Аллегория силы

Грэм шагал по безлюдной улице, уверенно печатая шаг. Тусклый свет уличных фонарей ложился мутными бликами на острые носки его ботинок. Высокая подошва придавала походке резкость и весь он казался от этого слишком твердым и уязвимым одновременно, как деревянный солдатик. Руки его неподвижно замерли в карманах, а полы длинного пальто свободно развевались от быстрой ходьбы, ветер облизывал голые щиколотки и забирался под капюшон. Грэм вдохнул холодный сырой воздух и едва заметно приподнял уголки рта. Он не был похож на своих коллег — сколько бы лет ни прошло, Грэм оставался живым. Это делало его маргиналом в глазах других, ведь они предпочитали быть скорбными тенями без лиц и голосов, и всячески пытались слиться с тьмой, породившей их всех. Грэм тихо призирал их за это. Улицы старинного города почти смыкались над его головой, но удержать его они не могли. Грэм не принадлежал этому городу, как и любому другому. Его узконосые ботинки шагали повсюду, не зная государственных границ. Вечность бормотала в его голове на всех существующих языках и тысячи тысяч разнообразных глаз закрывались под его ладонями. Грэм носил на плечах смерть. Шел ли он за ней следом или приносил ее с собой? В любом случае, они были неразлучны много веков и смерть давно не была для него ни грустна, ни ужасна. Она стала такой привычной, что почти потеряла смысл. Грэм больше не замирал перед ее лицом. Ритм шагов прокатывался по костям приятной вибрацией и Грэм незаметно для себя улыбался этому ощущению. Он был непростительно жив для ангела смерти. Он выглядел, говорил и думал как человек. Другие называли его предателем, Грэм знал, что они боятся и ненавидят его, но его собственная неприязнь была куда сильнее. Они безымянные и зыбкие, как едва слышный липкий шепот, а он нечто, балансирующее между жизнью и смертью. Иногда это сводило его с ума, но чаще — до безумия нравилось. Ясное и привычное предчувствие чьей-то гибели вело Грэма по улице, с каждым шагом становясь всё ближе. Он уже догадывался, что окажется не первым возле тела. Такое случалось достаточно часто и можно было бы просто не идти дальше, чтобы избежать столкновения с кем-то из других, но Грэм хотел знать, кто влез между ним и уже выбранным им телом. Больше трусости других он ненавидел только их наглость. Грэм поднялся по ступеням, скользнул сквозь закрытые двери и оказался в мире еще более безлюдном, чем пустые улицы. Ему было абсолютно всё равно где он оказался, детали не имели значения. Всё, что его сейчас беспокоило это неприятный разговор с кем-то из других. Теперь он уже не сомневался, что его опередили, едва заметный след тянулся в воздухе, прячась в полумраке лестницы. Грэм успел подняться только до середины, когда навстречу ему вынырнула тень, лишь отдаленно напоминающая человека. Различать их приходилось интуитивно, потому что ни лиц, ни имен они не признавали. Грэм поморщился, отступая на шаг назад. — Какая встреча, — пробубнил он, даже не пытаясь скрыть раздражение в голосе. Тени всё равно не утруждали себя расшифровкой человеческих эмоций. — У тебя проблемы с предчувствием? Мы сталкиваемся уже не первый раз. Грэм прекрасно знал почему это происходит. Тени считали, что полагаться на предателя нельзя и постоянно старались обойти его. Они были бы счастливы вовсе избавиться от него, но Грэм никак не позволял им выжить себя. Ему нравилась их работа. Закрывать глаза и чувствовать, как настоящее становится навечно прошлым, а будущее тает, так и не сбывшись… Толкаться с тенями, отстаивая своё