— Ты бы любил меня, будь я червем?

Достоевский лежит на диване, читая книгу, а на его животе уютно устроилась чья то белоснежная голова. Тонкая рука Федора перебирает пряди длинных, распущенных волос. Они любили такие ленивые и бессмысленные выходные. Да, Федор редко позволял себе лежать без дела, но с появлением в его личной жизни Гоголя он стал чаще позволять себе расслабиться, став чуть свободнее в своих действиях. Эспер оторвался от книги, переведя свой взгляд на Колю: последний же лежал к нему затылком и рисовал пальцем мудреные узоры на домашних шортах Федора. Достоевский позволил себе немного полюбоваться таким по-детски милым и домашним Колей, пока он сам этого не видит. Федор уже решил вернуться к своей книге: перелистнул страницу и начал вникать в строчки. Не прошло и секунды с того момента, как он внимательно изучал лежащего к нему затылком Гоголя. Он мельком взглянул на него снова. Хитрые глазёнки смотрели прямо на него, и сначала он подумал, что ему показалось. Затем Достоевский не на шутку испугался, вздрогнув и даже негромко вскрикнув. — Фееееедь? — Николай удивился такой реакции на него, — Ты чего? — Мх, ничего, я просто.. не заметил как ты повернулся ко мне. Чего тебе? — Он сделал вид, что только что не чуть не умер от инфаркта. — Слушай, вот ты же любишь меня, да? — Он вилял своей интонацией, растягивая слова и заставляя Достоевского насторожиться. — К чему сейчас это вопрос? Тебя что то заставило сомневаться? Я бы не лежал так с тобой, если бы не любил. Николай нахмурился. — Просто ответь на вопрос. — Да. Теперь он вернулся к прежней, игривой интонации: — А вот ты бы меня любил, если бы я был червяком? Федор еще пару секунд в недоумении смотрел на выжидающего от него ответа клоуна напротив, затем прикрыл глаза и вздохнул, отложив книгу в сторону. — Ты никогда не станешь взрослым и разумным человеком, да? — Он оперся щекой о свою ладонь, уставше смотря на оппонента. — Это не является ответом на вопрос! Ты бы меня любил или нет??? — Он поднялся на локтях. — Абсолютно… нет? — Федор не понимал смысла в этом вопросе, поэтому просто решил ответить честно, стараясь не искать в этом подвоха. Ну естественно, Коля скукурузил наигрустнейшую мордашку, отвернувшись. — Ты ведёшь себя как 13-летняя девочка. С этими словами Федор вернулся к своей книге, мысленно подметив, как мило выглядел Коля, когда спокойно лежал на его животе. Но вот чего он точно не ожидал, даже от такого безумца, как его муж, так это самых искренних слез прямо сейчас. Федор в полном ахуевозе наконец окончательно отложил свою книгу и уставился на сидящего к нему спиной партнера. — Ты совсем уже ебнулся? — Достоевский развернул его к себе, заглядывая в лицо Коли то ли с переживанием, то ли с желанием окончательно убедиться, что всё таки Николай ебнулся. — Ты любишь только мое тело, я для тебя кусок мяса.. — Он действительно плакал. — Боже, прекрати немедленно. — Он держал Колю за плечи, смотря на него с хмурыми бровями и искренне непонимающими глазами. — Вот видишь, ты еще и затыкаешь меня.. — Да как ты вообще связал червей и то, что ты для меня кусок мяса? — Потому что ты не полюбил бы меня, будь я червем, а значит и мою душу ты не любишь, тебе важно только тело! — Господи всевышний, дай мне сил… — Вот я бы любил тебя любым! Даже если бы ты стал палочником или свиньей! — Достоевский встряхнул Гоголя с силой. — А ну успокоился. Я люблю тебя и всё, ты никак не станешь кем бы то ни было, и я, знаешь ли, не самый первый любитель трахать червей! — Он был действительно строг, потому что вывести Николая из такого сильного загона могла лишь вразумительная твердость в словах, а иногда и в действиях. Николай замолчал, посмотрел куда то вбок, вытер слёзы и снова повернулся к Федору: — Ну а если бы превратился все таки? Тебе не обязательно трахать меня, ты просто мог бы… ну… носить меня в кармашке, например.. — Ладно, как бы я вообще, по твоему мнению, понял что это именно ты, а не обычный червь? — Я бы сказал тебе… — Черви. Не умеют. РАЗГОВАРИВАТЬ. Тишина повисла в воздухе. Гоголь, чье лицо ещё около минуты было самым страдальческим на свете, вдруг, после тяжелого вздоха, сделалось таким, будто ВООБЩЕ ничего не произошло. — Ладно)! — Он мило улыбнулся, поцеловав Достоевского в щеку и устроился на его коленях головой, будто специально закрывая лицо от Федора, дабы тот не видел, как ему стыдно. Только вот красные уши скрыть не удалось. Федор уже сбился со счета в количестве своих тяжелых вздохов за последние десять минут и молча поднял Колю повыше, уложив к себе на грудь. — Ты псих. — Он обнял его крепче и почувствовал сильные объятия в ответ, которые продлились до той поры, пока оба не уснули.