Крепкий орешек

Шлепок ладошкой по штанине. С поверхности множественно переработанного пластика поднялось облачко уличной пыли. Пыль осела и прилипла к пальцам, смешавшись с нервным потом. Она образовала темную - похожую на чернильную - плёнку. –Ты меня очень подвела. – Ноготь - кривой, чуть слоящийся у края, впился в плотный, кожаный ремень. Впился и с коротким встреском обломался. Он поднял ладонь, сквозь пальцы всмотрелся в лицо, красное от гнева и подступающих к уголкам глаз слез. – Ты хоть понимаешь, насколько это было опасно? – Кто знал, что он рванет? – Одд шмыгнула носом, проскребла черное месиво. – Мне сказали смотреть, вот я и смотрела. Пить хотят все, мне…м-мне – голос дрогнул и смешался с прокуренным, томным вскриком соседки. –Тебе не жалко. – Придавив ногой пленника, Кифер поднял перекатывавшийся с ребра на ребро стакан. Обтер об остатки махрового полотенца, те, что не пропитались кровью. Налил из фильтра воды. Чистой воды, пахнущей мокрой штукатуркой и протянул младшей. – Мне тоже. –Издеваешься, - кудряшки, как волосы древней Горгоны, напряглись и хаотично зашевелились. - Из-де-ва-ешь-ся! - Выпей и сядь. Пленница дернулась, сипло дыхнула, пустив круги. Кифер отвлекся на нее, на хрупкие плечи исчерченные сеточками капилляров. Странный варикоз. Одд развернулась, напрягла колени, изворачиваясь, прячась от тяжелой руки, готовой загрести в душные полукольца родственных объятий. Фыркнула и побежала. В домашних тапочках с хлипкой лямочкой на пятке. Без ветровки – в желтоватый туман нижнего мира. Сквозь облачка цвета сепии проступили полуразрушенные перекрытия и перекрестья домов. Дорожка мелькала фрагментами, шляпками ржавых гвоздей и шелухой ореха. Созревая зеленые плоды, раскрывались, и дети ловили их в подолы ветровок. Давили их пальцами, мыли в проточной воде - избегая грязеловок, и несли домой. Один такой, молодой и хрупкий, упал Одд прямо в ладони. Все в разводах, как и измазанное в потоках слез лицо. Она перекатила плод в пальцах, ощутила прожилки и клювик на верхнем полюсе. Кольнула им под ключицей и подняла лицо к седеющим в крапинку пучкам листьев. Сквозь обгрызенные края проступал свет мертвого солнца. Самая яркая, после центральной – звезда, взорвалась в прошлом веке и до сих пор посылало белые лучи, пробивавшие осеннюю дымку. Канопус – так назвали новый строящийся район, так близко к границе купола, где дети не делят крыши и этажи жилых блоков. Перед лестничным переходом она остановилась, сощурилась. На одной из площадок, на нижнем ярусе колодца, там, куда сходилась только лоза дикого винограда, и скатывались остатки от урожая орехов, раздался победный гул. Полустертые линии рыжего кирпича, пересекаемые трещинами и помятые жестянки. Растущая башня. Девочка - точно девочка, исходя из твердой, но такой характерной походки, остриженная почти под корень – замахнулась. В руках у нее была жестко оструганная перочинным ножом – палка. Палка разрезала воздух и пролетев меж чьих-то ног, очевидно – неприятно оцарапав икры, врезалась в пирамидку. Заполненная мелкой галькой банка, с красной линией изоляционной ленты на корпусе вылетела, активируя процесс распада. Восторг победителей, ярость пораженных. Ее не позовут. Распад. Яркий значок радиационного заражения, наклеенный на перила - Пенкина шутка. Одд дернула себя за мочку уха, собралась и вошла в воздушный переулок. Впереди замелькали двери, полуприкрытые и запертые. Человек за одной из них, полностью нагой, с дряблой кожей живота и ляжек, меж которыми все висело и кучерявилось, цепляя пыль и плесневеющие крошки. Он разорвал упаковку галет, растер меж ладоней сразу две. Драгоценный, настоящий хлеб. Одд задержала дыхание. В окне проплыла платформа погрузчика. Человека окатило облаком выхлопа. Она задержала дыхание, а он - словно затянулся. Изощренный способ курить. Человек раскрыл замочек пальцев. Ссыпал крошки на короткий подоконник, шагнул