snake without head

      Саймон был молод. Хоть его детство и не сравнится с тем, что показывают на рекламных баннерах каких-то хлопьев, но жалоб от него никто никогда не слышал. Главным приоритетом в жизни стала учеба, чтобы в итоге не пойти по отцовским стопам. Ему пятнадцать, и вокруг по полной кипит жизнь. Чужие счастливые лица то и дело мелькают вокруг, да так часто, что от этого становится противно. В таком возрасте мальчики обычно начинают засматриваться на девчонок, и, в принципе, все так и было: какая-то пара проходит, держась за руки, кто-то не осмеливается подойти к симпатичной особе, и лишь кидает в её сторону полные обожания взгляды. Оно и понятно — внутри бушуют гормоны, и вряд ли у кого-то вообще есть желание сейчас сосредотачиваться на скучных учебниках по анатомии, вместо того, чтобы бегать за приглянувшейся юбкой.       Становится мерзко от этих сладких парочек, что без смущения вылизывают рты друг друга на каждом углу. И можно запутаться в своих чувствах и эмоциях, перепутать отвращение с противной, липкой, сжирающей изнутри завистью. Уж парень с обезображенным лицом мало кого привлекал, соответственно, особым спросом среди противоположного пола он не пользовался. В целом, сложно было найти с кем-то общий язык — его считали слишком замкнутым и предпочитали вовсе не замечать, обращаясь лишь в крайнем случае и исключительно по делу. Навряд ли в будущем его вообще кто-то запомнит, разве что под званием «странного парня». Кто-то молчал и преднамеренно избегал Саймона, а кто-то считал своим долгом высказать свое мнение в лицо. Да и ладно, если просто высказать — с этим и близко не сравнится запертая снаружи старая коморка, куда уже давненько никто не заглядывал, и где Саймону пришлось однажды ночевать из-за ребят, которым он чем-то не угодил. Впрочем, причину никто объяснять не стал, и когда его схватили за ворот рубашки — единственной, что имелась дома и береглась, как самая ценная вещь в этом мире — и тащили по ступеням вверх по лестнице, ткань в некоторых местах с болезненным треском рвалась, и было слышно, как оторванные пуговицы падают на пол, теряясь навсегда.       В этой компании были как парни, так и девушки, что активно подбадривали их своим звонким смехом. Саймон хоть и был выше их всех, но стоящего сопротивления оказать не мог, хоть и пытался не раз. Однажды все закончилось тем, что его жестоко избивали в течении минут десяти, что в тот момент казались сущим адом. Как бы ни было тяжело, а проронить слезу он себе никогда не позволял. Не хотелось настолько унижаться перед своими обидчиками.       Дома было не лучше. Знакомые стены не могли укрыть его от отца, что с каждым годом все больше сходил с ума под воздействием алкоголя. Хоть он и не издевался физически, как раньше, но не был скуп на несколько колких, заедающих в голове слов. Может, здесь есть и плюсы, ведь если бы отец продолжал калечить его, то некому было бы теперь помогать ему латать порезы и ушибы — мать умерла в прошлом году от болезни, которая уже давно развивалась в организме из-за игнорирования симптомов. Она часто молилась за свою семью, надеясь, что Бог рано или поздно снизойдет до их жалких душонок. Саймон в Бога не верил, однако образ молящейся матери в темноте убогого дома навсегда отпечатался в его памяти. Можно ли сказать, что Всевышний подарил ей освобождение, забрав ее как мученицу? Саймон не мог знать, но в это ему хотелось верить.       Когда Райли возвращается в место, что язык не повернется назвать домом, его встречает противный, тошнотворный запах алкоголя и сигарет. Отец сидит на кухне, курит дешевые сигареты прямо в доме — форточку приоткрыл, как будто она сможет справиться с вонью, пропитавшей дом насквозь. Рядом на столе стоят несколько стеклянных бутылок. Саймон проходит мимо, в какой-то момент пересекается взглядом с чужими глазами, белки которых с годами болезненно пожелтели. Они не здороваются, ни о чем не говорят, и Саймон долго не задерживается, направляется в свою комнату, слыша позади себя хриплый голос:       — Лучше бы на работу устроился, бездельник. — недовольно кряхтит отец, закидывая исхудалые ноги на соседний стул.       