Распутье

      Тусклый свет, исходящий от медленно тающей свечи у алтаря, рисует замысловатые тени, а в воображении Хосока они оборачиваются во что-то прекрасное. В эту церковь он стал приходить после недвусмысленной фразы своего психотерапевта: «Не обязательно верить в бога, просто приходи и позволь себе выговориться». А ещё это бесплатно. И самое странное то, что здесь он, и правда, ощущает себя лучше. Будто, переступая порог, все мысли остаются там, на шумной улице, позволяя насладиться долгожданной тишиной. Вот только сегодня всё немного иначе. Странное чувство, закравшееся ещё в начале недели, тревожно скребётся в груди, пуская противные мурашки по телу. И началось это со случайно брошенного взгляда на совершенно не вписывающийся в утреннюю картину больничной парковки автомобиль. Чёрный кадиллак с тонированными стёклами на практически пустой стоянке выглядел как жнец: с лоском и притягательностью, но до пугающего тёмным и мрачным. А затем точно такой же стоял через дорогу от университета. Ощущение было странным, но совпадения случаются, ведь так? И всё же он стал осмотрительнее, смутное беспокойство буквально душило. Добираясь до дома и захлопывая за собой дверь, только тогда получалось выдохнуть и унять участившееся сердцебиение. Уходить раньше на смены, возвращаться позже с занятий, забегать в маркет не возле дома, а в паре кварталов от него, выходя на одну остановку раньше и делая круг, стало ежедневной рутиной. Рассказать Чонгуку — признать, что стал параноиком. А вот спросить у коллеги — это пожалуйста. — Сонбэ, как думаете, жнеца можно увидеть до того, как душа покинет тело? — как бы между делом поинтересовался однажды Хосок. — Если бы это было возможно, больница превратилась бы в шахматное поле. Впрочем, игры со смертью у нас и так проходят регулярно, правда ведь? И этого ответа было достаточно, чтобы хотя бы немного успокоиться и отпустить ситуацию. Кто знает, может госпожа Смерть с самого рождения ходит по твоим пятам? Но сегодня, выйдя из здания библиотеки, проехав всего три остановки на автобусе и свернув во дворик церкви, липкий противный страх снова коснулся его затылка. Звук паркующегося позади автомобиля заставил остановиться, но смелости обернуться не хватило. Хосок ускорил шаг и спрятался в стенах храма. Мысли в тишине постепенно пришли в порядок, и всё, что тяготило его умную, но порой такую глупую голову вылетело как-то само собой. О Чонгуке и его становлении взрослым и ответственным альфой, о переживаниях о его будущем, о сохранности его горячего, но такого нежного сердца. Об омеге Сокджине, которого он совсем не знает, но уже виноват перед ним, об альфочке Юнги, который удивительным образом смог очаровать стольких людей и сплести их судьбы. И, конечно же, о Тэхёне… Эти мысли были, пожалуй, самыми постыдными. Короткая встреча на ступенях больницы пробудила столько эмоций, что мысли о том, чтобы снова оказаться с ним рядом, ощутить тепло и самый вкусный аромат сладкой мяты, стали чем-то вроде греха. Они пробирались в голову под покровом ночи, робким шёпотом соблазняли и, к его великому стыду, всегда доводили начатое до конца. А когда увлечение брата замужним омегой переросло в нечто большее — искреннее и глубокое, они перестали шептаться: робость сменилась властностью, и после каждого нашествия похоти теперь хочется вновь прибегнуть к пыткам через телесную боль. Следы на его запястьях, что он так тщательно скрывает нелепыми браслетами, в такие моменты начинают фантомно зудеть, но