Какая у вас стадия?

За окнами кухни уже не занимается утренний рассвет. Андрей стоит у кухонного стола, тягомотно пережевывает завтрачный бутерброд и много думает. Вот то, что у них с Михой вчера было - это был их первый, типа, секс? Или нет? Вообще, смотря что дефинировать словом секс. В теории, конечно, и при отсутствии, так сказать, пенетрации предназначенных для этого примарно и секундарно отверстий… (Андрей поеживается и выключает мысленного Ренегата) …а на практике у Андрея болит жопа. На практике они с Михой после полугода(!) взаимной и нет дрочепомощи (не в пример вероломному герою песен Андреевой юности помогали они друг другу охотно и с огоньком) и взаимных и нет отсосов («Щас я тебе припомню все твои микрофоны! Он постебется, а мне потом полконцерта за колонками хериться?!») открыли для себя дивный новый мир любви Андрея в задницу. Виновником того, что к стадии освоения человеком тюбика вазелина они подошли достаточно поздно, был Миха, ибо погружаться в бездны содомии и Андрея Миха напрочь отказывался. Не объясняя причин. Сначала Андрей грешил на комплексы и батино воспитание (типа, ну люблю я мужика и люблю, отъебитесь все, но вот прямо по-пидорски совать орудие в амбразуру - это зашквар), а потом стало понятно, что дело далеко не в этом. Потому что Миха начал заглядываться (и затрагиваться… затрогиваться?..) на Андреев тыл. То ягодицу со всей силы пальцами сожмет, то во время дрочева пригладит так пригладит между полужопий, то хуем ласково кружочки по копчику вырисовывает… И смотрит, смотрит своими вынимающими душу глазами. Все это были настолько типичные Михины брачные танцы (наша стратегия - молчать до победного и кружить возле объекта обожания надутым голубем, стараясь впечатлить рассказами о Кропоткине), что Андрей, конечно, и так все понял, но все равно решил прояснить. Стратегия набухать и расспросить обо всем Миху с треском (на самом деле, с Михиным богатырским храпом и слюнкой по подушке) провалилась, зато стратегия поймать в самый, сука, уязвимый момент, увенчалась успехом. Андрей подождал, когда к Михе после опиздительного оргазма вернется связь с органами чувств, и нежно прошептал ему в ухо: - Мишка-а, ты трахнуть меня хочешь? Миху от неожиданности атаки слегка подбросило на кровати, но послеоргазменный окситоцин все еще делал свое коварное дело, поэтому Миха вздохнул и честно признался: - Очень хочу, - и тут же добавил: - Но не буду. - Погоди, почему не будешь-то? - приподнялся на локте Андрей. - Если из-за меня, то ты бы хоть сначала спросил. Я, кстати, тоже хочу. - Ты меня?., - Миха задумался. - Ну… Можно попробовать. Воодушевления на Михином лице в этот момент было примерно как тогда, в 92-м, когда он с валиком забирался на леса, чтобы красить Эрмитажную стену. Типа раз надо для высокой цели, значит, надо. - Не нужно, - отрезал Андрей. Быть любимым как шпатель и штукатурка сердце художника отвергало. - Ты меня, Мих, ты меня. - Не, бля, вот это точно нет, - стоял на своем Миха. - Да почему? - Ну бля, ну Андрюх, ну нет и все, че ты пристал, а? - Михаил. Хватит, - расчехлил-таки суперсилу усмирения Горшка одним слововзглядом Андрей. - Или еби, или рассказывай. Миха выбрал ебать Андрею не тело, а мозг - то есть рассказывать: - Дюх, ну сам же все знаешь. Сам же меня видел, ну… везде. Мне вот с этим со всем даже телок-то ебать стремно было, а тут… в жопу. И сразу аж тебя. Понимаешь, да? Аааа. Да. Вот теперь Андрей понял. Корень зла коренился в Михиной, так сказать, интимной крупногабаритности, которую сам Миха отчего-то считал предметом стесняшек и комплексов, а вот Андрей - предметом восхищения, обожания