назад. По кошачьи - напряг спину, даже под пятнистой кожей было видно, как натянулись жилки. Живое забилось о решетки. Окрашенные в черный, решетки покрылись кровью. Сначала это были голуби, пытавшиеся проскользнуть в прорехи, и у одного, самого наглого почти получилось. Он протолкнулся меж голубок, провернулся штопором в воздухе и упал вниз, нанизанный на навершие нижней рамки. Его поразила ворона. Большая, с голубоватыми прожилками на клюве – масляная краска. Удавка затянулась на темной шее, человек притянул трепыхающееся тело и свернул дикой курице шею. Человек потратил настоящий хлеб, чтобы получить живое, теплое мясо. Черное перо, из числа пуховых вылетело наружу. Одд захлебнулась кислым. Сплюнула на пол. Пенная темная слюна скользнула в прорехи мостка и скрылась внизу. На нулевом уровне детей не ждали, но она пошла, медленно мимо дверей, коридоров и случайно возникающих парапетов. Трубы, подвешенные на металлические канаты, сопровождали ее. За красной, в серый ромбик шторкой суетилась фигурка, шуршала. – Мюрк, так она-ж его любила. И по сыр-рялу и в жизни любит, видно то. Видно. Шо? Ну, шо такое? – Полноватая девушка зачерпнула пальцами порцию жирного крема, смазала пятки и пространство меж пальцев, пошевелила ими и только тогда перегнулась через импровизированный прилавок. – Детка, если брат послал за деталями - так нет их. Все шо наскребли, уже отдали. – Погулять хочу. – Одд принюхалась, глаза вновь заслезились. Рынок, вполне легальный, пах помойным ведром. Хорошо настоявшимся. – Хде? Тута что-ли? С платформы навернулась? Ты чистенькая, а тут от рыбы шкура летит, и с ног у людей перехожих течёт. – Женщина искривила пересохшие губы. –Тут. И я пойду, вы только меня не ловите. Воровать не собираюсь. Не из своего кармана. – Не горячись, детка. – Торговка умильно покачала головой, словно увидев внеочередную акцию щедрости местного дурдома, и наклонилась за заставленный стол. – До свидания теть-Тау. Она прекрасно знала, что то масло, для крема от всего достают и топят из канализационного отвода, сдабривают отдушкой, наворованной с завода, концентратом, и разливают в ближайшей подворотне. И Тау прекрасно знала, потому что сама толкала товар, не как крем, честно – вместо смазки, и мазала только свои стопы. Ноги с каждым годом только молодели, да ненадолго покрывались крапивницей, как сменялся состав. От кончиков пальцев разбежались искры. Неоновая вывеска, состоящая из одной буквы, потекла. На стену упала синяя тень. Одд оглянулась, мысленно перечисляя акценты окружения: два амбала с блуждающим пьяным взглядом, один со знакомой татуировкой – одноглазая ящерица; хамоватый продавец с добрыми серыми глазами; крысиный хвост, мелькнувший в щели стока; прилавки-прилавки-прилавки и бабулька. У продавца консервов были весы на подпитке, не надежные – любой электромагнитной бурей снесет, и сиди от калькулятора микросхему вплавляй. Но он ими красовался. Даже файлик на чашу вздел – торгаш консервами – вдруг потекут. –Две единицы уступлю, могу натуральным взять, но тебе что бы было дать. Он быстро, и рвано перебирал руками, переставляя стопки металлических баночек. Демонстрировал не молодой покупательнице небогатый товар. Паштет из левого пайка, банок семь; сгущенка-концентрат - без реального молока, но с убойной дозой сахара; три или четыре блока с мелкой рыбе с порошковым соусом. Скрюченная, в комичном платке с синими цветочками и тележкой на колесиках. Старушка сложила гармошкой нарисованные брови и закашлялась. –Ты меня сопляк надуть хочешь? Я этой схемой лоха разводила, еще, когда ты мамке сиську сосал. Не тяни полиэтилен. – Что ты, что ты бабуль, – торгаш ухмыльнулся, подкинул товар в ладони и протянул. –Уважил. Дам шелестом. – Старушка снова кашлянула, длинное в пол пальто раззявило карманы, и проглотило два утолщённых кругляша. Тень появилась снова. Нависла душным облаком смеси алкоголя и