место и вводя их в ступор звучанием своего голоса, ему тоже по-своему нравилось. Обычно они шарахались от него, как от прокаженного, и спешили убраться подальше. Но в этот раз что-то было не так. Грэм чувствовал, что его безмолвный собеседник скорее растерян, чем возмущен. — Да ты, похоже, сбит с толку. Что случилось? — с любопытством вглядываясь в призрачно вспыхивающие глаза спросил он. Тень дрогнула, будто желая обернуться, но так и не решилась заговорить с ним. Грэм проследил взглядом за уходящими в темноту ступенями и решительно обошел тень, направляясь наверх. — Ладно, я сам разберусь с этим, — проговорил он себе под нос. — Бесполезная нечисть. Это становилось интересным и Грэм даже почувствовал легкое волнение, бесшумно шагая по каменным плитам пола. В зале на втором этаже было совсем темно, тяжелые шторы на окнах были опущены и только у противоположной стены в щель между ними пробивался тусклый уличный свет. Его было слишком мало, чтобы рассмотреть что-либо, но Грэм не нуждался в свете, чтобы почувствовать присутствие смерти. Без сомнений, в этой комнате находилось тело. Что могло помешать тени сделать свою работу? Грэм не спеша направился внутрь, вслепую шагая так же уверенно, как и при свете. Он беспрепятственно дошел до противоположной стены и одёрнул приоткрытую штору. Его взгляду предстало окутанное полутьмой тело и дыхание вдруг замерло в груди. В этом зале, именно сейчас, смерть вдруг стала искусством и спокойствие, с которым Грэм встречал ее каждый раз, вдруг дало трещину. Мертвая девушка с аккуратно заплетенными светлыми волосами сидела, немного склонив голову к плечу. Складки ткани спадали с ее колен до самого пола, белые неподвижные руки казались почти живыми, а пустой взгляд выражал глубокую усталость и безразличие. Высокая спинка стула за ее спиной напоминала трон, и вся она, замершая в облаке лунного света казалась наполненной какой-то спящей силой. Она будто сошла с полотна давно умершего художника. Нет, она и была его полотном. Грэм как завороженный сделал несколько шагов вперед. Но даже оказавшись вплотную к телу он не смог избавиться от наваждения. Эта смерть была другой, она приводила его в трепет. Грэм протянул руку, чтобы запечатать смерть в ее глазах, как делал это всегда, но страх повредить полотно оказался сильнее, и он одёрнул руку. Он только сейчас заметил, что у девушки не было сердца. — Кто это сделал? — прошептал он вслух, внезапно осознав, что у восхитившего его полотна есть автор. Обычно он не придавал значения тому, умер ли человек от болезни, старости или чьего-то умысла. Для него все смерти были одинаково естественны и не нуждались в разделении. Он никогда не задерживался над телами, они никогда не оставались в его памяти. Впервые ему захотелось узнать больше положенного. Кто сделал это? Как он это сделал? Грэм резко обернулся, увязая взглядом в темноте просторного зала. Ему показалось, что кто-то наблюдает за ним из этой глубины. Чье-то едва слышное дыхание отразилось от стен. Человеческие чувства смешались с тьмой и стали вдруг просто невыносимы. Восторг похожий на агонию подкатил к горлу, разгоняя по телу дрожь. Грэм понял, что оставаться здесь дольше ему не под силу и заставил себя сдвинуться с места. Он так и не закрыл ей глаза. Она останется прекрасным замершим мгновением, пока кто-нибудь другой не сделает этого вместо него. Когда-нибудь она всё равно станет просто телом, это неизбежно, но Грэм не хочет этого видеть. Он поспешно спускается по лестнице, выходит на улицу и срывается на бег.

