My Diary

Уилл никогда не пожалеет, что ещё тогда, в первый день детского сада. Он сел на качели, пока остальные дети бегали повсюду, пока сидели в песочницах, пока катались с горок. Ведь тогда бы на него не взглянул Майк. Не подошёл бы слегка подрагивая, садясь на соседние качели, всё ещё трясущимися от волнения руками держась за цепи, на которые те были подвешены. Целые бездумные пять минут убивающей тишины, пока Майк не смог выдавить из себя: " — Не хочешь быть моим другом? — Голос дрожал не меньше чем тело, он был тихим как шум колосьев в поле ночью. Неуверенным как юная девушка на первом свидании с любимым. Был смущённым и таким наивно детским. — Быть твоим другом? — В голосе Уилла тоже была неуверенность, словно вопрос Майка был адресован в пустоту. Но никак не ему, ведь дети сторонились его, считали странным, а единственным другом был старший брат, ему наверное просто приходилось быть его другом. Хотя он скорее был нянькой, девяносто девятью процентами жизни шатена. — Быть моим другом… — Уиллер закусил губу. Голос его стал не только тихим, но и поникшим. Неужели очередная попытка завести друзей кончится не удачно, как и те что были до нее? Если он не сможет подружиться с самым тихим человеком которого заприметил, то о людях с большими компаниями и речи идти не могло. — Я буду твоим другом, — Как только Уилл ответил, по его телу пробежали мурашки. Его бледная кожа теперь была сравнима с закатом, с таким розовым, с таким скоротечным. Теперь в его жизни и сердце навсегда останется Майк Уиллер.» Уилл всегда был ребёнком мечтательным, ранимым. Как говорил его отец: " — Голубым мой сын растёт, девкой.» В то время Байерс не знал кто такие «голубые», но звучало это обидно. Особенно от отца, особенно с примесью прочего слюра в его сторону. Несколько раз Уилл пытался спросить значение этого слова у матери и брата. Ведь даже в малом возрасте понимал, что кожа его обычная, не голубая. Одежду голубую он не надевал никогда. Следовательно–это имело совершенно иное значение. Но этим вопросом кажется делал только хуже, и себе, и семье. Мать и брат обещали просто проговорить с отцом, чтобы тот больше так не называл Уилла. А тот верил, слепо верил из раза в раз, но всегда стабильно убегал в свою комнату слыша крики и звуки битой посуды. Благодаря этому, шатен научился плакать беззвучно–это было феноменально, ведь не каждый сможет пролить целый ручей слёз и даже не всхлипнуть. Звуки нельзя было издавать, а иначе ты: тряпка, педик, девка. Значение слова «педик» оставалось для него загадкой ровно до момента конца младшей школы. Однажды спокойно идя по коридору в компании: Майка, Лукаса и Дастина. В его сторону как обычно решил вылить всю грязь задира, слова его звучали примерно так: " — И куда это идёт наш педик со своими дружками? — На лице обидчика светилась ухмылка, её Уилл никогда не забудет. Иногда она снится ему по сей день. Иногда он снова маленький беззащитный ребёнок.» Тогда Уилл старался жить по правилу трёх н и одной о–Никогда, никому не отвечать. Конечно же любителю задирать младших это не нравилось, все подобные ему жаждали страха, жалких попыток ответить, а самое главное крови. Тогда, давно на глазах у всей школы ему чуть не сломали нос в конце добавив: «–Гуляй педик.» Это не была самая важная часть истории, больше всего Байерса ошарашилили дальнейшие действия Майка. Тот, что так же почти всегда молчал, нашёл в себе силы крикнуть: «–Уилл не педик, не равняй его к себе! –Но хулиган уже успел уйти, и ему уже было ничего не слышно. Может оно и к лучшему, мало-ли что бы он мог сделать с Майком.» Главное правило команды неудачников–всегда носить с собой подобие аптечки. За которым и были посланы Дастин и Лукас. В тот момент Майк вертел голову Уилла пытаясь понять не задел ли тот хулиган что-то кроме носа. Как вдруг Байерс завёл диалог: «–Майк, кто такие педики? –Уилл явно волновался задавая это, на лбу выступил пот, а ладони вспотели. –Это мужчины, которым нравятся другие мужчины, ну их ещё голубыми называют, –Майк будто удивлённый вопросом друга, ответил максимально серьезно. –Почему меня так называют? –Тут я бессилен Уилл, задирам дай хоть какой-то намёк, они сразу за своё возьмутся.» После этого диалога из головы парня ещё долго не выходило то что его собственный отец так считал. Интересно, он был задирой, или Уилл дал повод? Может те самые голубые ведут себя так же как и он? Вспомнилась старая заметка: «Сегодня я наконец узнал значение того самого слова–голубой . Последний раз до этого