Произведение искусства

Саша просыпается внезапно, хватаясь ослабевшими руками за талию, ощущая внутри режущую, пронизывающую иглами боль. Скоро он появится, прорежется на свет, показывая всем свои нежные окровавленные лепестки, но пока что только постоянно разрывает внутренности своими стеблями. Когда боль немного утихает, все мышцы в теле расслабляются, и мурашки бегут по голой коже от первого вздоха облегчения. На некогда скривившемся в мучении лице появляется счастливая улыбка, когда мужчина падает обратно на подушки, слегка посмеиваясь. Он проходил это столько раз, но каждое движение растения внутри продолжает вызывать какое-то неизвестное ранее ощущение наполненности и жизни. Кончики пальцев продолжают невесомо поглаживать нежную кожу, испещрённую шрамами прошлых чувств. Кажется, на нём больше не осталось мест, откуда никогда бы однажды не показались бы прекрасные цветы, но Саша и думать не хочет о том, чтобы это прекратить. Никто, из всех желающих помочь, из всех, кто с сожалением осматривал его тело при возможности, не смог бы понять то чувство удовлетворения и восхищения, когда через бледную кожу начинают прорываться неземной красоты бутоны. На часах около шести утра, но сон больше не идёт. В лёгкой дымке предвкушения Саша подрывается с кровати, чтобы подойти к зеркалу и даже при выключенном свете заметить чёрные лепестки через полупрозрачную кожу. «Почему я и не сомневался, что они будут такого же цвета, как и его глаза?» Мужчина удовлетворённо улыбается, понимая, что для долгожданного появления чёрного растения ему не хватает совсем чуть-чуть. В старом комоде, заботливо сложено уже два альбома, внутри которых находится самое драгоценное, что у него есть. Ни один из садов на земле не может похвастаться таким количеством разнообразных цветов, которые смог взрастить в себе Александр Шепс. Порой, в моменты передышки, он не может отказать себе в приятной ностальгии, просматривая аккуратный гербарий, снова и снова прикасаясь к нежности засохших лепестков розы или элегантности когда-то кроваво-красного ликориса. У него нет любимчиков, он восхищается каждым из хранимых экземпляров. Он помнит каждый шрам, оставленным тем или иным цветком. Из-за какой неразделённой любви они получены совсем неважно. Из первого альбома Саша не назовёт и половины имён. Но воспоминания о каждом подобном опыте хранит как собственное, никем не понятое сокровище.

***

Сегодня у них выходной, не обременённый ни нудной работой в мастерской, ни съёмками, и Саша одевается настолько элегантно, насколько только может одеться в небольшую картинную галерею. Шрамы снова прячутся за хлопковую рубашку и пиджак, но рукава остаются привычно закатанными. Здесь рубцы совсем маленькие, не пугающие людей, но в моменты одиночества, оставленный без внимания, он проводит по ним заботливо, и воспоминания сами всплывают яркими картинами. Олег и Дима идут впереди и увлечённо болтают обо всём, пока Саша буквально взгляда оторвать не может от чёрной макушки и мелькающих в увлечённом рассказе татуированных пальцев. Дима и правда милый, такой оживлённый, когда на него не направлены десятки камер и оборудования. Здесь и сейчас он чувствует себя расслабленно и спокойно, и сердце щемит от осознания, что причиной тому может быть только Олег. Возможно под всей этой мешковатой одеждой скрывается подтянутое тело, а татуировки прячут прошлый опыт молодой влюблённости. От одной только мысли о прикосновении к этому у Саши мурашки идут табуном, а бок только сильнее ноет и сковывает, от чего вырывается сдавленный вздох, прерывающий разговоры парней. — Саш? Всё в порядке? — Олег, как и подобает заботливому брату, тут же оказывается рядом, поддерживая и с тревогой спрашивая о месте боли. Только вот все слова проносятся мимо белым шумом, когда маленькая ладонь ободрительно прикасается к плечу, а глаза встречаются. За личиной грозного чернокнижника скрывается такой нежный и сочувствующий мальчик, готовый броситься на помощь даже ему. — Ничего, всё в порядке, — и Саша честно улыбается, выпрямляясь, и отмахивается, ощущая, как тупая боль внутри уже сегодня станет видимой. В галерее, куда он пригласил парней, мужчина задерживается почти у каждой картины, в невозможности прекратить восхищаться каждой. Он был тут уже несколько раз, наизусть выучил каждую позу и выражение лица, но всё равно в восхищении застывал, вглядываясь в новые, скрытые ранее детали. Прекрасная нимфа Эхо, изображённая в своём последнем часе, всегда возбуждала в нём особенные чувства. Приоткрытые в немом стоне боли губы и цветущее всеми цветами тело. Невообразимая красота. Позже, её голос станет лишь отголоском чужих слов, а тело — частью леса, но автор изображает именно тот самый миг, когда все чувства, обращённые к равнодушному Нарциссу начали покидать её тело, вырываясь прекрасными цветами. — Саш, почему застыл? — доносится рядом обеспокоенный голос. Вообще-то парни довольно сильно ушли вперёд, особо не углубляясь в смысл картин, и Саша даже не думал, что про него кто-то помнит, но чужое внезапное появление именно напротив этой картины имело какую-то особую иронию и отражение. — Это моя любимая картина, — сложив руки на груди, в которой сердце уже радостно трепетало, разгоняя кровь и подпитывая растущий цветок, мужчина снова обращает всё внимание на картину, — Это лесная нимфа, которая погибла от своей трагичной любви. Красиво, не правда ли? Считается, что именно после неё и началась эта болезнь. Это первый случай, после которого все несчастные влюблённые стали открывать свои сокровенные чувства. — Удивительно, — Дима следует чужому примеру, рассматривая картину, и только через время добавляет, — Я, как художник, привык обращать внимание только на стиль и мазки, но… Ты и правда открыл мне глаза. Они стоят так ещё немного, будто забыв про третьего участника их прогулки, и отвлекаются только когда на телефон приходит возмущённое сообщение. Дима посмеивается и ведёт мужчину дальше, отводя за талию, а Саша наконец чувствует. После этого разговора, после этого прикосновения, они появятся на свет.

