Каждый третий вторник

      Каждую ночь Гермиона лежала, не смыкая глаз. Каждую ночь она вспоминала о нем. Слёз уже давно не было, но была пустота внутри, разъедающая её до костей.       Он ушёл в декабре. Оставил лишь записку с тремя словами. Одна короткая фраза, раздирающая душу и заставляющая истошно кричать от боли и от осознания.       Ей было больно. Каждую ночь. На протяжении пяти лет ей было невыносимо от его ухода. Казалось, будто из неё вырвали сердце, вырвали частичку жизни и оставили тянущееся горькое ничего. Не верилось, что она живая. Ходячее тело. Труп. Без чувств и эмоций. Их давно уже нет.       Каждый третий вторник, собираясь духом, она выходила из дома и заворачивала на тропинку, которая вела к его могиле. Но каждый раз Гермиона не могла дойти до этого злосчастного камня, на котором были выгравированы его инициалы. Его дата рождения и смерти.       Грейнджер неизменно останавливалась возле кладбища, не решаясь зайти вот уже на протяжении нескольких лет. Только и могла что смотреть на надгробный камень, задавая безмолвные вопросы.       А он то и дело криво ухмылялся, стоял возле того самого камня, глазами впивался в её силуэт, шептал своими чёртовыми губами, что всё хорошо. Но всё не было хорошо. Он врал. Так бесстыдно врал ей каждый раз. Каждый третий вторник.       И сейчас Гермиона, промокшая насквозь, стоит у входа на кладбище. Ветер завывает, пытается прогнать нежеланную гостью.       А он всё там же. Расслабленно облокотился о свою могилу. Выпускает сигаретный дым изо рта. Она точно знает этот запах. И вкус. Настолько хорошо, что ноет где-то в груди.       Его поза слишком непривычная, не такая, какой была все дни до этого. Слишком непринуждённая, будто бы ничего и не произошло.       Он подносит сигарету к губам убийственно медленно, делает затяжку, выдыхает, глотает скопившуюся слюну, из-за чего острый кадык завораживающе ныряет вниз. Слишком реалистично. Слишком по-настоящему. Отчего сердце разрывается ещё больше.       Видимо, Гермиона сошла с ума окончательно.       Его серые глаза смотрят прямо в душу. Туда, где уже давно зияет чёрная дыра. А она стоит и не может пошевелиться. То ли от холода, то ли от правдоподобной картинки. Замерла в своем хлопковом халате, цвет которого напоминает мертвенно-бледную кожу парня напротив. Он смотрит пристально, как будто ждёт её действий, ждёт, когда же она переступит эту незримую черту внутри себя. Когда осмелится и подойдёт ближе.       Грейнджер точно знает, как безумно и отчаянно сейчас выглядит: синие круги под глазами от недосыпов, нервно покусаные губы, растрёпанные волосы, которые она не успела собрать, выбежав посреди ночи из дома. Затвердевшие от холода соски без труда можно заметить сквозь халат, а обнажённые ноги слегка дрожат. Босые ступни в грязи и мелких порезах. Исхудавшая и такая же бледная, как парень возле могилы.       Между ними три метра. Грейнджер невыносимо хочется сделать шаг, чтобы оправдать свои ложные ожидания. Хочется поверить в то, что это не чёртов сон и именно он стоит сейчас напротив. Что именно он, настоящий, приходил на свою же могилу каждый третий вторник. А весь этот кошмар, который длится вот уже пять лет, просто нелепая шутка.       Хочется верить в чудо и в его слова каждый третий вторник о том, что всё будет хорошо. Ведь он никогда не лжёт, правда?       Гермиона делает этот шаг, закрыв глаза. Боится, что он исчезнет, растворится в облаке своего же сигаретного дыма. Ноги становятся ватными.       Открывает глаза и смотрит. Смотрит всё в те же серые напротив, что отдают изумрудом в ярком свете луны. Неужели настолько хорошо воображение играет с ней?       Ещё шаг.       