случая я слышал его когда родители разводились. Я помню разбитую посуду и не менее разбитую мать, отца что забрал часть денег перед тем как покинуть нас навсегда и сказать: –Продолжай растить голубых и тряпок, а я ухожу. Сейчас мне стало ещё обиднее, оказывается вот какого мнения обо мне был папа. А может он и прав, я так часто не могу объяснить себе свои чувства к лучшему другу. Можно свалить всё на то что мы знакомы с детского сада и он мне близок, но Лукаса я знаю тоже с детского сада. При нём я такое не испытываю, а впрочем не важно. Я не могу быть педиком.» Или может? Даже если не голубой, то врун причём масштабных размеров. В тринадцать лет придумать не существующую Миранду легко, но сделать её образ и характер правдоподобным, нужно уметь. Конечно же друзья у него были не пальцем деланные, и если первое время безоговорочно верили. То в какой-то момент что-то заподозрил Дастин Хендерсон. «–Уилл, когда ты уже познакомишь нас с Мирандой? — В голосе Дастина можно было прочитать лёгкий намёк на сомнения в её существовании. –Ей не разрешат родители, они очень строгие. Они еле её знакомство со мной одобрили, а о вас лучше и не говорить, –Уилл научился так хорошо лгать, что даже сам поверил в свои слова.– Если у нее выйдет познакомиться, то обязательно приведу.» Как же ему повезло, что друзья у него не особо допытливые были, и очень редко допытывали и пытались что-то выведать. Такое было настолько редко, что вспомнить это можно было запросто. Так уж и была устроена память парня, он мог запомнить ,что сказал тот же самый отец ещё в раннем детстве, но не вспомнить, что ел пять минут назад. Со времён первой лжи о Миранде прошло девять лет, со времён когда Уилл придумал переезд его «девушки» прошло семь лет, а с того момента когда ложь о ней перестала иметь значение пять лет. Переехала его девушка якобы в крупный город, Уилл даже не стал заморачиваться над его названием. Мол не хочет это обсуждать. А его друзья люди понимающие, парню было всего-то пятнадцать, а тут человек которого он искренне любил переехал и встретятся они минимум через три года, а одному богу известен максимум. Друзья его лишний раз не поднимали тему об этом, и всем было хо-ро-шо. Уилл Байерс безответно любил Майка Уиллера, Майк Уиллер любил Оди, Лукас Синклер любил Макс Мэйфилд, а Дастин Хендерсон — Сьюзи. Парень даже среди друзей остался белой вороной. Уилл старался никогда не показывать Майку, что тот хоть чуть-чуть ему привлекателен. Всегда как главный советчик давал рекомендации как помириться, ни за что не пытался поставить себя выше в жизни Майка чем Оди. Но мечта, о том чтобы он хоть на секунду проскользнул в голове Майка как не просто друг, а хотя бы жалкая интрижка росла всё больше, а после одного случая эта несбыточная мечта стала ещё сильнее. Уилл по сей день помнит это чувство. Все разошлись. Только он и Майк. Неловкий диалог. И Как вдруг: " Майк схватил Уилла за подбородок, посмотрел прям в глаза. Как в тот самый день в школе. Взглядом Уиллер будто пытался высмотреть правду. Правду в лжи о Миранде, правду в чувствах парня, правду в его лживых, испуганных глазах. Байерс как рыба на суше пытался хватать воздух, но тоже будто бы делал хуже. И наконец смог выдавить из себя: — Майк? — Голос Уилла звучал взволновано, а в голове промелькнула мысль. А вдруг он узнал? — В чём чёрт возьми твой секрет с Мирандой? Она так далеко от тебя, а у вас даже в переписке всё в порядке, — Майк медленно убрал руку с подбородка, увёл свой взгляд и быстро словно по пушечному выстрелу заплакал.» Шатен помнит по сей день как успокаивал друга, хорошо что Уилл не был как его отец. Будь бы он таким, то давно бы назвал Майка голубым педиком, в принципе эти слова составляли девяносто девять процентов словарного запаса Лонни (так звали отца). Больше запомнился не момент успокоения любимого, он вообще был смутным. Самым ярким был вопрос: «–Уилл, почему ты всегда молчишь? Я и остальные достаём из тебя слова клешнями.» Этот вопрос в тот момент ещё больше ввёл парня в ступор, он даже не вспомнит что ответил, но эти слова плотно засели в его черепушке. Как же Майк был внимателен, как и окружающие. Интересно почему Байерс ещё не получил прозвище — «рыба»? Молчит ровно так же как молчат они. Уилл если и рассказывает что-то, то только в критических ситуациях. Он должен чувствовать себя так паршиво и умирающий, что только взглянув на него можно подумать, что парень сейчас рухнет без сознания. Рухнет и больше никогда не сделает даже вздох. Раньше всех Уилл