он лишь поправляет пестрящие фенечки и гонит дрянные мысли прочь. Свеча у алтаря догорает до основания. Хосок, покинув исповедальню, сидит на скамье ближе к проходу и теперь, погрузившись в полумрак, силится найти в себе смелость встать и встретиться лицом к лицу с неизбежным. Тем, что, вероятно, затаилось за порогом храма и ожидает его возвращения. Он делает глубокий вдох, и в этот самый момент церковная дверь отворяется, хриплым скрипом прокашливается, и наступает тишина. Страх своей ледяной рукой касается загривка, пускает корни и вынуждает вздрогнуть. Хосок уверен, кто-то вошёл, но почему так тихо? — Чертовщина какая-то, — шепчет под нос, пытаясь убедить себя в нелепости происходящего, и тут же поднимается. Он уверенно поворачивает к выходу и даже делает пару шагов, а затем столбенеет: едва различимая фигура стоит во мраке и, кажется, протягивает руку, уродливой тенью расползаясь по светлым стенам. — Нет, — одними губами. — Ещё не время, — Хосок неверяще вертит головой. Это абсурд: не верить в бога, но испытывать страх перед так называемым посланником Смерти. — Я обещал хранить его сердце, ты не можешь, не можешь вот так его отнять, — он прикрывает глаза, тщетно пытаясь избавиться от слишком реальной иллюзии, но затем слышит своё имя и крупно вздрагивает, когда чувствует чужое касание на своём плече. — Хён, ты в порядке? — знакомый голос ласкает бархатом, окутывает теплом и спокойствием, и Хосок распахивает глаза. Высокий, порядком возмужавший Ким Тэхён стоит прямо перед ним и смотрит своими невозможно красивыми глазами, в которых плещутся игривые блики света. Его тёмные, слегка вьющиеся волосы обрамляют смуглое молодое лицо, а игра теней завораживающе подчёркивает его скульптурный рельеф. — Малёк, — вместе с выдохом облегчения с губ срывается и позабытое дурацкое прозвище, совершенно неуместное и определённо неподходящее широкоплечему молодому мужчине. А затем руки крепко обвивают его шею… Долгожданное тепло разливается по телу, продрогшему, кажется, до костей. Хосок жмётся сильнее, пальцами зарывается в шёлк волос и неосознанно, словно котёнок, тычется носом в тёплую шею. Мята несмело распускает свой густой аромат, так же, как и её хозяин руки. И стоит ощутить едва ощутимое касание Тэхёновых рук на спине, сознание больно ударяет лицом в реальность, заставляет очнуться и снова захлёбываться в страхе и боли. Хосок отстраняется так же резко, как и обнял, смотрит испуганно в глаза напротив и понять пытается, как, почему и зачем Ким Тэхён оказался здесь? Он силится открыть рот, издать хотя бы звук, но язык к нёбу будто присох, и выходит лишь шумно вздохнуть. — Расскажи, — Тэхён говорит первым. Лицо его всё так же спокойно, а вот в глазах Хосок замечает опасный блеск. Алые искорки в тусклом свете выделяются гораздо сильнее — альфа встревожен, но пугают Хосока отнюдь не они. Скопившиеся слёзы, что в следующее мгновение срываются с тёмных ресниц и печальным блеском оседают на впалых щеках, заставляют отшатнуться.       Хосок вновь позорно сбегает. Не без труда толкает старую дверь храма и выбегает на улицу. Ноги, точно ватные, отказываются слушаться, и он едва ли не валится со ступеней, вовремя хватаясь за перила, а затем замечает его — чёрный кадиллак, припаркованный через дорогу. Мозг яростно прокручивает события прошедшей недели, вычленяет нужное и складывает всё в единый пазл.       — Чон Хосок! — крик Тэхёна звучит громче раскатов грома надвигающейся грозы. Он быстро спускается по ступеням, нагоняет замершего Хосока и с силой хватает за предплечье. — Не смей! Не смей больше сбегать! Слышишь? — голос звучит надрывно, Хосоку даже кажется, что тот будто рычит, но после понимает: очередное ворчание потемневшего неба.       — Ты следил за мной? — спрашивает в ответ Хосок. Выходит чересчур спокойно, но это всё из-за слабости, ведь внутри всё кипит от злости. И больше всего он злится на себя и свою наивность: как вообще можно было так сильно себя накрутить, чтобы начать верить в потустороннее?       — Я… Я хотел поговорить, — сбивчиво отвечает Тэхён, виновато опуская взгляд. — Но ты постоянно ускользал от меня.       — Поговорить?! — Хосок чувствует неладное, и усилившееся сердцебиение нагоняет страха. — Да я едва не… — он не договаривает, хмурится лишь от внезапной боли в груди.       — Я пытался узнать твой номер, — Тэхён продолжает говорить, не замечая побледневшего лица Хосока, — но в больнице мне его не дали, и единственный врач с таким именем приёмов не ведёт, поскольку числится в морге. В университете вообще ответили, что преподавателя с таким именем нет, а информацию о студентах они не разглашают. Что случилось, хён? Где ты был все эти три года? Расскажи мне всё.       В голове начинает противно пищать, кажется, она вот-вот лопнет. Хосок крепко зажмуривает веки и старается выровнять сбившееся дыхание. Очередной приступ фантомной боли прерывается с первыми каплями осеннего дождя. Холодное прикосновение к разгорячённой коже отрезвляет, приводит в чувства. Хосок медленно открывает глаза, смотрит на всё такое же красивое лицо младшего, на его застывшие в глазах вопросы, но сил на ответы не находит.       — Мне нужно идти, — сглотнув подступивший ком в горле, наконец, отвечает. — Тебе стоит вернуться домой. Так будет лучше, — Хосок отводит взгляд и делает шаг в сторону.       — Хён, — Тэхён, хватая за запястье, останавливает его. — Неужели то, что между нами произошло, для тебя, и правда, ничего не значит? Я знаю, тебе было больно, потому что я тоже корчился в муках на больничной койке. Не смей делать вид, что всё бесследно прошло. Я хочу знать! Я должен знать!       На последних словах Хосок явственно ощущает чужую силу: как физически, так и ментально. Аромат мяты клубами поднимается, окружает со всех сторон, давит. Вот только Хосоку не страшно, он справится с любой болью, он её есть из рук своего истинного готов. Всяко лучше, чем гнетущая пустота и безразличие. Но голос совести вновь прорывается сквозь пелену жажды и бесстыжего желания оставить альфу себе. Малёк вырос, стал вожаком стаи, и Хосок не её часть. Поэтому руку чужую убирает, наслаждаясь секундным прикосновением.       — Я разорвал нашу связь, беспокоиться больше не о чем, — звучит тихо и как будто бы безразлично.       Хосок не смотрит на Тэхёна, несётся прочь, ощущая, как холод дождя смешивается с жаром ненависти на щеках. Ненависти к себе.       — Жалкий трус, — гневно цедит сквозь зубы.       Дождь усиливается, беспощадно хлещет его по щекам: то ли наказывает, то ли не даёт окончательно свихнуться в рое безумных мыслей. Хосок не помнит, как добирается до дома, но вкус сладкой мяты во рту подсказывает, что без «сердечной» пилюли не обошлось. Он даже теряется, когда прямо на пороге его застаёт внезапный допрос от брата, и на лице, как по щелчку, появляется дежурная улыбка — та самая, за которой так надёжно он прячет всю свою боль. И, как только остаётся наедине, она медленно сползает, уродуя лицо гримасой разрушительных чувств.

