midnight gallery

Хотелось бы остановить время. Заставить стрелки замереть, ровно на том мгновении, когда большая и маленькая сходятся, обе указывая вверх. Этот миг обладает своим волшебством. И даже полный скептик усомнится в своём мировоззрении, когда застанет тот самый момент волшебства. Иначе не назвать. Но не каждому оно откроется. Оно осторожно. Оно пугливо. Оно чарующее и поражающее. В него сложно поверить, но оно есть. Оно открывается только тем, кто сможет открыться в ответ. Сердце должно отозваться.    Перебирая ногами по паркету, Хёнджин остро ощущает отзыв собственного сердца на то, что его ожидает. Каждый шаг отскакивает от стен пустующей галереи, за ним в такт расплетаются узлы на подхватах, что удерживали шторы целый день. Панорамные окна скрываются за тёмной тканью, вместо лунного света помещения освещаются тусклыми светильниками, лишь теми, что на стенах, чтобы более ярким светом не потревожить тех, кто решил отдохнуть в эту ночь. В отдалении слышится зов часов, они звучат низко, размеренно и напоминают набат. Сердце в такт им бьёт так, что всё тело содрогается, ноги подкашиваются, а дыхание рвётся. Уже скоро. Вот-вот. Бом. Бом. Стрелки занимают своё место. На часах ровно двенадцать, а на небе светится яркая луна. Полночь. Сейчас бы развернуться, броситься к тому напольному раритету, замахнуться чем-нибудь, да потяжелее и заставить часы остановиться. Чтобы не смели больше считать секунды, минуты и часы. Чтобы времени стало больше. Нет. Чтобы их время никогда больше не заканчивалось. Жалких шести часов едва ли хватает. Им нужно всё время мира. Ах, как же несправедливо.    Отмахнувшись от тяготящих мыслей, Хёнджин толкает громоздкую деревянную дверь, ведущую в зал с картинами конца 19 и начала 20 веков. Его любимый зал. Он встречает тишиной, но в нос бьёт запах дерева, красок, масла и чернил. Хёнджин позволяет себе застыть на пару секунд, прикрыв глаза и вдохнуть поглубже этот воздух, чтобы он наполнил всё пространство лёгких и желательно там сохранился до следующей полуночи. Шорохи сзади создают несвойственный шум для ночной галереи, но вскоре дверь за ним закрывается, вводя помещение в больший мрак и тишину. До сих пор стоящий на пороге, Хёнджин отмирает, когда слуха касается чужой тихий смешок. Лёгкий, до безумия нежный. Он отзывается трепетом в сердце.    — Кто же глаза закрывает в галерее, — хихикая, произносит парень около одной из картин. Картина та безлюдная, на ней лишь пейзаж. Красивый, безусловно. Но ещё прекраснее – изображённый на ней юноша, обычно загадочно смотрящий в сторону. Хёнджин же каждый раз не может оторвать от него собственного взгляда, сидит напротив или же стоит и словно загипнотизировать пытается, ожидая, когда тот обратит свой взор на наблюдателя. В данный момент тот самый юноша направляет свой взгляд на Хёнджина. Его губ касается нежная улыбка, а на бледной коже проступает лёгкий румянец. — Долго стоять там будешь? Подойди же, мой принц, — он наклоняет голову, чуть щуря глаза. Словно насмехается. Но это не так.    — Сынмини, — будто бы не веря в происходящее шепчет Хёнджин. Шаг за шагом он оказывается ближе к нему, не смея разрывать зрительный контакт ни на секунду. Каждый раз действительно сложно осознать, что вот он – его Сынмин. Живой и настоящий. Совершенно не обычное сочетание различных цветов, мазков краски на холсте и рисованных форм. Нет. Сынмин самый-самый настоящий. Живой. Одушевлённый.    — Я тут, — звучит ласково. Он тянет руки к Хёнджину, чтобы тот в следующее мгновение схватился за тонкие запястья и потянул на себя, роняя чужое тело на своё. Хёнджин обнимает крепко, сжимает, чувствуя как Сынмин выгибается. Его тело такое мягкое, словно пластелиновое, но настоящее и это дурманит разум, почти сводит с ума. А может уже свело, но как же Хёнджину плевать. — Ты вновь пробрался сюда.    — Я был осторожен, меня никто не заметил, — оправдывается Хван, продолжая вжимать в себя хрупкое картинное тело. Внутри всё бурлит от этой близости, а запах красок, кажется, уже проник через лёгкие в кровь и течёт по венам.    — Тебя здесь уже каждый работник знает, прекрати хотя бы днём сюда ходить, — посмеивается Сынмин, но в его голосе слышна разбитость. Он сам не в восторге от идеи, что произнёс вслух.    — Не могу, я хочу видеть тебя круглосуточно.    — Я тоже, мой принц, но это ведь так невыносимо, — Сынмин отстраняется, дабы вновь взглянуть в глаза напротив. Те живые, с блеском, они жутко манят своей глубиной, притягивают словно магниты. Он устраивает свои ладошки на лице Хёнджина, скользит большими пальцами по тёплой коже и, не выдержав, тянет на себя, прижимается лбом к чужому. — Видеть тебя, но не иметь и шанса коснуться. Это ужасно.    Чужое дыхание опаляет лицо, Хёнджин облизывает пересохшие губы, после чего кусает их. Время ограничено, рассвет дышит в затылок, а по галерее всё ещё разносится тревожащий ход главных часов. Мягкая сидушка кушетки, что стоит прямо напротив картины, проминается под тяжестью тела. Потянув на себя Сынмина, Хёнджин заставляет того сесть к себе на колени, обхватывает его талию и тянет ближе, дабы между телами не оставалось лишнего пространства. За Сынмином его картина, его дом, его клетка. Ненавистная и обожаемая одновременно. Она гармонично дополняет и подчёркивает аристократичный вид парня. А сам Сынмин вписывается в неё более чем идеально. Он – неотъемлемая часть этой картины. И как бы Хёнджину не хотелось забрать его с собой, удержать рядом – Сынмин не сможет сохранить рассудок без тех рамок, в которые его однажды загнали.    — Хёнджин, — горячо выдыхает на ухо, сжимая чужие плечи. Рядом с Хваном не легче. Рассудок не теряется, но знатно плывёт, а окружение словно плавится.    Опрокинув Сынмина на кушетку, Хёнджин нависает над ним. Их взгляды неустанно изучают друг друга, в который раз подмечая живость в одном и картинную пустоту в другом. Но Хёнджин знает, как заставить парня под собой смотреть на него с блеском, с вожделением и с восторгом. Разгорячённые поцелуи усыпают открывающуюся кожу, та бледная, от неё всё также пахнет дурманящими красками. Грудь часто вздымается, Сынмин с удовольствием вдыхает цветочный аромат своего возлюбленного. Хоть его окружение на картине усыпанно цветами и густой сад занимает большую часть холста, но какое же оно всё безжизненное, безчувственное и безвкусное. Сынмин до сих пор не понимает, каким образом его мир смог так увлечь Хёнджина. Не верит, что всё дело может быть только в нём, ведь сначала в глаза бросается именно сад, а уже после скрытая в нём беседка с одиноким человеком.    Пальцы касаются челюсти, отворачивают голову от картины, к которой Сынмин машинально повернулся. Он смотрит своими распахнутыми глазами, получая мгновенные поцелуи в их уголки, соскальзывающие ниже, оказывающиеся на скулах, на щеках, оставляющие короткие, но чувственные следы прикосновения уже в уголках губ. Хёнджин готов целовать Сынмина бесконечно, оставлять свои, хоть и невидимые, метки на каждом миллиметре фарфоровой кожи. Ему голову сносит только от того, как Сынмин подрагивать начинает, как изящно извивается, тянется к телу над собой, как поскуливает требовательно и жалостно одновременно. "Прикоснись, ну же, сильнее, горячее, больше, глубже..." — просит Сынмин, а Хёнджин не смеет отказывать, зеркаля желания своего любимого.    Рисованная точёная фигурка содрогается от каждого действия. Мелодичные стоны отлетают эхом от стен, что увешаны пустующими картинами. Все их жители сейчас на свободе, отдыхают вдали, общаются и веселятся, наконец, освободившись от оков. Тусклый свет настенных ламп украшает бледное тело своим золотистым цветом. Хёнджин осторожно проводит по коже руками, гладит грудь, чем вырывает довольное мычание и слабое закатывание глаз в блаженстве. Тёмные локоны разметались по бордовой кушетке, аккуратные пальчики цепляются за мягкий край над головой, а розоватые губки раскрываются в немом стоне. От такой картины Хёнджин уже готов закончиться на месте, но он лишь губу закусывает и наслаждается, запечатлевая её в памяти надолго.    — Ты заставляешь меня чувствовать себя таким живым, — выпаливает Сынмин, накрывая рукой лицо. Ему слишком хорошо, просто невероятно. До того, что верится с трудом, что это всё реальность. В его реальности раньше было плоско, было скучно, цветасто, но словно блёкло, а сейчас реальность окрашивается в совершенно другие краски, в другие звуки и приобретает объёмы. В это сложно верить должно быть Хёнджину. Но Хёнджин принял всё слишком просто, слишком быстро. Сынмину кажется, что стоит Хвану предложить пойти в мир картин с ним, тот не думая согласится. Но Сынмин никогда этого не предложит. В том мире делать нечего. От него тошнить начинает довольно быстро и сбежать хочется как можно скорее. Он знает, проходил это. И ничем хорошим это не кончалось. Хёнджину он никогда такую судьбу не предложит.    — Сынмини, знал бы ты насколько я сам жив рядом с тобой, — в том же тоне отвечает Хёнджин. Завлекает в поцелуй, свободной рукой отводя чужую от лица и сплетая с ней пальцы. Вжимает её в кушетку и чувствует, как чужие пальчики с дрожью сжимаются. Сынмин отвечает на поцелуй со всей своей страстью, что всё равно получается слишком мягко и ласково. Он стонет протяжно, Хёнджин чувствует, как тело под ним напрягается, а сам Сынмин хмурится немного. — Я так люблю тебя, — шепчет Хёнджин, рукой скользя по дрожащему бедру, успокаивая, пока сам плавно проникает внутрь самого произведения искусства.   Он готов задохнуться.   Но задыхается пока что Сынмин, теряясь в ощущениях и принимая в себя частицу другого мира. Пока одна рука в чужом захвате, другая обвивает шею, но вопреки давлению, Хёнджин отстраняется только больше и на растерянный взгляд усмехается. Сам подхватывает парня под спиной и притягивает к себе, одновременно с этим усаживаясь на ноги. Звонкий стон разносится по помещению приятно ударяясь о слух. Сынмин крепко обнимает, прячет лицо в чужом сгибе шеи и постанывает тихонько, ему удаётся немного отдышаться, ведь движения минимальные и лишь чувство наполненности приятно расползается возбуждением по всему телу.    — Я найду способ вытащить тебя отсюда, — произносит Хёнджин, целуя за ушком.    — Это невозможно. Давай не будем обсуждать это, — вновь разбито просит Сынмин, сильнее сжимая парня в объятиях и в себе, чем вырывает из того стон. Он с усилием напрягает ноги, чтобы приподнять себя и опуститься вновь на всю длину.    — Такого быть не может, — всё же стоит на своём Хёнджин. Пальцы проходятся по позвонкам, прямо к мягким ягодицам, которые уже смелее обхватывают ладони и помогают приподниматься. — Я освобожу тебя, — Хёнджин не видит лица Сынмина, но чувствует как тот машет головой. Не верит. — Сынмини, я заберу тебя. Даже, если придётся выкупить картину или всю галерею, — твёрже произносит, уже насаживая на себя и бёдрами навстречу подмахнув. — Заберу.    — Н-не трать своё время, — стоит на своём парень. Его руки слабеют, а ноги уже устали, он чуть отклоняется назад, не боясь упасть, ведь Хёнджин всё ещё его держит. И смотрит. Сынмин вдруг встречается с ним взглядом и вздрагивает. Не знает, правда, от чего именно. От грозного взгляда или от того, как он в душу проникает.    Его укладывают обратно на кушетку, но Хёнджин остаётся примерно в том же положении. Руки крепко за талию хватаются, Хёнджин невольно с великим удовольствием подмечает, что стоит чуть сжать её и он точно соединит свои пальцы, но пробовать, конечно же, не будет. Ведь Сынмин и так почти разбит, хнычет и тазом двигает, призывая к действиям. В глазах собралась влага, делая те блестящими, лишая привычной картинной пустоты. Обычно спокойное лицо теперь хмурится жалостно, а розовые губки заалели, из-за частых поцелуев и покусываний. И всё равно Сынмин самое прекрасное произведение искусства. В каком бы виде он не был. В своём спокойном состоянии, в радостном с широкой улыбкой, в нуждающемся с заломленными бровями и закусанной губой или же в блаженном с закатывающимися глазами, распахнутыми устами, откуда вырываются нескончаемые стоны, что служат отзывами на каждый толчок. Те мерные в начале, а после ускоряются, сокращая промежуток. Уже вбиваясь так, что по залу разносятся неприличные шлепки, Хёнджин непрерывно смотрит на Сынмина и про себя уверено заявляет всё сказанное ранее.    Вытащит. Заберёт. Или же сам к Сынмину в мир придёт. Ему не важно где, главное только, чтобы с ним.    — Х-Хёнджини, — выстанывает Сынмин, с трудом отрывая руки от кушетки, те еле поднимаются, но парень тянется вперёд. Тянется к Хёнджину. Не дотягивается. Пальцы невесомо по прессу скользят и Сынмин хнычет недовольно, переходя на более жалобный тон. — Пожалуйста, обними меня...    Нуждается. Он безумно нуждается в большем контакте, а Хёнджин так близко, но так далеко и это чертовски расстраивает. С глаз срываются первые капли, оставляющие на коже дорожки, а из груди всхлип вырывается и Хёнджин на пару секунд замирает, толкнувшись глубоко. Сорванный стон, перемешанный со всхлипом бьёт по сердцу. Ну какой же он негодяй.    — Сынмини, я здесь, — ласково напоминает Хёнджин, наклоняясь. Занимает позицию поудобнее и опираясь на один локоть, рукой гладит влажное лицо. Стирает слёзы, зачёсывает растрёпанные локоны, целует нежно. — Здесь, солнышко.    — Не останавливайся, — заикаясь, просит и обнимает вновь. Крепко-крепко. Словно потерять боится.    А ведь и правда боится. Бом. Бом. Ход часов напоминает о себе. У них ограничено время. Даже через шторы заметно, как постепенно светлеет на улице. Сынмин жмурится, чтобы не видеть этого, двигаться просит, чтобы утонуть в чувствах и ощущениях, дабы забыть обо всём ненавистном.    — Я люблю тебя, — произносит Хёнджин, делая толчок. — Люблю, — ещё раз. — Так сильно люблю, — он целует несдержано, толкается. На спине остаются алые мазки от чужих ногтей, а в голове фиксируются любимые стоны.    — Я тоже, Хёнджини, — в ответ признаётся Сынмин. Заметно подбираясь к пику, он дышит через раз, а после и вовсе теряет способность к этому. Хёнджин ласкает со всех сторон, орудуя рукой, зацеловывая всё, до чего дотянется, чтобы не создавать между ними большого разрыва и продолжая вбиваться в, казалось бы, хрупкое тельце. Но то принимает его более, чем хорошо. — Мой принц, очень-очень люблю... М-ах! — тело охватывает приятной судорогой, он выгибает поясницу, чуть меняя угол попадания, сжимается весь и содрогается, изливаясь.    Сынмин не обмякает, напрягается от сверхстимуляции и хнычет, но от себя не отстраняет, наоборот, ближе тянет. Ещё ближе. Ещё. Вжимает в себя, в волосы длинные зарывается и целует, целует, целует. А после вновь содрогается, уже от чужого оргазма, ощущая бóльшую наполненность. Сумбурные шлепки и стоны сменяются тяжёлым дыханием, но тела наполняет лёгкость. А в головах пустота, даже бой часов затонул где-то под другими тревогами, но и те не трогают сейчас. Трогает лишь улыбка покрасневшие губы и они же после касаются друг друга лениво, не желая заканчивать. Расслабленные тела переплетены на тесной кушетке, посреди зала с собранием картин. Но из всех этих произведений искусства, насколько прекрасными бы они не были, Хёнджин выбирает смотреть только на Сынмина. Однажды он уже сделал такой выбор и без сожалений до сих пор готов уделять внимание только одному. Одному и единственному, кому уже отдано своё сердце. На Сынмина можно неустанно смотреть, а после подмечать различные изменения в его выражениях лица или позах. Если быть откровенным, то Хёнджин в восторге от того, как меняется вид Сынмина, когда они находятся вместе. И не спроста ведь ему это удаётся, не спроста мир картин ему открылся, не спроста персонажи картин могут спокойно разгуливать по их миру, жить ночным временем. Должно быть что-то, за что можно было бы зацепиться и помочь им выйти на свободу полноценно.   Оно есть – Хёнджин уверен. Нужно найти эту нить, что распутает клубок загадок. Занимаясь разгадками днём, Хёнджин будет посещать галерею ради Сынмина, продолжать проводить с ним ночи напролёт, а после также аккуратно, не без помощи картин и скульптур, покидать это место и с печалью оборачиваться на окна, выискивая нужное. Там, из-за шторы всегда выглядывает Сынмин, так застенчиво, что сердце сжимается от любви к нему и хочется вмиг вернуться, обнять крепко-крепко и забрать с собой. Но нельзя. Не сейчас. Пока что они машут друг другу, Хёнджин посылает воздушный поцелуй, от которого Сынмин с улыбкой отмахивается и после быстренько шлёт в ответ.    Штора колышется. Часы бьют шесть утра, что даже за пределами галереи слышится. Их ночи пришёл конец. Но история будет продолжаться. И в эту полночь Хёнджин вновь вернётся к своему картинному возлюбленному. И в следующую полночь, и в последующие. Он всегда будет возвращаться к Сынмину, а Сынмин всегда будет ждать его. Единственное, что они будут стараться изменить – своё время. Им необходимо всё время мира и они его раздобудут, не важно какими способами, но однажды шесть утра на ненавистных часах не станут приговором. Однажды они проснутся вместе в шесть утра, также ласково улыбнутся друг другу и проживут день. А за ним и другой, и третий и года так пролетят, а они всё будут вместе, неразлучны. Однажды...