начал врать матери, а потом уже и брату, первому человеку которому доверился сполна. Он никогда не посвятит брата во все подробности своей жизни, они в общем и целом отдалились друг от друга, началось это ещё с двенадцати лет, с момента возвращения Байерса младшего с изнанки. Они не замечали этого, всё уже не будет как несколько лет назад. Оба достаточно выросли, обоим нужны личные границы особенно Уиллу, что тогда только начинал быть подростком. И обоим следовало отпустить чувства к этой глупой семейке от греха подальше. Греха суицида. В случае Джонатана ещё и греха отношений с девушкой, что находится в отношениях. А в случае Уилла греха однополых отношений. Оба брата обречены, словно это был какое-то проклятие. Уилл не знал как Джонатан справляется с любовью к Нэнси, но у Уилла были свои методы. Сказать честно, методы не самые аккуратные, не самые правильные. Он назвал этот метод — «проёб, за проёбом». Работало это так же надёжно как швейцарские часы. Проёб номер один — Лезвие медленно касается кожи руки, в голове образ Уилерра. Красивые руки, нежная кожа, зачастую серьёзный, задумчивый взгляд. Кудри его остались всё такими же манящими для того чтобы хоть на секунду их распрямить. От него до сих пор пахло смесью чего только можно: мужской дезодорант, купленный в продуктовом, запах туалетной воды подаренной ему когда-то Оди, шампунь с запахом манго. И кровь сочится из свежей раны. Проёб номер два — тихий стон от боли. Это Байерс сдерживать не умел. Слишком уж он чувствителен был к ней . Образ Майка всё более чёткий, словно он стоит прямо перед глазами парня и готов отчитать за его действия. Проёб номер три — ран всё больше и больше, как и крови, как и свитеров в шкафу шатена. Порезы смысл, порезы попытки увидеть его как свободного хотя бы на мгновение. И заключительный проёб номер четыре — лезвие падает из рук, а из глаз текут слёзы как из водопада. Образ Майка всё менее чёткий, как в отражении воды в карьере. Как в помехах телевизора. Он снова натянёт свитер, а если будет лето то рубашку. Четыре болезненных проёба были главной составляющей почти каждого дня его жизни. Школа, проёбы и почти здоровый сон. Теперь же когда ему сложно всё ещё есть правила прёбов, но часто помогают воспоминания о брате. С момента осознанного возраста, в его случае с четырёх лет. К сожалению или к счастью Уилл помнил всё. Помнил как брат во время очередной ссоры родителей запер дверь своей комнаты и включил на магнитофоне трек «Should I Stay or Should I Go» и спросил: «–Уилл, тебе нравится?» А Уиллу нравилось, тогда он одобрительно кивнул головой улыбнувшись. Тогда брат отдал ему кассету. Эта песня по сей день очень симпатизирует Байерсу, а потреппаная кассета до сих пор хранится и будет храниться до самой его смерти. Это что-то вроде сувенира, реликвии по случаю — «право выбора». Но когда прибегал к более жёсткими мерам вспоминал как осознал свои чувства к Майку. В тот злосчастный день ничего не предвещало беды, школа и дом были всеми планами на день. Была ещё возможная встреча с друзьями, но в тот день она случилась лишь с Майком. Уилл по сей день не знал почему позвали только его одного, и где были Дастин с Лукасом. Да вот только этот день никогда не выйдет из головы. Ближе к тому времени как парень пришёл, начался дождь; скорее даже ливень. Он и Майк встретились, в обычном для них месте –подвале. Тогда Уилл не знал к чему всё это ведёт, пока Майк не начал диалог; очень серьезный диалог. «–Уилл, мы лучшие друзья, мы дружим ещё с детского сада, с первого дня. Ты можешь мне доверять, — Сейчас от подвала исходила атмосфера кабинета психолога. Уиллер водил пальцами по чашке с горячим чаем, что так же был предложен перед этим Байерсу. На что тот любезно согласился. –Я знаю Майк, я всё знаю и доверяю тебе. Ведь друзья не лгут, верно? — Уилл немного улыбнулся; улыбнулся искренне. Но понимал, что лгал очень часто. Таков уж он был. –Поэтому я и не хочу чтобы ты мне лгал. Ты никогда не говоришь о своём детстве, а я вижу тебя это гложит. выговорись мне, я твой друг и я приму тебя любым, –Майк отпил немного чая, смотря на своего собеседника. Надеялся на положительный ответ, слишком беспокоился за своего друга. — Я расскажу тебе всё. Ты не знаешь ничего только об моём отце. Мои родители развелись по причине многочисленных ссор я думаю, что виноват в половине из них. Я часто спрашивал маму и брата кто такие голубые и педики, потому что так меня называл отец. Они клялись мне что просто поговорят с ним, а в итоге они