и самую капельку зависти. Короче, Миха Андрея, считай, сразу предупредил, но слабоумие, отвага и Андрей Князев - это все немножечко синонимы. Да и чесалось уже, если честно. Потому что Миха, он же такой… как закурит на концерте, сядет на край сцены, волосы назад откинет артистически, как начнет рубашку эту свою полосатую расстегивать, в клубы дыма заворачиваясь… Ну и все. Андрея Князева можно уже сразу выносить. А еще лучше хватать и трахать, о чем Андрей тем вечером еще полчаса ласково, но убедительно и вдохновенно, как юный комсомолец на съезде партийной молодежи, нашептывал Михе на ухо, для пущего эффекта щекоча языком раковину и прикусывая мочку, пока не выбил с Михи согласие ну хотя бы попробовать. На следующий же день они попробовали. Ох, как они попробовали. Миха стонал, конечно же, как женщина, а Андрей стонал, как Миха. Мир перевернулся, атлант расправил плечи, смельчак отпиздил ветра, воскресли на кладбище все анархисты. Час расплаты настал утром. Так-то масштабы катастрофы Андрей, как верно заметил Миха, и раньше видел (и трогал, и языком так эть, а потом по всей длине… Отвлекаемся), но по полной осознал только сегодня утром, когда, вынырнув из-под одеяла настоящего и одеяла-Михи, встал с кровати с намерением пойти в душ. И тут же сел. И тут же снова встал, потому что сидеть было еще больнее. (Слом четвертой стены: нет, автор сейчас не будет в деталях описывать жопострадания Андрея.) Итак, вернемся к Андрею, завтракающему на кухне. Стоя, потому что иначе никак. Сзади к Андрею разнежившимся котом подкрадывается не вынесший десятиминутного одиночества в холодной постели Миха. Обнимает за бедра, кладет голову сзади на плечо и трется носом об Андреево ухо, а еще чем пониже тоже трется о то, что пониже у Андрея. Поскольку Андреево пониже (и посзади) благодаря этому герою-любовнику сейчас нехило так поламывает, Михины одновременные выражения признательности и намеки эротического свойства начинают Андрея раздражать. Он перекладывает Михины руки со своих бедер на спинку стула и решительно заявляет: - Неделю дрочишь себе сам. Минимум. Миха растерянно молчит и непонимающе хмурится. К нему осознание ситуации приходит, когда он видит, как Андрей, косплея уточку, медленно бредет к холодильнику. - Андрюх, - дрогнувшим голосом спрашивает Горшок. - Больно, да? - Сукасукаблядь, - отвечает Андрей, потому что молоко у них в холодильнике стоит на нижней полке и ему приходится за ним нагнуться. Миха бросается наперерез, получает по зубам (которых, слава богу, нет, а то стояли бы тут сейчас два потенциальных пациента травматологии) дверью холодильника и, превозмогая боль, отнимает у Андрея пакет молока… чтобы протянуть Андрею пакет молока. - Давай помогу, - Миха хватает сзади Андрея за талию - наверное, чтобы помочь ему разогнуться, остеопат херов, но Андрей, охуев от навевающей воспоминания двусмысленности их позы, отскакивает в сторону и поднимает вверх бровь и указательный палец: - Нет. И тут же сам пугается, потому что Миха стоит напротив Андрея поникшим лютиком, и вода холодная рябит в его полных отчаяния глазах. - Блин, Дюх, я же аккуратно вчера… Я же так старался, ну… И ведь не поспоришь. Вчера Андрею Миху было даже жалко, потому что готовил он его так непривычно терпеливо и основательно, что раза три чуть не лопнул, слушая Андреевы звуковые сопровождения и сдерживаясь. Да и сегодня Миху опять жалко становится, потому что неприкаянный он такой, виноватый и несчастный… Блядь, ну вот как он это делает - жопа, значит, болит у Андрея, а жалеть опять Миху будем? Возмутиться не в мыслях, а в матах Андрей не успевает, потому что Миха резко