* * *

Грифель крошится и с тихим шорохом осыпается на светлые брюки. Грэм слышит этот звук от самого порога, вокруг так тихо, что в голове начинает звенеть от напряжения. Он нашел того, кого искал, пришел сюда с целью увидеть его, но это вовсе не значит, что он готов к этой встрече. Грэм не говорил с живыми уже много лет, от одной мысли об этом горло сводит болезненным спазмом. Грэм будто сам не свой, от волнения у него дрожат пальцы. Убийца сидел к нему спиной и не заметил чужого присутствия. Он был совсем молод, ничуть не вызывал подозрений и казался совершенно обычным. Грэм сделал несколько бесшумных шагов вперед, пристально разглядывая его светлый затылок и напряженную прямую спину. Юноша рисовал, сосредоточенно склонив голову над листом. У Грэма оставалось в запасе еще несколько шагов, прежде чем тот заметит его. В нерешительности задержавшись на месте он аккуратно заглянул через плечо юноши и почти не удивился, когда из переплетения карандашных штрихов на него взглянула та самая картина, так поразившая его в темноте пустого зала. Грэм невольно задержал дыхание. Карандаш в руках убийцы замер, и он скосил глаза в сторону, будто опасаясь оглянуться открыто. — Добрый вечер, — проговорил Грэм, расправив плечи и спрятав подрагивающие руки в карманах пальто. Прятаться дольше не было смысла, он понял, что уже не сможет уйти, не побеседовав с убийцей. А тот, будто почувствовав в Грэме дыхание другого мира, не спешил отвечать любезностью. Он немигающим взглядом окинул его с ног до головы и быстро обернулся по сторонам, желая убедиться, что поблизости больше никого нет и никто их не услышит. — Ваша работа меня поразила, — Грэм небрежно откинул полу пальто и присел рядом с ним на скамью. Юноша бросил задумчивый взгляд на свой рисунок, видимо, подбирая слова для ответа. — Не эта, другая, — вкрадчиво добавил Грэм, даже не взглянув на лист. — Та, что написана мертвой плотью. Юноша вскинул взгляд и Грэм увидел, как в его глазах одно за другим проносятся осознание, страх, удивление и угроза. Последняя надежно скрыла под собой и страх, и удивление. Хладнокровное обещание сделало глаза юноши совсем прозрачными, не живыми и вместе с тем такими глубокими и подвижными, что Грэм едва удержал на лице спокойное выражение. Ему хотелось смеяться, но для той роли, которую он себе выбрал, это было не уместно. — Мне нравится этот взгляд, но в нём нет нужды. Я не раскрою твою тайну… — Вы не человек? — вдруг прервал его юноша, все так же не отводя холодных глаз. Этот вопрос на секунду выбил Грэма из колеи, он не ожидал, что разговор повернет в таком направлении и собирался играть роль до конца. Он рассчитывал, что, даже почувствовав подвох, человек не решится принять это предчувствие за правду – опровергнет и рационализирует его. Кто в здравом уме задаст такой вопрос незнакомцу? — Что ты имеешь в виду? Если не человек, то кто же я? –постарался увернуться Грэм. — Вы мне скажите. Люди не говорят об убийствах так как вы. Как было бы жалко, окажись он сумасшедшим. Ведь с таким спокойствием говорить о подобных вещах может только безумец? Но, как бы безумно это не звучало, он был прав и это всё меняло. Грэм откинул голову, окидывая его оценивающим взглядом, и всё же не удержался от улыбки. — Верно, — выдохнул он. Раз уж всё толкает его к тому, чтобы откинуть притворство, почему бы не поговорить откровенно. Пусть это будет человеку наградой за смелость. — Как ваше имя? — спросил юноша скорее с нетерпением, чем со страхом. — Не слишком ли поверхностно спрашивать о моем имени теперь? — усмехнулся Грэм. — Не слишком, ведь имя может многое сказать. Таким, как вы, оно не просто так даётся. Грэм нахмурился, стараясь что-то припомнить. — Чьими словами ты говоришь? — с сомнением спросил он. Юноша сдержанно улыбнулся, впервые за время их разговора. — Словами Фауста. Вы часть той силы, что вечно хочет зла и делает благое, верно? — Мне нет дела до цитат мертвецов. — С досадой отмахнулся Грэм. — Их выдумки меня не беспокоят. — Но их слова вы всё равно узнали, — заметил юноша. — Вы поняли о чём я говорю. — Я знаю только то, что вижу и слышу прямо сейчас, — прервал его Грэм. — Ты жив и существуешь. Это важно. До остальных мне дела нет. Так что, будь добр, не произноси слов, заимствованных из чужих голов. Я хочу слышать тебя самого. Юноша задумчиво посмотрел на него и пожал плечами. Возникшее было раздражение сошло на нет и Грэм мысленно прокрутил в голове весь разговор с самого начала, чтобы вернуться к подходящему моменту. — Моё имя ничего тебе не скажет. — Пробормотал он, превозмогая внезапную неловкость. — Оно могло бы принадлежать человеку. Никто не давал мне его, и никто не называет меня так… — Я буду называть, если вы скажете. — Уилл Грэм. Кажется, это имя никогда еще не звучало вслух. Слышать его было так странно. Юноша кивнул и повторил его еще раз, а потом протянул Грэму руку. — Ганнибал Лектер.