кричали, готовы были убить друг-друга. Отец никогда не давал мне выбирать, решил, что я буду заниматься бейсболом, решил, что я буду стереотипным мужчиной, а я не мог ослушаться. Майк хотел было ответить, но смог только обнять на прощание и сказать тихое «спасибо». Ведь его мать крикнула, что за Уиллом пришёл брат.» Тогда после этого разговора, после объятий, Байерс понял, что отец был прав, он голубой, по уши влюблённый в своего друга. Тогда возвращаясь домой он не говорил с братом, весь был в своих мыслях, занялся дневником, короткой заметкой, что и так уже небезызвестна. На всякие попытки брата поговорить, парень лишь молчал, либо отвечал очень сухо. По возвращению домой Уилл сказал ему: «–Прости, возможно ты мог подумать что не интересен мне, но я был немного занят. Мы с Майком были очень увлечены разговором. Это всё равно, что выключить фильм на середине диалога, — Уилл начал перебирать пальцы от волнения, боясь, что брат может расстроиться или того хуже — обидится. –Всё в порядке Уилл, я всё понимаю. Захочешь поговорить приходи ко мне в комнату, или зави к себе, — Джонатан улыбнулся и они разошлись.» Так и началась вся эта история, которая кажется никогда не кончится. Любовь не умирает, может лишь когда-то угаснуть, но потом вновь вспыхнуть до степени пожара. Ещё со времён детского сада Уилл увлекался рисованием. Мать и брат часто хвалили его работы, хотя и так же часто не узнавали на них себя самих, таковы уж детские рисунки. Ни то кирпич, ни то лицо. Конечно же у шатена картины не получались сразу идеально, но терпение и труд всё перетрут. И голова не будет равна футбольному мячу, которой перед этим ещё и знатно попинали. Нос и глаза не будут просто точками, а рот скобкой. Волосы не будут стогом сена как на чучеле для припугивания ворон, и прочих птиц в сельской местности. Кудри будут нормальными , а не лапшой быстрого приготовления на голове. Будет присутствовать шея, а не рисунок словно снеговика какого-то. С телом картошки и рук и ног палками, на которые раз подыши так и отвалятся. А рисунок будет действительна напоминать человека. В детском саду в котором был Уилл, очень была развита психологическая практика. Каждый месяц нужно была посещать психолога, говорить о семье, а в особенности традиционно (традиционно во всех пониманиях) её рисовать. Другие дети не любили это, ни разговоры ни рисование. А Байерс как один на миллион –любил рисовать. Делал он это не плохо, период палка–палка огуречик, вот и вышел человечек кончился достаточно быстро. Рисунки его были яркими, когда дело касалась друзей, матери и брата. Но когда просили нарисовать отца, рисунки были серыми. Лонни постоянно был серым на бумаге, ни единой цветной детали даже на фоне. Фона тоже почти не было. Но как и всем говорить с психологом ему тоже не нравилось, не было доверия. Да и о чём говорить, об отце? Колышить больные темы ещё хуже чем бывать в них. Словно раз за разом переживаешь их, ещё больше чувствуешь, что у тебя не было выбора и становилось только хуже. Уилл опять молчал, игнорировал невыгодные ему вопросы, а психологи не хотели с этим мериться. Всем не нравится то что и им не выгодно, и на что они не могут повлиять. Но со временем смириться пришлось. В то время увлечение Уилла рисованием росло. Росло в геометрической прогрессии. Если в тот момент спросить у парня, что бы он хотел на какой либо праздник? Ответ всегда был один — «набор новых карандашей». Некоторые как он их зовёт «огрызки» до сих пор хранятся в коробке на чердаке его дома. Что ж любовь хранить воспоминания у него так же была всегда. Кроме воспоминаний об отце, те были под запретом. До сих пор на чердаке есть его самые старые рисунки, и более профессиональные картины с шестнадцати лет. Те были не на бумаге, а на холстах, причём он даже устраивался на работу да бы иметь деньги на огромное их количество. Чтобы не просить мать, всё-таки шестнадцать лет –не пять. Он уже давно научился справляться со всем сам, так обязала жизнь. А это изменить нельзя, да и самостоятельность – это очень даже хорошо. А рисование хоть иногда помогала сбежать в свой собственный мир. Рисование было его жизнью, беря в руки карандаш он чувствовал облегчение, словно после горячей ванны. Прилив сил словно после здорового сна, что было той ещё редкостью. А в период когда его компания очень часто играла в подземелье, в очень старую игру, суть которой была в том что: Всё происходило в магическом мире, где можно было сражаться. Можно было быть магом, ведущим, великим рыцарем. Эта