***

      Тэхён стоит среди мрака и холода. Он дрожит. Пылающий жар в груди, точно спичка, одним дуновением ветра был потушен. «Я разорвал нашу связь», — слова могильным холодом пронзили сердце, сковали душу. И среди всей этой ледяной вакханалии, безжалостно окутывающей всё его тело, в голове вертится один и тот же вопрос: как? Разве можно просто взять и разорвать то, что намертво въелось под кожу, что буквально течёт по венам? Разве можно отказаться от чувства, пусть и мучительного, больного, но без которого всё остальное теряет смысл? Обезличенное, бесцветное, утратившее свою привлекательность — разве можно жить добровольно среди серости и уныния? Тэхёну хочется кричать о своей боли, но он молчит. Позволяет стихие выговориться за него, пролить годовые осадки одним махом, а затем, промокнув до нитки, садится в кадиллак и возвращается домой. Возможно, так действительно будет лучше.       Дом встречает его приятной тишиной и вкусным ароматом свежей выпечки. Тэхён беззвучно проходит по коридору, оставляет сумку в кабинете, принимает душ, переодевается и, только выйдя из комнаты, замечает тёмный силуэт у окна на диване в гостиной.       — Привет, — Тэхён подходит ближе и садится напротив. — Почему не спишь? Что-то беспокоит? — он не видит лица Сокджина, но тот по-особенному молчалив, и это заставляет напрячься.       — Привет, — Сокджин поворачивает голову, и Тэхён слышит в его голосе улыбку. Это немного успокаивает. — Всё в порядке. Просто хотел попросить тебя остаться завтра с Юнги.       — Почему не позвонил? Уже довольно поздно, тебе нужно больше отдыхать, — Тэхён находит в темноте руку мужа, накрывает своей и легонько поглаживает нежную кожу большим пальцем.       — Я звонил, но вызов не прошёл. Наверное, из-за разбушевавшейся грозы, — и будто в подтверждение словам за окном слышатся раскаты грома.       — Да, погода явно нелётная. Из-за ливня я едва не проехал нужный поворот.       — У тебя всё хорошо? — Сокджин переплетает пальцы их рук.       — Да, — выдавливая подобие улыбки, отвечает Тэхён.       — Тогда я пойду. Доброй ночи.       Сокджин уходит, унося с собой такое привычное тепло. И снова становится холодно. Тэхён вязнет всё глубже, тонет в ледяном болоте лжи, недосказанности и греховных мыслей, но отпускать ни одну из рук не хочет. Отпустить — спасти или обречь на страдания? Что если ни один из них не будет счастлив? С ним или без него? Может не стоит быть жадным и освободить их обоих? Голова идёт кругом. Тэхён прикрывает глаза и проваливается в сон.       Звонкий смех и яркая улыбка Хосока озаряет всё вокруг мягким тёплым светом. Он держит Тэхёна за руку, и они вместе бегут по цветочному полю.       — Отец! — слышится где-то совсем рядом.       Тэхён оборачивается, видит, как за ним бежит Юнги и радостно машет руками, а следом, крепко прижимая к груди новорождённого ребёнка, идёт Сокджин. Тэхён останавливается, тянет руку к альфочке и крепко обнимает его, когда тот буквально влетает в него.       — У тебя замечательная семья, — Хосок обвивает его руками со спины, и по телу разливается приятное тепло. Тэхён поворачивает голову, но Хосока за спиной больше нет. Только огромные белые крылья.       — Тэхён! — голос Сокджина звучит будто сквозь толщу воды. — Тэхён!       Глаза открываются с трудом, и осознание реальности наступает не сразу. Сокджин стоит над ним в белой широкой рубашке и всё ещё беременный. А ещё он очень красивый.       — Доброе утро, — Тэхён блаженно улыбается и снова прикрывает глаза. Безмятежность и нега такого доброго и ласкового сна никак не хотят выпускать из объятий.       — Мне уже пора, — торопливо говорит Сокджин. — Завтрак на плите, Юнги ещё в постели, но, думаю, скоро должен проснуться.       Тэхён медленно присаживается на диване и замечает у ног съехавший плед — Сокджину снова не спалось.       — Если он захочет хлопьев с молоком, обязательно подогрей его: от холодного у него начинает болеть горло. Сладкое только после завтрака, а его любимые…       — Сокджин, — Тэхён цепляет его за руку и прерывает наставления, — мы будем в порядке, не беспокойся. Давай, езжай не спеша.       — Я уже вызвал такси, оно будет минут через пять.       — Вот и отлично, — Тэхён поднимается и коротко целует мужа в лоб. — Всё будет хорошо, — он говорит это не столько мужу, сколько себе, потому что гнетущее ощущение вновь возвращается.       Сокджин уходит. Тэхён звонит секретарю и просит перенести все дела на вторую половину дня. Он накладывает завтрак в тарелку и понимает, что есть в одиночестве отчего-то не хочется.       — Доброе утро, Тэхён-хён, — в проёме появляется сонный альфочка.       — Доброе, — Тэхён довольно улыбается: завтрак в одиночестве отменяется. — Яичницу с беконом будешь?       Альфочка неуверенно кивает, а затем семенит к стулу и молча взбирается на него.       — Как насчёт прогуляться после? Или может быть ты хочешь остаться дома и… не знаю, заняться чем-то более интересным? Что ты обычно любишь делать? — Тэхён пытается не облажаться, но альфочка так странно смотрит на него, что уверенность сама собой куда-то уползает.       — Я люблю рисовать, — после недолгой паузы отвечает Юнги.       — Отлично, в таком случае… — состояние воодушевления и долгожданного облегчения нагло прерывает телефонный звонок.       Тэхён всегда мастерски справляется с форс-мажорными обстоятельствами, касающимися работы, вот только не в этот раз:       — Что значит, личного присутствия? Почему директора Пака нет на месте? Нет, ну это немыслимо! — он старается не повышать голос, но ситуация, и вправду, патовая. — Дайте мне час, я постараюсь приехать, — Тэхён завершает вызов. — Юнги, — с виноватым взглядом он обращается к насторожившемуся альфочке, — ты не против, если с тобой сегодня будет рисовать дедушка Суён? Мне нужно срочно отъехать в порт.       Юнги снова послушно кивает и утыкается взглядом в тарелку, нехотя ковыряя её содержимое, а Тэхён набирает папе. Вот только тот отказывается приезжать.       — Разве я часто о чём-то прошу? Пару недель назад тебя отсюда было не выгнать, а теперь что?       — Я не в городе, даже если выеду сейчас, приеду не раньше, чем через час, — слышит тихий голос папы в трубке. Тэхён взбешён. Он слышит ложь в его голосе, вот только причину понять не может. В трубке раздаётся негромкий хлопок двери и чирканье зажигалки. — И вообще, почему я должен сидеть с чужим ребёнком? Это был твой выбор, вот и разбирайся теперь сам.       Больно. Папа всегда заботился о нём, любил, даже если другим могло казаться иначе. Однако все важные решения он, и правда, делал за него: школа, друзья, университет, муж… И Тэхён позволял, потому что папа старше, умнее, он лучше знает. Но ведь это не его жизнь. Достаточно.       — Ты прав, я сделал этот выбор сам. И ни о чём не жалею. Мне стоило перестать полагаться на твой выбор уже давно. Доброго дня тебе, папа.       — Я могу рисовать и один, — неуверенно подаёт голос Юнги.       Тэхён, кажется, начинает понимать, почему Сокджин так сильно полюбил этого мальчонку. Он снисходительно улыбается альфочке, а затем предлагает то, от чего мало кто может отказаться: — Хочешь посмотреть на огромные корабли? — в глазах ребёнка Тэхён отчётливо видит неподдельный интерес. — Не уверен, но может быть один из капитанов согласится принять на борт одного молодого юнгу и разрешит немного осмотреться. Что скажешь? — Мне, правда, можно? — маленькие ручки сжимаются в кулачки, а глазки пару раз моргают, будто пытаются сбросить пелену наваждения. — Можно, — с улыбкой кивает Тэхён. — Завтрак можешь оставить, беги собирайся.