И хочется что-то ответить, защититься, как-то отстоять свою позицию, и, вроде как, он уже готов обернуться, высказать пару ласковых слов, но в последний момент передумывает, сдерживает себя, сжимает руки в кулаки до побеления костяшек, и уходит. Эти слова долго не выходят из головы, по ночам не дают уснуть. Звучит заманчиво иметь работу с хотя бы минимальным заработком, но в тоже время Саймона воротит от того, что эта идея принадлежит отцу. По итогу решает все же хорошенько подумать на этот счет, возможно, найти подходящие варианты, а там будет действовать по ситуации. С этими мыслями он беспокойно засыпает.       В городе не то чтобы было много выбора среди подработок для несовершеннолетних. Изначально цепляет вариант дежурства в библиотеке, но посмотрев на график, который никак не стоит рядом с учебой, он сразу же откладывает его в сторону, ища другую альтернативу. Дальше глаза цепляются за цифры графика, стоящего ниже, которые идеально вписывались в его распорядок дня. И внутри разгорается приятное чувство, будто бы хранящее в себе слова «Ну наконец-то нашел!». Но оно исчезает так же неожиданно, как и появилось, когда Саймон вчитывается в текст, где сказано, что работа заключается в вечернем дежурстве в местном приюте. Туда же смотрит список с содержащимися там животными, и он замирает, когда видит строку с перечисленными змеями. От прочитанных букв передергивает, и в голове складывается картинка кишащего змеями, словно спутанным клубком червей, контейнере. Шипящих, скользких и отвратительных. Лишь от одних мыслей кожа покрывается мурашками, и настрой найти какой-нибудь источник заработка пропадает. Опять связываться со змеями нет никакого желания, даже если за это он будет получать деньги.       По телу пробегает неприятная дрожь. Зубы стискиваются чуть ли не до скрежета. Он злится на себя, на свою реакцию, и отвращение, словно густая черная жидкая масса, переполняет его, достигает самых краев. Кожа покрывается липким потом, и дрожащие от напряжения руки судорожно хватаются за одежду, оттягивают футболку в области груди, будто именно тонкая ткань является виновником его затрудненного дыхания. Чувство до боли знакомое, совсем как в ту ночь, когда маленький мальчик впервые увидел удава в своей постели, а рядом, в тусклом свете, мерзкую отцовскую улыбку. И тут тело пробивает холод, словно его окунули в прохладную воду. Сердце в груди без устали бьется о ребра, прямо там, где сейчас находится его сжимающая футболку рука, и когда густая жидкость переливается через все дозволенные границы, она волной накрывает знакомую фигуру. Все внимание концентрируется на нем. Теперь в голове крутится лишь одно: во всем виноват отец.       Старые, потертые кроссовки шагают к зданию с большими окнами и с бледными, выгоревшими наклейками на них. Перед глазами стоит образ отца, и от этого сердце в груди никак не унимается. Хозяйка приюта странно на него косится, но никаких комментариев не выдает. Он и сам не понимает, зачем сюда пришел. То ли хочет доказать отцу, что тому не удалось сломить его, даже не смотря на все издевательства и унижения, что сопровождали его все детство, то ли отец тут и вовсе не причем, и единственный, для кого он сейчас находится здесь — он сам. И он получает эту работу.       После школы направляется туда, другой сменщик только собирался уходить, и Саймону пришлось немного подождать, прежде чем занять его место. Работа была непыльная, в первый день пришло мало людей, впрочем, как и во второй, и в следующий тоже, и уже тогда стало понятно, что приют не пользуется особой популярностью в городе. Самое главное — тут никогда не бывает тихо. Животные, особенно маленькие щенки, постоянно пищат, скулят, бегают по клетке и что-то грызут. Этот шум отвлекает, не дает уйти в свои мысли, особенно в те моменты, когда Саймон косится в сторону змеиных террариумов. Туда он, пока что, не подходил, откладывал знакомство с ужами до последнего, но даже одно их присутствие вызывало мурашки по коже.       