игра чересчур нравилась Уиллу, он не упускал ни одной возможности сыграть. Но больше всего любил рисовать своего собственного персонажа, любил делать его очень умным. Любил рисовать ему метание огненных шаров, в случае если соперник тоже был умён. Уилл помнил попытку нарисовать свой автопортрет, не смотря на некую не любовь к своей внешности. Пытался изменить что-то дабы любить себя хоть на этой картине. Но всё осталось детально таким же, либо при изменении хотя бы причёски. Его было совершено не узнать, словно человек был другой. Больше Байерс никогда не принимался себя рисовать, мог рисовать мать. Даже помнил как подарил ей картину к дню рождения. Там Джойс стояла в полный рост, в руках были цветы, сама она улыбалась. Платье на ней было тёмно зелёного цвет, на фоне было поле. Рисование этой картины заняло несколько месяцев, Уилл боялся сделать лишний мазок. Боялся, что женщина не будет похожа на его мать, но в итоге ему даже понравилось, не смотря даже на большую самокритичность. А в каком восторге была его мать, она была на седьмом небе от счастья. Джойс никогда не получала такие подарки, эта картина теперь навсегда весит у нее в спальне. Тогда Уилл даже записал заметку: «Мои отношения с матерью всегда были достаточно тёплые, работай бы она чуть меньше, была бы мне ближе всех. Но она лишь заботится обо мне с братом, я еле уговорил её взять выходной не только на свой день рождения.» Сейчас же вспоминая ту самую картину Уилл нашёл множество недочётов, но они были настолько мелкими, что быстро забывались. Байерс почти никогда не любил свои работы, кроме одной серии. Сделаны они были не осмысленно. Словно рука его была запрограммированна на это лицо. На это тело. С годами оно привлекало ещё больше, манило. Но с каждым годом всё было дальше и дальше, пока вообще не исчезло. Уилл никогда не думал, что это случится. А так же никогда не думал, что даже на нём сработает старый добрый стериотип о художниках. Стериотип о том что они рисуют того кого искренне любят, и рисуют очень часто, неосознанно. Неосознанно — главное слово. Не осознавал Уилл много чего, свои поступки, свои мысли, уже и вышеупомянутые картины. Словно страдал от деарилизации, но это была не она. Это была любовь, любовь всегда сводит с ума. Заставляет идти на риски, и это в самом деле печалит. Исходя из статистики убийства из-за любви составляет около четырнадцати процентов от всех за год. Но Уилл до этого не докатиться, слишком уж миролюбивый. Он помнил день когда впервые нарисовал Майка, детально помнил эту картину. На ней Майк был в тёмно-синей футболке. Была видна только одна рука которая словно поддерживала его подбородок. Сам он смотрел вникуда. Задним фоном была тьма, кромешная тьма, даже ни единой еле горящей лампы. Эта картина была написана всего-то за день. И быстро была убрана в самый не преметный угол комнаты. В промежутке между шкафом и стеной. Там стояло так много не любимых работ, что новую никто не заметит. Хоть она и была любимой. Вернее человек на ней. После этого появилась заметка в дневнике: " Сегодня, я почувствовал себя невменяемым. Я рисовал не понимая кого рисую. Я рисовал без единой мысли, хотя и ощущал то что эта работа будет важна. Когда я по завершению процесса увидел Майка, то был в ступоре. Типо какого хрена, он точно не должен это видеть.» Пометив это момент розовым стикером, Уилл просто лёг на кровать. Байерсу в тот момент было уже шестнадцать, как и многие подростки конкретно в этом возрасте он всё чаще отбивался от мыслей о сексе. О недоступном сексе. Сколько же заметок он посвятил этой тематике? Правильного ответа не найти, Уилл не считал, был слишком смущён всем этим. Но когда когда им руководило желание, сильное желание, всегда помогал дневник. Уилл навсегда запомнит ту заметку, чересчур длинную заметку. Интимную заметку. " Я кажется действительно скоро не смогу сдерживать себя. День за днём, час за часом, минута за минутой он передо мной. Ночью я закрываю глаза. А там стоит он. До жути горячий Майк Уиллер. Он говори мне, что не любил никогда Оди. Смотрит мне прямо в глаза. Я нервно сглатываю и он толкает меня на мою же кровать. Майк нависает надо мной, тянет меня за воротник ближе к своему лицу. Целует меня. Влажной дорогой поцелуев тянется к моему уху, слегка прикусывает мочку и шепчет мне, что по уши влюблён. Я запускаю руки под его футболку, его тело так горячо, а я плыву как ребёнок. Я совершенно не сопротивляюсь. Не сопротивляюсь когда он расстёгивает мне рубашку. Целует в грудь и