разворачивается и выбегает в прихожую. Андрей остается под аккомпанемент звона ключей и тяжелого стука ботинок в подъезде в недоумении завидовать тому, как быстро Миха может разворачиваться и бегать по лестнице. Он сам так еще дня три, наверное, не сможет. Миха пропадает на два часа, а вернувшись, неловко сует Андрею в руки тюбик с мазью от геморроя. Чем Миха занимался два часа на улице, Андрей не узнает никогда. (Слом четвертой стены, на сцену выходит автор: зато узнаем мы. Смена декораций). В аптеке синевато-светло, на белых стеллажах теснятся друг рядом с другом кондомы и слабительные таблетки. Аптекарша лет шестидесяти с седым пучком на голове и серой пуховой шалью на плечах напоминает почему-то библиотекаршу. У нее интеллигентные добрые глаза, а на кулаке синими чернилами набиты якорек и кривоватое «МАША». К ее окошечку наклоняется наш герой в анархическом плаще, надетом на голый торс и полосатые пижамные штаны (Андреевы). За героем толпится внушительная очередь. - У вас от г-геморроя что-нибудь есть? - чуть заикаясь, шепчет Миха (да, это, конечно же, он). На самом деле еще по пути к храму фармации он пораскинул мозгами и придумал охуительный план - поскольку рассказывать об истинных причинах ранения в жопу он не намерен (да и не сможет, падет смертью храбрых стесняшек), он решает использовать как прикрытие вторую известную ему причину жопоболи - геморрой. - А стадия какая? - проникновенно смотрит ему в глаза аптекарша-библиотекарша. - А… какие есть? - переспрашивает Миха (А можно все посмотреть?). - При первой стадии, - голос аптекарши внезапно начинает набирать силу. - Наблюдаются анальный зуд и кровотечения. При второй и третьей стадии, - уровень громкости голоса напоминает рокот заводящегося самолетного двигателя. - Добавляются слизистые выделения и выпадение анальных узлов. При четвертой стадии, - самолет взлетает и переходит на сверхзвуковые скорости. - Возможно! Повреждение! Сфинктера! Очередь начинает скучать с интересом. Миха краснеет, Миха бледнеет, но держится (чего не сделаешь ради любимого): - У меня… Я… не стадия, то есть… не геморрой. Я стадия, я геморрой… Да блядь! Не у меня геморрой, е-мое! У друга! Аптекарша, прищурившись, оглядывает Миху с головы до ног, и ее библиотекарский вайб с «Вам чего-нибудь для дошколят посоветовать» неуловимо меняется на «Тишина в библиотеке!». - Гомосексуальный половой акт с проникновением? - вкрадчиво спрашивает она, нагибаясь к окошечку. Тоскливо звякает колокольчик над аптечной дверью, возвещая о стремительном бегстве главного героя. Очередь в один ситкомный закадровый голос разочарованно тянет: «Ооооо». Слава Махно, аптек в Питере много, и в шестой Михе наконец везет: щуплый студентик в очках, не задавая лишних вопросов, протягивает через прилавок вожделенный тюбик. Быстрее ветра Миха несется домой, чтобы, пряча глаза, вручить добычу поверженному силой Михиной любви Андрею. Весь день Миха старается не попадаться Андрею на глаза, но тут и там в те самые глаза Андрею бросаются следы его бурной деятельности: Миха моет посуду (которую Андрей и так уже помыл), Миха стирает Андреевы вещи (и засовывает в стиралку вместе со всем остальным одну из Андреевых раритетных расписных рубашек), Миха проходит за Андрея неподдававшийся ему квест в «Готике» (сука, чмо). А вечером Миха подлезает к Андрею под одеяло и начинает мурлыкать ему что-то на ухо. Напевает так тихо, что Андрею приходится неебически напрячь все молоточки и наковальни, чтобы разобрать хоть что-нибудь. - …тех, кто спит уже давно, тех, кому не все равно… - и Андрей разворачивается и целует Миху в самый красивый на свете нос.