В магазине было пусто, посетителей не было от слова совсем, и Саймон встает со своего места, достает из кармана пачку дешевых сигарет, которую однажды стянул из джинс пьяного отца — чисто ради развлечения и желания проверить, сможет ли он это сделать, хоть и знал, что если отец заметит пропажу, то заставит его пожалеть о содеянном. Благо, отец не узнал.       Он закуривает, стоя возле стеклянной двери приюта. Уже вечер, скоро смена заканчивается. День был долгий и скучный, хотелось лишь поскорее оказаться в кровати. Внимание привлекает звонкое тявканье рядом. Саймон опускает глаза вниз и видит рядом с собой грязную маленькую болонку, которая, предположительно, недавно искупалась в луже, оттого её белая слипшаяся шерсть теперь была больше похожа на серую. Она кряхтела, поднимала свою маленькую лапу к мордочке, пытаясь стереть засохшую там грязь.       Недокуренная сигарета падает куда-то на землю, и Саймон присаживается на корточки, трепет собачонку по лохматой макушке, на что та опять тявкает. Губы растягиваются, и шрам оттягивает край вверх, отчего улыбка выходит кривоватой. Он осматривается, надеясь увидеть где-то неподалеку хозяина болонки, но людей на улице нет. Ошейника под грязной шерстью тоже не оказывается, и Саймон подхватывает собачку на руки, несет ее в стены приюта. Уж если хозяин объявится, то в любой момент сможет найти ее здесь.       Слипшуюся шерсть оказывается тяжело отмыть, да и собака не сидит на месте, постоянно крутится под теплой струей воды. Шерсть вскоре вновь становится белой, и Саймон берет с полки много бумажных полотенец, кое-как убирает с нее лишнюю воду. Поместив болонку в одну из клеток и, насыпав корма, он отправляется домой.       Проходит около недели. Саймон опять сидит на своем рабочем месте, пока рядом на полу прыгает собачка. Она встает на задние лапы и упирается передними о ногу Саймона, и тот тихо усмехается, поднимает ее к себе на руки. Хозяйка приюта не была в восторге новому животному, потому что болонка была достаточно взрослая, а таких собак обычно из приюта не забирают. Саймон дает себе слово не привязываться к собаке, потому что понимает, что та легко может оказаться на улице, но уже на следующий день забывает про обещание и дает собачонке имя Лости.       Болонка спрыгивает с его колен на пол, бежит куда-то в сторону клеток и террариумов, и Саймон следует за ней. По помещению разносится звонкое тявканье, направленное в сторону змей. Саймон наблюдает за этим, губы трогает ухмылка.       — Да, я тоже их не очень люблю.       Делает несколько шагов вперед, останавливаясь прямо напротив террариума. Из-за стекла на него уставились два черных, словно маленькие бусины, глаза, и он бы вовсе их не заметил на фоне темного грунта, покрывающего стеклянное дно, если бы не мелькнувший на миг язык. Мерзкое создание будто следит за ним, и Саймон не сводит с него глаз в ответ. Сердце начинает биться чаще, и Саймон ненавидит это разливающееся внутри чувство страха. Он чувствует себя, как загнанное в угол животное, напуганное и беспомощное. В таком случае положиться можно только на самого себя, и он либо останется с этим страхом на всю жизнь, либо одолеет его и возьмет под контроль. И дрожащие руки тянутся к крышке, открывают, а после одна ныряет внутрь, оставаясь без какой либо преграды напрямую со своим главным страхом.       Змея недовольно шипит из-за того, что ее потревожили, когда пальцы подхватывают длинное тело, вытаскивая из террариума. Он не верит, что сделал это. На какой-то момент, кажется, совсем отключается, будто сейчас находится вовсе не здесь с ужом в руках, а где-то в другом месте. Тонкий хвост извивается, свисая вниз, а потом обвивает запястье Саймона, и тот не шевелится, боится напугать животное. Шумное дыхание, казалось, заполнило все помещение, как и звук биения его сердца, которое он только и слышит. Даже громкое тявканье рядом затихает, и не понятно, это собака замолчала, или пульс в ушах оказался громче.       