играет с моими сосками. Я тихо-тихо постанываю. А он говорит мне не сдерживаться. Я вижу как он хочет меня, а я отвечаю ему взаимностью. Мы почти голые. Он запускает свою руку мне в боксеры, а я снимаю те что на нём. Он вставляет в меня свои пальцы, я опять тихо постанываю. Растянув меня он спрашивает: хочу ли я этого? И я беспрекословно говорю –да. И он насаживает меня на свой член, я издаю долгий и громкий стон, меня переполняет огромное количество эмоций, я не могу выразить все, но я готов сказать, что это была моя мечта. Он помогает мне первое время двигаться на нём, потом я справляюсь и сам. Пара мгновений и я открываю глаза, никого нет рядом, я снова один.» В комнате темно, а парню дотошно, хочется плакать. Майк не будет с ним, не будет любить его. Он будет с Оди, он будет любить её. Уилл так и умрёт, а на могиле попросит поставить один из первых портретов, что был посвящен Уилеру. Чтобы тот был рядом, хотя бы там. Никогда он так не любил, да и не мог, всем его миром всегда был Майк. И опять правило проёбов. Проёб номер один — лезвие режит руку. Кровь сочиться, и попадает на постельное бельё. Проёб номер два — тихий стон от боли, тише чем впервый раз проёбов. Теперь хоть на мгновение он в той их ночи. Проёб номер три — чёткий силуэт его любит, слёзы на глазах всё заполоняют. Проёб номер четыре — слёзы кончаются, лезвие летит в стену, а Уилл засыпает. Таких на первый взгляд сладких ведений была уйма, а заметок не меньше. Шрамов и слёз тоже туча. Уилл постоянно спал в футболках, утром он не боится за свои порезы. Брат всегда раньше уходил в школу, мать на работу. Никто никогда до полного сбора не заходит. Но не в этот день, в тот самый день после первой интимной заметки. Байерс уснул, вырубился очень быстро забыв завести будильник. Майк, что решил прогулять школу, услышал от Дастина с Лукасом, что Уилла тоже нет в школе. И решил заглянуть, мало-ли что случилось. Майк шёл по его дому и кричал раз за разом «Уилл», тот не отзывался, спал слишком крепко. Он постучался в комнату, и ему всё равно не открыли. И вдруг он решил надавить на ручку. Уилер открыл дверь, он готов был увидеть просто спящего парня, но увидел словно картину суицида. Капли крове не стене, на полу лезвие. Руки Уилла в порезах и шрамах. «–Уилл, Уилл какого хрена?! — Голос Майка дрожал. Он кричал, руки тряслись. И Байерс всё же проснулся, проснулся быстро, на осознание происходящего понадобилось лишь одно мгновение. –Майк, ты не так всё понял, — Уилл наигранно улыбался, но ситуацию это не спасло. –Уилл, что мне тут понимать, ты умереть пытался. Кончай с этим, пожалуйста. Уилл, Уилл, пожалуйста.» Как же Байерс тогда долго объяснялся, как же много продолжал врать, мол Миранда там знакомиться с парнями, мол ссоры с мамой и братом, но всё это было ложью. Такое было единожды, но с тех пор Майк проверял его руки, но не смог додуматься до ног. Конечно и руки тоже бывали в порезах, приходилось извиняться, но никому не было легче. Конечно после и того случая была заметка: «Я больше не допущу эту ошибку, он знает теперь слишком много. Но никогда не узнает, что является главной причиной всей этой дичи. Ненависть и ревность прожигают меня изнутри, я не выдерживаю. А вечный булинг просто добавляет масло в огонь.» Было тяжело крайне тяжело, он тогда умирал морально. Убивал себя день за днём. Миранда всё ещё якобы существовала, но Уилл даже не придумывал новой лжи о ней– это было не важно. Взросление берёт своё, отношения, любовь, интересы, меняются со скоростью света, ничего не будет как прежде. Больше ни какой компании которая друг за друга горой. Все давно выделили себе центр, да и Уилл этим грешил. Центром его вселенной, центром детских и подростковых лет жизни был Майк. Холод во всей компании так чувствовался, но у всех на уме были девушки, девушки и ещё раз девушки. Остальное просто на просто игнорировали. Хотя некоторые уже и определились с профессий в то время. Уилл помнит, что твёрдо заявил о том ,что будет художником. Всё же любовь к рисованию хоть чуть-чуть перевешивала чувства к Уилеру. Это всегда можно было и совмещать. Очередная картина принадлежит Майку, ему можно открыть галерею посвященной его персоне, каких картин там только не найти. Любовь всё больше и больше напоминала безумие, и что на счёт картины голого возлюбленного? Конечно же она была, единственная в своём экземпляре. На картине он словно статуя. Величественная поза, нагое тело с лишь только прикрытым членом. Шатену не было так страшно, что Майк найдет картины