Уже давно

      Я ворочался, наверное, уже больше часа в попытках уснуть. То жарко, то проклятая пружина старого дивана впивалась в рёбра, то чешется что-то, хотя комаров уже давно нет. Я уже даже пожалел, что напросился к Шасту с ночёвкой, но перспектива находиться в квартире без электричества и воды неизвестное количество времени меня совсем не радовала. Весь мой район был обесточен и обезвожен (ха!) после ледяного дождя, улицы и дома были покрыты мраком, как и сроки восстановительных работ. Поэтому я не придумал ничего лучше, как перекантоваться у Тохи хотя бы денёк, а там — как пойдёт.        Но сна ни в одном глазу. Мне всегда плохо спится в чужой квартире. И ехать домой посреди ночи нет абсолютно никакого смысла. Хотя эта квартира не совсем для меня чужая, возможно, причина моей бессонницы кроется в чём-то другом. Ужасно хочется пить.       Я вздохнул, злобно откинув одеяло, сел, потёр глаза, которые жгло от усталости, от желания, но невозможности спать. Шаст, наверное, давно спит уже.        Надев халат, я поплёлся в темноте на кухню, чтобы попить воды и освежиться. Шёл максимально тихо, стараясь не издавать ни звука — привычка с детства вести себя как мышь, когда все спят. Но по пути остановился, увидев тоненькую полоску слабого света из дверной щели комнаты Антона. «Тоже не спится», —подумал я, и решил зайти немного поболтать, но затормозил в паре шагов от двери. Звуки. Оттуда доносились звуки, которые, даже не нужно было гадать, на что были похожи. Такой чувствительный в ночной тишине квартиры слух способен уловить малейший шорох. И уж тем более тихие стоны, шёпот и характерные скользкие звуки. Меня молниеносно прошибла нарисовавшаяся в голове картинка, я не должен был, я не смел приближаться, но ноги сами вели меня, и я как последний извращенец крался к двери, изнывая от любопытства.        Член под халатом становился все тверже от каждого звука из-за не до конца закрытой двери. Я слышал, как Антон тяжело и часто дышит, почти видел под прикрытыми веками, как он водит рукой по члену. От его тихих стонов с вибрирующими нотками ещё сильнее пересыхало в горле, и дрожь прокатывалась по телу.       Я стоял под дверью, забывая дышать и моргать. Сердце стучало набатом в ушах, колошматило о рёбра от вероятности быть застуканным. Мне безумно хотелось посмотреть, до зуда, до трясущихся коленок. Я решился и аккуратно придвинулся к щели, но она была ничтожно мала. Я мог рассмотреть только подрагивающие и сжимающиеся пальцы на ногах и немного икры, которые я в своих фантазиях не раз целовал, доводя Антона до исступления. Одного этого вида было достаточно для того, чтобы член болезненно ныл в трусах, желая прикосновений, но мне хотелось большего.       Мне казалось, что мне снесёт крышу, если я увижу как Шаст дрочит, тихо постанывая и хватаясь своими красивыми пальцами за одеяло. И хотя я часто видел его практически без одежды, это лишь будоражило воображение, а не превращало меня в одержимого маньяка, лишая рассудка. Осмелев, я увеличил щель на пару сантиметров, легонько толкнув дверь пальцем и молясь, чтобы она не дай бог не скрипнула.        Моему взору представилась самая прекрасная картина, которую я когда-либо видел. Антон, в приглушённом свете ночника, весь такой раскрасневшийся, трепетно содрогающийся, лежал на своей кровати, раскинув ноги в стороны, с закрытыми глазами, хватал ртом воздух. Его влажная от пота грудь высоко вздымалась на каждом вдохе. Я, внутренне радуясь тому, что он меня сейчас не видит, облизывал взглядом каждый кусочек его тела. Было чертовски приятно, но мучительно смотреть на это, не касаясь себя. Не в силах больше терпеть, я откинул халат и обхватил свой сочащийся и пачкающий смазкой трусы член, сдерживая стон, выдыхая так, словно меня охватил озноб, почти до стучащих зубов. Я смотрел на его покрытое испариной, измождённое подступающей негой лицо со вздернутыми кверху бровями и влажные губы, которые что-то беспорядочно шептали, облизывались, закусывались на каждом вдохе. На мгновение мне показалось, что я услышал своё имя, но сразу же отбросил эту мысль, думая, что это уже мой воспалённый мозг заставляет меня слышать что хочется. Я смотрел, как он двигает быстро рукой по стволу, оглушая меня этой хлюпающей пошлостью, и я двигал рукой по собственному члену с ним в такт, уперевшись в стену и стараясь удержаться на ногах. Стоять было практически невозможно, в глазах уже начинало темнеть, колени подкашивались.        Антон ускорил темп, почти задыхаясь и комкая одеяло свободной рукой. Мне самому не хватало воздуха, не хватало самообладания, чтобы прекратить это умопомрачение, унять это вопиющее бесстыдство, подглядывая за человеком, с которым мне ещё предстоит работать. И когда он прогнулся в спине, закатив глаза, хрипло застонал моё имя и кончил в ладонь, я настолько забылся, настолько обезумел и был чуть ли не на грани обморока, что рухнул на колени под дверью и спустя несколько толчков в руку с уже несдерживаемым стоном кончил вслед за ним.        Пиздец. Пиздец. Он меня точно услышал.        Сквозь шум в ушах от гулкого послеоргазменного сердцебиения и тёмные пятна перед глазами я увидел возвышающуюся над моим неприкрытым стыдом фигуру Антона и услышал его ошеломлённое «Арс?!», и то, что было потом, вообще не поддавалось моему пониманию. Он, голый, с прилипшими к потному лбу кудрями, с блестящими в полумраке глазами, которые почему-то стали влажными, упал на пол напротив меня, стал целовать моё лицо всюду и шептать моё имя, дрожа всем телом.       — Антон… Я тоже… Давно… — меня трясло от каждого его прикосновения, от стыда, от накопленного за все эти годы напряжения, что я провёл рядом с ним. Я рассыпался на части от его робких поцелуев, от мерцающих долгим ожиданием слёз в глазах. И я полыхал от нахлынувшего счастья, которое меня ждало на дне пропасти, в которую меня толкнули собственное безрассудство, бессонница и ледяной дождь. Я, лишённый благ цивилизации и окончательно утративший самоконтроль, обрёл то, чего так долго жаждал, но не имел храбрости заполучить раньше.