Скорая

Он терпит кораблекрушение. Захлебываясь в мёрзлой воде, ощущая каждой клеточкой тела этот холод, бессмысленно барахтаясь, он пытается ухватиться за Гето, который как айсберг среди Тихого океана — разбив, отстраняется. Пока Годжо штормит и топит чувствами, но потом — завтра или никогда, волны вынесут на снежный берег их останки. Снежные глыбы и ржавые обломки. Его сбивает насмерть отчуждённость и тащит за собой по дороге, растирая об асфальт. Проблесковые огни расплываются в глазах пятнами: красными, синими и двумя фиолетовыми. Тело безвольно распростёрлось и не двигается, не хочет или не хочется, только веки трепещут стыдливо. Сатору бы закрыть их и себя от всего мира, что он и сделает, но потом — завтра и навсегда. Сперва бы только стеклянное крошево из себя вытащить и вытрясти. Ему нужна скорая, нужна дорога в суете и криках, нужно внимание умирающему и каталка. Которая как подарок на Рождество. Двадцать четвёртого. Сугуру себе не изменил, исторг напоследок проклятие пострашнее особого уровня, что будет преследовать Сатору до самой смерти — год — всего лишь. Всё это время ему придётся задыхаться собой, не им, не ими, а только звонким одиночеством и показной открытостью. И только Юджи, изредка проницательный, спросит его во время их псевдо-траурного киномарафона. — Сенсей, а почему Вы постоянно в повязке? — Глаза устают. его не видеть.