просто со своим лицом, но одна лишь только мысль, что до этого шедевра доберутся чертовский пугала. По этому она вообще стояла за шкафом, от греха и лишних вопросов по дальше. Майк действительно никогда не видел эти картины, ни одну из них. Что ж хотя бы это осталось в тайне, раз не видел то и не нужно. Сейчас это не будет иметь значения, наверняка Уилер живёт себе где-то с Оди, может она ждёт и ребёнка от него. Это больше никогда не будет иметь значение, слишком много минуло. Всё же Уилл сдержал одно единственное обещание, он стал художником. Да может это не единственный способ его дохода, но и с этого деньги не малые идут. Вспоминать картины можно долго, смотреть на них можно долго, но никто не обещает позитивных эмоций. И даже сейчас будучи двадцати двух летним человеком, он заплакал. Врать себе он не кончит никогда, так наверное было чуть легче. Врёшь, что всё в порядке и оно действительно хотя бы на мгновение в порядке, а если пытаться доказывать это часто, мгновение станет нормой. Этот «порядок» был с ним всегда, это было мошинальным действием. А его друзья ещё тогда верили в это как в Миранду. Что ж ложь начинала казаться ему забавной, сейчас она никогда уже не вскроется. Останется важной, но не вскроется. Вся правда была только в этом. Главное совесть больше не ломает как раньше. А что же всё-таки привело к этому? История была длинная. Началось всё ещё с тринадцати, скорее из-за девочек. Это отняло всё рвение играть, ну конечно же это как обычно произошло у всех, но только не у Уилла Байерса. Даже тут парень остался белой вороной. Друзья его старались обходить при нём тему девушек. Он то может выслушает, но ответы постоянно были похожи, самая частая вариация звучала так: «–Это конечно хорошо, но теперь мы можем сыграть в подземелье?» Каждый раз после этих слов, с его лица спадала улыбка ведь на него смотрели с таким выражением лица ,будто бы он предложил съесть собачье дерьмо. Хотя его друзья, если бы он такое предложил. Незаметно бы вызвали дурку, и лежал бы сейчас Уилл в белой палате с мягкими стенами. Конечно же из-за того что появилась ложь о Миранде, тоже пришлось заводить разговоры о девушках(но происходило это крайне редко).Учитывая то как часто его друзья об этом общались, парень быстро находил что сказать. Конечно теперь приходилось более эмоционально реагировать на тему девушек. Ведь своим обычным вопросом он сразу бы выдал себя, а потом бы наверное век не отговорился от своей лжи. После такого как Уилл перестал напоминать всем о традиционных играх в «D&D», то все быстро забыли об этой теме и везло если игры были хотя бы то раз в месяц. Некая зависть со стороны Уилла была, его друзьям не приходилось врать. Они представят своих партнёров в обществе. А человек которого парень мечтал видеть рядом с собой,не думал о нём больше чем об одном из лучших друзей. Да вот только друзья завидовали ему не меньше, если Байерс завидовал правде, то его друзья миражу и пустышке. Неужели можно хоть на долю секунды подумать, что Уилл никогда прежде не интересовавшийся девушками, вступит в отношения? Нет, конечно, хоть девчонки и портили многолетнею дружбу, но самый масштабный конфликта, после которого всё официально было кончено развели не они. Парни сами всё убили. И как говорится нет дыма без огня, девушки в этой ситуации были лёгким вечерним костром, в который все с энтузиазмом клали дрова, так же легко как и рубили. Средняя часть конфликта была сложнее, средней частью был уже костёр в котором спокойно можно сжечь осеннюю листву. Такой только от одной спички не разведёшь, да и дров больше нужно было. Самое интересное, что причина была не менее глупой, но иногда даже самые глупые вещи могут первести к непоправимым последствиям. Что даже не будет ни одной маленькой нити за которую можно и даже нужно ухватиться. А дело всё было именно на период от пятнадцати ,до того самого восемнадцатилетия когда и было приятно решение больше не общаться. А всё было так: Они росли, время не стояло на месте, кажется особо не менялся опять лишь Байерс. И вот опять он белая ворона. У всех поменялись интересы, вкусы в музыке, в одежде, в причёсках. Всё больше никогда не могло быть как раньше ,и не будет. Зато у Уилла всегда была стрижка под горшок, зато Уилл всегда продолжал быть стеснительным, зато Уилл продолжал любить «подземелье». И слушать до дыр «Should I stay or Should I go». Кажется, чтобы у Байерса младшего что-то изменилось, планета должна буквально схлопнуться. Больше всего в глаза всем бросился