дыма, перебивая запахи рыбы, специй, бензина, масел, отдушек, влажных деревянных колодок, и людей. Общим остался только соленый запах лысого животного. С характерной свиной щетиной от уха до уха. Одд судорожно прижала полусогнутые руки к ребрам, ощутила ползущую в сторону ткань пояса. Руки холодные и грубые, с четкими полосками мозолей на подушечках. Резкая, мелочная боль от щипка поднялась по пояснице. Выплеск. Она его лягнула в колено, он по-поросячьи, как хряк готовый тщательно прожевать и проглотить нерадивого хозяина вдохнул. Звук удара по пустой бочке. Мужика неестественно дернуло вправо. Та самая старушка дернула клюкой еще раз и ударила ошарашенного злоумышленника в лицо. Прямо в глаз. – Чего зенками хлопаешь? Понравилось будто! Мужик захрипел, попытался улизнуть. Единственный путь отступления сгорел. Пара амбалов споро подхватила злоумышленника с двух сторон, подмышки, так, что бабулька смогла попасть по нему и второй раз. Менее удачно, не менее обидно. Одд прижалась к ее боку. Нащупала мешочки обвисшей груди и отпрянула, искрящая недовольством. Опять. Всполошенная Тау вскочила. Попыталась вглядеться вглубь - полутемного, дающего отростки закутков – коридора. Вершащая справедливость поворчала и двинулась дальше. Степенно, двинулась вдаль, параллельно стокам. Стоки, сливаясь, образовали речушку – Поганку. Множество искусственных порогов ускоряли ее ход, и с каждым уровнем полнясь. В окошках текли бытовые сцены. Небольшие колесики тележки гремели по плитам залитого двумя солнцами гетто. Под одним из балконов собралась стайка подростков. Из окна торчала миловидная девичья мордочка и переломанные руки. Похожие на пульки наконечники фломастеров скользили по шероховатому гипсу, отдавая чернила. Красная клякса окружила пояском желтую сердцевину, пронизанную синими иглами, выходившими из центра. Несколько просто кружочков – зеленого цвета. Уточки, много цветных уточек. И сплошные волны. Младший, среди мальчишек, то и дело перехватывал у более рослых - пластиковые корпуса. Водил и водил ими по конструкции на обездвиженных конечностях – волны были его произведением. Старушка не сбавила шаг, обошла группу по большой дуге. Развернулась. Порылась под платком и достала сложенный множество раз тетрадный лист. –Тпрррру! Рассосались! Детки закопошились, а девочка с цветастыми руками сползла на облезлую табуретку. - Позови сестричку. – Бабулька прищелкнула сухими пальцами. Девочка недовольно надула щечки и невнятно выкрикнула имя женщины, запрокинув голову. В проеме появилась изнеможенная фигурка в мужской рубашке. Размера на три больше чем она сама, с завернутыми до шелушащихся, острых локтей рукавами. Появилась, окинула взглядом улицу и метнулась обратно в комнату. Вышла на свет со свертком. – Маловато будет. –Сколько есть. – Она зажмурилась, недовольно скривилась, прижала махровое полотенце к груди. – Не надо - не бери. Тележка угрожающе скрипнула. Таинственный сверток был поглощен таинственной пустотой с должным аппетитом, сменился в морщинистых руках на обувную коробку и кусок пластиковой трубы. Сонная женщина поспешила укрыться в полутьме вновь, уже окончательно. Хлопок. Творческий мальчишка взмахнул перед лицом Одд голубым фломастером и прямо на лбу нарисовал завиток. Она встрепенулась, оттолкнула его и встретилась взглядом со старушкой. – Старшие не учили, не совать нос в чужие дела? Нет? Значит, пошли, не отвяжешься же. Мелкий светло зеленый мох слабо колосился в трещинках, поднимая вверх пересохшие коробочки. Звездчатые лапки щекотали пальцы в прорехах носок. Его поля расширялись, образовывали холмики и обрывались там, где побывали Синие. Сухой мох хорошо останавливает кровь из разорванной иглой вены. Мох тянется за влагой, тянет ее из земли и бетона, живет рядом с ползучими, медленно сбегающими к разделу папоротниками. У раздела из бетонной кладки торчали штыри. Построить у хранилища дом так и