него смотреть (из вежливости, должно быть), — дурацкая.       Он смотрит непонимающе. Сайондзи снова и снова напоминает себе дышать.       — Тебе очень хорошо в этом пиджаке, но если перешить подклад и поменять пуговицу, он станет выглядеть подороже, — он сам уже не понимает, что несёт, но какая к чёрту разница. Рядом Кацура, а значит, у него срывает все барьеры. — Могу дать контакты ателье, в которое я хожу.       Кацура смотрит на него, ведя какие-то сложные аналитические работы в голове. В итоге просто вздыхает и улыбается, но будто бы сам себе.       — Вот почему тебе всё так хорошо по фигуре сидит, — он говорит своим эмоционально-безэмоциональным тоном, и       Сайондзи почему-то чувствует, что может на что-то надеяться.