Возможно, если бы это не была игра воображения Гермионы, он уже пошёл бы навстречу. Но парень стоит на месте, даже не двигается. Становится обидно. Больно. За свою наивность и веру в сказку со счастливым концом.       А он всё смотрит. Видит, как его Грейнджер сделала ещё один шаг. К нему. И к разбившимся мечтам.       Сердце стучит, голова тяжёлая, желание прикоснуться ещё больше. Между ними расстояние вытянутой руки. И надежда. Неужели настоящий? Хочется потрогать, убедиться.       Гермиона протягивает руку и останавливается в паре сантиметров, не решаясь прикоснуться. Сомневается. Парень дышит размеренно, сигарета в руках тлеет, не заканчиваясь. Как будто заколдована. Как и она сама. Не выдерживает и сам подается вперёд, чтобы ощутить ладонь на своей груди. Гермиона задерживает дыхание в ожидании прикосновения, прикрыв глаза.       Но ничего не чувствует. Понимание словно хлёсткая пощёчина: сознание сыграло злую шутку. Горечь от утраты стала нетерпимой. Слёзы, которые высохли ещё два года назад, покатились по бледному лицу девушки.       Паническая атака новой волной захлестнуло Гермиону. Когда в последний раз у неё было подобное? Видимо, воспалённому мозгу недостаточно боли и ему нужна новая порция, чтобы в полном объёме прочувствовать весь спектр эмоций, хоть и подобным извращённым способом.       Она уже не верит себе, не верит в эту реальность. Возможно ли такое, что и последние пять лет были плодом фантазии? Сказка, которую выдумала сама Гермиона, чтобы не было так больно?       А молодой человек стоит, смотрит своими чертовски завораживающими глазами. Зачем? Почему не исчезнет? Почему Грейнджер сама над собой издевается?       Ответов нет. Есть только его руки, которые дотрагиваются до соленого лица. Аккуратно, с издевательской нежностью касаются. Так приятно и холодно. Так по-родному. Как когда-то, несколько лет назад. Создается ощущение, что она вернулась в то время, когда всё и правда было относительно хорошо. Когда он был рядом с ней. А не в могиле на этом чёртовом магловском кладбище на окраине города.       Он поднимает её лицо ледяными руками, что-то шепчет прямо в губы, невесомо касаясь их. Так ласково говорит, неразборчиво повторяя одни и те же слова.       Из-за сильного ветра и дождя ничего не слышно. Но Гермиона точно знает, какую именно фразу он повторяет. Всего три слова. Но уже такие привычные и когда-то правильные.       Но не сегодня. Не в этой жизни. Сейчас же эти слова болью отзываются в той дыре, которую он собственноручно выковырял в ней. Эти слова снова и снова вырывают сердце из груди, втыкают тысячи ядовитых ножей и насильно вталкивают с грубой силой обратно, оставляя не зашитую рану.       И вот Грейнджер, покрытая незримыми глубокими шрамами по всему телу, стоит, задыхается от слёз. От истерики. От собственной жалости к себе. От отчаяния и несправедливости этой жизни.       Парень ласковым тоном всё повторяет, она уже не видит его лица, всё расплылось перед глазами. Или это её сознание опять играет с ней?       Голос меняется, становится жёстче. Это уже не тот ласковый шёпот, повторяющий, что всё хорошо. Это властный, не терпящий неподчинения голос, напоминающий рычание. Он повышает тон, говорит сурово, отчего Гермиона совсем не понимает, что происходит вокруг. Вся реальность кажется ненастоящей, подменной.       А он уже кричит что-то неразборчивое, понятное только ему одному. Громче. Жестче.       Вдалеке доносится истошный нечеловеческий вой.       И всё затихает. Так резко, что шумит в ушах и голова кажется тяжёлым грузом на плечах. Думать затруднительно, всё плывёт. В глазах пляшут цветные искры.       И снова тот самый ласковый шёпот донельзя родного человека в её жизни. Та самая всё ещё холодная ладонь на щеке и его приглушённое, почти неслышное:       — Проснись, Грейнджер.