тот самый период ношения закрытой одежды. Сейчас это был иногда возникающий комплекс по поводу шрамов, а раньше он боялся что это увидит кто-то кроме Майка. Надеялся, что больше никогда не будет рокового дня два точка ноль. А его и не произошло, к при великому удивлению. И у каждого подростка наступает тот самый момент, когда думает он не головой, а хоть чуть-чуть то и половым органом. Кого-то это охватывает максимально сильно, кого-то чуть меньше. Но на этой почве у всех начались конфликты с девушками. А с угрюмыми лицами они видеть даже друг-друга не хотели. Ещё одной причиной стала излишняя агрессия, каждому хотелось покричать. Это можно конечно, но не каждый же день. Это ломало дружеские связи. На этой почве возникало множество конфликтов. Каждую минуту они становились друг-другу чужими. Будто знакомы всего-то пол года, будто всё что было до этого вычеркнутая глава жизни. Будто бы они — это книга полная стекла, и эта книга подходит к концу. Конец — окончание истории. Только эту историю нельзя прочитать, с жизнью так нельзя. Всё опять было сложно. И вот Уилл опять белая ворона и верит, что эта история не кончится. Время идёт, и теперь они выделяет лишь один день в неделю для встреч, и этот день– воскресенье. Они пришли к выводу, что суббота нужна для прочего отдыха, а в другие дни хватает и школы. Уилл опять белая ворона, он опять верит, что вот-вот всё изменится. Сложно оставаться белой вороной среди города тьмы. Даже друзья примкнули к тьме. А ведь всегда боролись с ней. Уилл когда их компания доживала последние месяцы сильно подсел на курение. Сплошной стресс, а это спасало. Никотин попадает в лёгкие, мгновение счастья и нормы как с «порядком». Работала это как бонус в играх «х2». Хотя где-то Байерс тоже приобрёл чёрные перья. Сделал он это, когда научился более менее быть в одиночестве. Это всё ещё был тот самый «замок» в лесу. Только теперь он там курил и рисовал. Ничто не вечно, а то что старо ещё быстрее приходит в негодность. Теперь их остатки дружбы были именно такими. А кончилось всё очень нелепо, разрослось в пламя пожирающее всё на своём пути. Всё кончилось именно так: Конец мая, тёплый день. Ещё чуть-чуть и лето, а там глядишь и близко каникулы. Кто же знал, что это Майское воскресенье последнее в их жизни? Уилл как обычно докурил сигарету, надел любимую рубашку и пошёл на встречу. Придя он уже начал подозревать что что-то случится. У него будто живот скрутило. Наверное, это и был знак конца. Разговор и атмосфера была напряжёными. Как обычно. Тема дня -девушки. И вот тот самый пик конфликта начал Лукас, или ещё очень давно Уилл. " — Вот тебе Уилл раз в сто проще. Тебе ничего дарить не надо, тебе мозги не делают. Просто пиши ей там, –Лукас прекрасно осознавал, что говорил. Макс просто как на зло опять устроила скандал или что-то вроде этого. А Лукас как всегда чересчур эмоционален. — Да какое ему проще? Ты свою Макс видишь каждый день, а он с Мирандой так не может! –Вступился Дастин, потому что понимал, что Байерс как обычно промолчит. –Да Лукас, он прав. Ты стал эгоистом со времён когда Макс стала твоей девушкой, –Поддержал Майк. –А ты не стал эгоистом когда появилась Оди?!» И так слова за слово, а Уилл молчал. Живот выворачивало ещё сильнее. Тогда он был словно маленький, а его три лучших друга: Его отец (его олицетворял Лукас), его мать (её олицетворял Майк), и его брат (его олицетворял Дастин). Не хватало только битой посуды. Как вдруг Майк опрокинул стакан. Тут уже не выдержал Уилл. Или сейчас он покурит или просто зальётся слезами. Плакать тогда хотелось меньше всего, он выбежал на улицу. А все за ним. Спор продолжался пока его не кончил Дастин: " — Да вы оба эгоисты, Уиллу даже слова вставить не дали. Уилл скажи уже что нибудь. Руки Уилла сжимались в кулаки и он сказал. Сказал: –Да я ненавижу вас всех, вы думаете только о девушках. Вы все эгоисты. Я ни разу не начинал саму тему девушек, да у меня есть девушка. Но я пришёл сидеть с вами, отдыхать от этой темы. А у вас всё как всегда, –Уилл готов расплакаться на месте. И он ушёл, ушёл медленно, услышал и итоги спора: Их компании больше нет. Столько лет дружбы кончились из-за девушек и глупости.» Ни даром говорят — «женщины в мужской компании не к месту». Всё кончено, он больше не обнимет никого из них. Майк больше не отчитает его за порезы. Уилл не пришёл сразу домой, пришёл в свою «крепость». Пролил тучу слёз и скурил штук десять сигарет. Воспользовался правилами проёбов. Этим он унял свою боль. Но это поршивый конец.