***

Рубашка с кровавым красным пятном небрежно отброшена на пол в комнате, пока Саша застывает у зеркала, воочию наблюдая процесс рождения прекрасного. Тёмный бутон разрывает кожу, мелкие струйки крови пачкают ещё и штаны, но, сжимая руки в кулаках, мужчина лишь вздыхает редко, не смея оторвать взгляд от появляющегося цветка. Стебель прорастает медленно, лепестки, обрамлённые пятнами собственной крови раскрываются буквально на глазах, и через несколько мучительных минут всё наконец-то прекращается. Дрожащие пальцы сами тянутся к нежному растению. Петуния. Чёрный бархат. Он и правда такой, каким его и описывают. Стараясь не побеспокоить рождённый цветок, Саша аккуратно берёт в руки когда-то купленный полароид и делает первую фотографию. «В точности как он» Саша никогда не понимал, как устроена природа этого заболевания, но каждый цветок, проросший на его теле и вправду походил на своего хозяина. Хозяина, заполучившего сердце Шепса. Этот раз — не исключение. Нежный, сияющий своей чернотой, живой… Петуния, взращённая его чувствами и телом, смогла вместить в себя чужую красоту и его собственную любовь. Из бледного, почти что бесцветного Шепса в сотый раз появляется такой прекрасный, красочный цветок. Когда привычная боль немного стихает, тело само изгибается в привычной позе, свободная рука взмывает вверх, а рот открывается в немом крике. И вот уже в зеркале отражается та самая Эхо, с чёрным, кровавым бархатом на боку. Полароид снова щёлкает.

***

Проходят дни, и наступает вторник, который Саша ненавидел всей душой. Ради съёмок, все проросшие за год цветы приходилось срезать, чтобы не мялись под костюмом. Сейчас его творение покоилось в вазе на подоконнике, подпитываемое всеми возможными добавками, чтобы сохранить свою красоту подольше, пока она не отправится в альбом, с заготовленным местом. Странно, но ещё ни один цветок ему не удалось сохранить до появления корней и пересадки в землю. Может, они уже зависимы от крови? Первым, как обычно и бывает, на входе его встречает Дима, но внутренне Саша уже чувствует придвигающееся разочарование. Чёрные глаза сияют какой-то нежностью и радостью, которую обычно Матвеев не показывал. Во время дружеского разговора ни о чём, сопровождаемый мелкими касаниями пальцев от протянутой зажигалки, Саша чувствует физическое облегчение и моральное раздражение. «Почему? Почему? ПОЧЕМУ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ?! Ты же должен был быть влюблён не в меня. Ты же с Олегом сблизился. Блять!» Ничего не подозревающий парень улыбается ярко, рассказывая о том, что действительно заинтересовался картинами и их историями, пока Саша желает только стереть эту улыбку навсегда. Он ожидал ещё как минимум два цветка, но видимо в этот раз в своей попытке сблизиться с тем, кто причиняет такую боль, он снова заигрался и подошёл слишком близко. С нетерпением он ждёт, пока приедут остальные, и Дима снова закроется в себе.

***

— Саш… я не понимаю… — при одном только взгляде на Матвеева внутри растекается жалость и мелкое, уже привычное раздражение, умело скрываемое под непонимание, — Всё же было хорошо, так почему… — Прости, Дим, я думаю, ты ошибся, — Саша приободрительно поглаживает напряжённую спину. Он понял всё ещё тем же вечером, когда внутри перестало чувствоваться будоражащее шевеление, и в очередной раз раздражённо скидывая одежду, он ощутил только заживающий шрам. — Но сначала ведь… Ладно, прости, не хочу чтобы ты чувствовал вину, — голова его устало опускается, но напоследок парень тянет руку к карману и достаёт оттуда нежный маленький василёк, — Знаешь, они ведь очень красивые… Прямо как ты. Он протягивает этот маленький стебелёк, прежде чем уйти, а Саша подавляет в себе желание выкинуть эти бесполезные, жалкие росточки прямо в коридоре готического зала. Самые отвратительные цветы. Ему дарили их слишком часто, особенно после его маленьких игр. Такие цветы не достойны даже того, чтобы их сохранять, так почему все остальные, попавшие в ловушку, считали, что они достойны того, чтобы их вернули отправителю? На телефон приходит уведомление, и цветок погибает в сжатом кулаке, когда Саша обращает внимание на сообщение от Ильи Ларионова. Тот снова отправил какое-то видео, чтобы завязать разговор, но в голове уже созревает другой план, а на лице растекается ухмылка. «Интересно, а какие цветы будут от него? Он же женат, да? Прекрасно»