***

Морской холодный ветер бодрит. Тэхён кутается в пальто, берёт Юнги за руку, и вместе они идут к высотному зданию недалеко от пристани. Юнги остаётся на верхнем этаже с одним из помощников Тэхёна и с первой же секунды буквально прилипает к окну, за которым простирается огромная территория морского порта. И когда Тэхён возвращается, находит море изрисованных листов бумаги, замученного вопросами помощника и очень довольного Юнги, что старательно выводит линии своего очередного творения. — Ух ты! — Тэхён подходит ближе и заглядывает через плечо альфочки. — Жирафы. А почему жирафы? Тебе не понравились корабли? — Корабли я уже нарисовал. И вот эти коробочки, как их там? — он бросает взгляд на помощника. — Контейнеры, — немедля отвечает тот. — Вот, их я тоже нарисовал, — Юнги протягивает яркий рисунок, напоминающий Тэхёну цветное шахматное поле. — А это не жирафы, — Юнги морщится, — хотя, наверное, ты прав, хённим, — Юнги звонко хихикает, прикрывая рот ладошкой. — Я хотел нарисовать во-о-он те перекладины, но выходит как-то не очень. — Это погрузочные рампы, — отвечает ему Тэхён, — и у тебя очень здорово выходит. Если присмотреться и включить воображение, это действительно напоминает сафари. Жирафов ты уже нашёл, давай-ка поищем ещё кого-нибудь! — Тэхён садится на край стола и пристально смотрит в окно. — Смотри! Если тому огромному белому судну пририсовать небольшой рог, он вполне себе сойдёт за носорога. — А вот этому жёлтому контейнеру можно добавить чёрных пятен! — Юнги с задором тычет пальцем в окно. — И получится леопард, — он снова смеётся, но в этот раз не прячет улыбку, позволяет Тэхёну увидеть себя настоящего. И Тэхён улыбается в ответ: так же ярко, открыто, искренне. — Давай-ка позвоним Сокджин-хёну, он, наверное, нас уже заждался, — Тэхён вынимает телефон и набирает номер мужа. Он слышит длинные гудки, но ответа нет. Он снова набирает — и опять остаётся без ответа. В груди поселяется тревога, но он отмахивается: Сокджин просто не слышит, телефон наверняка на беззвучном. Он набирает снова и снова, а затем гудки прерываются, но голос на том конце принадлежит не его мужу. — Это телефон Ким Сокджина, кто вы? — Всё верно. Я медбрат родильного отделения центральной больницы. А вы супруг господина Кима? — Да. Что-то… что-то случилось? — У вашего мужа преждевременные роды, он сейчас в операционной. На том конце продолжают что-то говорить, но Тэхён не слушает. Тело охватывает внезапная дрожь, а в голове больно стучит. — Хебом, — обращается он к помощнику, — отвези нас в больницу. Немедленно.

***

Тэхён мчит по коридорам больницы, крепко сжимая маленькую ладошку Юнги, который так же торопливо перебирает своими ножками, чтобы не отставать. Вокруг никакой суеты, как будто бы не здесь ежечасно что-то случается из ряда вон выходящее, а может быть и чаще. Вот только внутри Тэхёна волнение возрастает с каждым шагом, и когда они пересекают вход в родильное отделение, оно достигает едва ли не максимума.       — Господин! Господин, вы куда? Вам туда нельзя! — кричит на него медбрат, выбегая с поста.       — Я Ким Тэхён. Мне звонили. Мой муж сейчас в операционной, — не обращая внимания на встревоженный его внезапным появлением персонал, произносит на выдохе Тэхён.       — Как зовут вашего мужа?       — Ким Сокджин, двадцать пять лет, первая беременность, — чеканит Тэхён.       — Операция уже завершилась, его перевели в реанимацию, — посмотрев записи в системе, отвечает медбрат.       — А ребёнок? — сердце замирает в ожидании ответа.       — Все здоровые новорождённые до встречи с папой находятся в отделении неонатологии. Это в противоположном крыле. Но вас туда точно не пустят. Ваш муж поступил экстренно, так что будет хорошо, если вы узнаете, что ему нужно, и привезёте всё необходимое. Обратитесь на пост реанимации, это прямо по коридору и направо, — медбрат указывает на выход из отделения. — Там же вы можете узнать у доктора о состоянии ваших мужа и ребёнка. Тэхён цепляется за слово «здоровых», а значит, с их сыном всё в порядке. Он старается унять волнение, чтобы не пугать альфочку, что по-прежнему, вцепившись порядком вспотевшей ладошкой, молча следует за ним. И всё же тот, словно почувствовав неладное, легонько сжимает Тэхёнову ладошку и тихо спрашивает:       — С Сокджини-хёном ведь всё хорошо?       — Я очень на это надеюсь, Юнги, — Тэхён выбирает честность. — Давай поступим так, как сказал медбрат, и спросим у доктора, ладно?       Они поворачивают направо, и прямо у входа в отделение интенсивной терапии Тэхёна встречает его не такое уж и далёкое прошлое, которое так сильно от него бежало, что всё же вернулось.       — Чонгуки-хён! — радостно вскрикивает Юнги и срывается в объятия молодого альфы.       — Малыш, — тихим голосом отвечает Чонгук и крепко обнимает подбежавшего мальчика.       Вид у альфы потрёпанный, глаза опухшие и немного красные, а на руках заметны мазутные пятна. И рядом с ним в безупречно чистом костюме мятного цвета стоит его брат. Тэхён боится посмотреть ему в глаза. Боится, что в них нет того, что так хотелось бы видеть.       — Привет, — негромко здоровается Тэхён. — А вы здесь почему?       — Твоего мужа в больницу доставили Чонгук и его начальник. Схватки начались прямо в мастерской, — отвечает ему Хосок.       — В мастерской? — это немного шокирует Тэхёна: какого чёрта Сокджин забыл в автомастерской?       — Да, он заехал, чтобы попросить Чонгука навестить Юнги, — Хосок по-прежнему отвечает за брата. — Все необходимые документы у твоего мужа были с собой, а об остальном мы позаботились. Врач сказал, что сообщит, когда он придёт в себя.       — Спасибо.       Атмосфера до жуткого становится неловкой, когда молчание затягивается. Они стоят в тишине, и никто не осмеливается заговорить. Юнги всё так же стоит, прижавшись к Чонгуку, а тот, опустив глаза, ласково гладит его по голове.       Проходит долгих пятнадцать минут, прежде чем открывается дверь отделения и выходит врач.       — Господин Ким, — он обращается к Чонгуку, — ваш муж пришёл в себя. Состояние удовлетворительное, так что вы можете ненадолго войти. Только сперва обработайте руки и наденьте халат.       — Простите, доктор, — Тэхён негромко обращается к пожилому альфе, — муж Ким Сокджина — это я.       Доктор оборачивается и внимательным взглядом изучающе смотрит на Тэхёна:       — Прошу прощения. Из-за стойкого аромата феромона я сделал неверный вывод. Очевидно, этот молодой господин — ваш близкий родственник, — он сдержанно улыбается, и Тэхёну отчего-то кажется, что в улыбке этой скрыто ехидство. — Что ж, в таком случае пройти можете вы, — он бросает взгляд на Чонгука и добавляет: — Таковы правила.       Тэхён протягивает Юнги руку:       — Идём, Сокджини-хён нас ждёт.       И когда мальчик хватает его ладошку, Тэхён поднимает взгляд на Чонгука:       — Спасибо.       Однако тот никак не реагирует. Лицо неестественно бледное, отчего краснота вокруг воспалённых и блестящих от скопившихся слёз глаз кажется ещё ярче. Он неотрывно смотрит на вход в отделение, кажется, даже не моргает, челюсти напряжены, а губы сжаты в тонкую линию — он явно злится. Но злость эта пропитана болью, и Тэхёну кажется, что он с ней не понаслышке знаком. Точно такая же его душила, когда одним прекрасным утром он лишился своей половины. Но это невозможно, Сокджин не может принадлежать кому-то. Не может ведь?