не решились. Власти пытались составить рядом множества блоков, но спустя ночь все содержимое контейнеров растаскивалось. Закуполье росло вверх и ширь по собственному сценарию. Оставалось только самое тяжелое и фрагменты контейнеров - два или три дна, заполненные мутной водой. – Читать умеешь? – Кряхтя, бабулька опустилась на возвышение. Глаза у нее были белесые, но не слезящиеся, и не припухшие как у стариков всю жизнь дышавших выхлопом, и старческий пушок, особенно вокруг рта. На противоположном берегу медленно ходила из стороны в сторону женщина. Неприметная, цветом сливающаяся с серой пылью. Женщина сначала раскачивалась сама, а после перегнулась через бетонный блок и вытащив мерзко пищащую сумку принялась размахивать уже ей. Младенец, чье красное личико торчало из дырки, мяукал и верещал, нарушая гул тишины в ушах. — Конечно, –Одд скрыла фырк в ладошке – Считать кстати тоже. —Значит глазки вот сюда. – Она указала куда-то в сторону. На фрагменте забора красовалась красноречивая нецензурщина, для непонятливых снабжённая картинками. – Что там, деточка? — Хуй, бабушка. Тон показался Одд каким-то издевательским, как и гогот спутницы. Старушка смеялась неприятным, гиеньим смехом, заливисто – ничуть не заразительно. Младенец вторил ей. Под цветастым платком, сползшим на шею – оказалась шапочка. Вязаный чепец цвета фуксия. Крупный, скрывающий все волосы. Старушка вытерла выступивший пот заторможенным движением, ни одна седая прядь не показалась из-под него. — Зубы побереги, да придумай чего. Другие и обиду выказать могут. – Толчок. Резкий, отчаянный. Одд оступилась, запнулась о свою же ногу и приземлилась на пыльную землю. В нескольких сантиметрах от ее виска торчал небольшой штырь перекрытый песком и примятой травой. Бабулька воинственно крякнула и вслед отползающей полетел паренек крепкого сложения. Прыткая старушка вскочила правой калошей ему на грудь. Парень потянул ногу на себя, пальцами цепляя торчащие из чулок - пучки волос. В одно движение ему в голову прилетела сумка. В руках у пожилого Рембо заблестел дробовик. Оружие оттянуло старые руки, как марионеточные. — Ешь мазут, сопляк! Младенец смолк, женщина встряхнула тельце, и пухлый силиконовый клапан над стеклянным глазом вспороло дуло. Вдали завизжали колеса. Одд глубоко вдохнула - кислород тяжелым комком скользнул в глотку и застрял. Она дернулась, попыталась встать. Пласт ненадежной земли под ней хрустнул, и песочная прослойка, образовавшая слоеный пирог с глиной и хоть какой-то почвой, - резким движением опрокинулась. Вода поглотила все. Сомкнулась, как двери автобуса, над рыжей головой. Качнулась зеленая пленка ряски. Одд беспорядочно задергала конечностями. Вокруг было вязкое, живое - корешками и хвостами скользящее по мокрой коже. Тянуло ниже и ниже, до тех пор, пока носок с гулом не ударился обо что-то плоское и плотное. Толчок. Лицо оказалось над поверхностью. Она глотнула воздуха вперемешку с водой, поперхнулась, закашлялась и снова ушла вниз. Приглушенный грохот выстрела. Одд нащупала стопами то самое странное дно. Металлический гул, пузырьки в грязной воде, округлые края за которыми пропасть - бочка. Толкнулась, захватила воздух, вцепилась что есть мочи в случайный выступ камня. Подтянулась на руках, оттолкнулась от борта грязного озера и побежала. Так быстро, как только могла. Сначала зигзагом утирая лицо мокрыми и грязными рукавами, а потом сквозь каменные джунгли. По крышам и мерцающим переходам. Переулки и двери. Поворот с пылающей граффити – цветы адониса, с их зубчатыми венцами и круглой серединкой. Там она запнулась о ступеньку, упала. У левого бока хрустнуло, отдалось острой, но какой-то поверхностной болью. Одд перевернулась на живот. Из кармана посыпались тонкие скорлупки. Пенка подошла, нарочито грохоча пятками, отняла у нее сердцевину. — Киферу так и передадим, что не жалко – это с гранатами и тиной, а не из фильтра.