* * *

Раньше, оглядываясь по сторонам Грэм видел всё вокруг, как будто через мутное стекло. Люди казались ему размытыми и не стоящими внимания, а тени вызывали только отвращение, потому что сами упорно стремились лишиться всякой резкости и индивидуальности. Ни одни, ни другие не были для него настоящими. Он соединял в себе черты тех и других, но ни к кому из них не принадлежал. Лектер принадлежал миру людей, но был от них так же далек, как Грэм от теней. Они встретились где-то посередине, на территории полутонов. Только эта встреча и казалась теперь настоящей. Они могли свернуть в сторону жизни, затеряться в людском потоке. Могли сбросить человеческие лица и уподобиться теням. Грэму нравилось идти рядом по улицам настолько оживленным, что они казались безжизненными, когда людей слишком много, чтобы воспринимать их как отдельных существ. Ему нравилось думать. Что однажды они отклонятся от центра в другую сторону и снова окажутся в том мгновении, когда смерть становится искусством. Ему не хотелось нарушать негласных правил, установившихся между ними, но не спросить ничего он не мог. — Кем была та девушка? Тоненькая струйка просочилась из-за невидимой черты, отделяющей жизнь от смерти. Лектер смерил его непроницаемым взглядом, он понял, что Грэма интересует вовсе не имя. — Там, где ты ее увидел, она была Силой. — тихо отозвался он. — Должно быть Боттичелли интересует тебя не больше, чем Гёте, но, чтобы понять меня, тебе всё же придется взглянуть и на его работу. Он написал ее гораздо раньше меня. Грэм недоуменно нахмурился. Лектер привел его в галерею Уффици и выглядел при этом таким оживленным, что Грэм решил оставить при себе все презрительные комментарии по поводу человеческой культуры. Полотно под стеклом выглядело, несомненно, знакомо. Те же величественные складки одеяния, задумчивый наклон головы и отсутствующий взгляд. Но если бы Грэм не видел этой сцены в зале, то не обратил бы на картину никакого внимания. — Это «Аллегория силы», самая ранняя документированная работа Боттичелли, — проговорил Лектер с нотками восхищения в голосе. — Полотно демонстрирует обретение им индивидуального стиля… Он замолчал. Сквозь всегда неподвижные черты древней статуи вдруг проступило такое живое и яростное обожание, что Грэму стало не по себе. Всего лишь краска, ни в какое сравнение не идущая с мертвой картиной, созданной самим Лектером. Неужели это и есть источник его вдохновения? Сила на картине выглядела апатичной и хрупкой, она казалась Грэму пустой и неподвижной как слепок. «Аллегория» Лектера была само́й замершей смертью. Силой в ней была не девушка, а он сам, скрывающийся в тени. — Твой художник продолжил рисовать, написав её? — нарочито непринужденно спросил Грэм, задумчиво перекатываясь с носка на пятку. Лектер обернулся на него и восторг в его глазах сменился холодным блеском. — Ещё бы. Впереди еще много картин.