Змея ведет себя спокойно, тихо шипит, изредка высовывает тонкий, словно нить, язык. Теперь страх заменяется отвращением, и он бросает ужа обратно за стекло, вытирает влажную от скользкой чешуи руку о штаны. Все же эта не сравнится с огромным удавом, но всё равно находиться рядом, а тем более касаться ее, как минимум неприятно. Саймон понимает, что держа животное в руке, у него на миг появилось желание сжать руку в кулак вместе с шипящей головой, пока не раздастся хруст маленького черепа. От одной этой мысли становится жутко, жутко от самого себя, но он списывает это на свой страх и желание защититься.       Вечером он уходит домой, забыв запереть Лости в клетке. На следующий день хозяйка сделала ему выговор, пригрозив, что если болонка еще раз будет находиться вне клетки, то окажется на улице. Саймон лишь молча кивал, признавая свою ошибку. Мысль, что полюбившаяся собака будет ходить где-то на улице, угнетает, и он решает, что в случае чего заберет болонку к себе домой, а с отцом как-нибудь договорится.       Шло время. Иногда, когда ему приходилось куда-то отходить во время смены, например, в соседний магазин за новой пачкой сигарет, Лости свободно гуляла по помещению, а когда входная дверь оставалась настежь открытой в особо жаркую погоду, могла выходить и на улицу. Она не уходила далеко, обычно бегала где-то рядом, обнюхивала растущие рядом кусты и траву, а после бежала навстречу Саймону, радостно тявкая, словно не видела его весь день, и иногда прохожие посмеивались, заставая эту картину. Но сейчас так не было. Саймон возвращается, заходит внутрь, осматривает чуть ли не каждый угол, клетки, но собаки нигде нет. Зовет ее по имени, когда выходит на улицу, но её писклявого лая по-прежнему не слышно.       Внутри нарастает паника, словно воздушный шар, медленно становится все больше и больше, пока в один момент не лопается, заставляя тело судорожно дрожать. Ему кажется, что горло пережали, и теперь он не может дышать. Бросает в холод, и на эмоциях он не замечает, как уже пробежал приличное расстояние от приюта. Заглядывает в каждый переулок, не перестает звать собаку, но на его голос так никто и не отзывается, лишь бросают странные взгляды немногочисленные прохожие. Вскоре начало темнеть, и его ни на миг не покидало встревоженное состояние. Он по несколько раз пробежал по одним и тем же местам, еще раз заглянул в приют, не переставая звать собачонку. Вскоре становится слишком темно, из-за отсутствия освещения на улицах не видно ничего дальше вытянутой руки. Как бы не было сложно, но Саймон уговаривает себя идти домой, а завтра с раннего утра продолжить поиски, даже если ради этого придется прогулять уроки. Подходя к дому, он всматривается в какой-то белый комочек на пороге и не верит своим глазам.       — Лости! — Срывается с места и буквально падает на колени рядом с, казалось, спящей собакой.       С лица все никак не пропадает широкая улыбка, и он опускает пальцы в пушистую белую шерсть, сразу чувствуя на своей ладони что-то мокрое и липкое. В темноте сложно сказать, что это за темная жидкость покрывала его руку, но вскоре в нос бьет знакомый металлический запах. Он не хочет в это верить, боится опустить взгляд на животное, потому что уже знает, что там увидит. Рука все же возвращается на маленькое холодное тело, прижимается в области груди, но ни дыхание, ни биение сердца так и не чувствует.       Он заносит мертвую болонку на руках в дом, стеклянные от слез глаза еле видят, куда идти. Он знает, вернее, чувствует, кто именно виноват в смерти собаки, будто ему кто-то сказал, будто он сам видел, хоть и не может это никак доказать. Кое-как добирается до комнаты и опускает маленькое тельце с кровавой шерстью на стол, какое-то время смотрит на него, а потом выходит из комнаты. Упирается спиной о дверь, сползает на пол — из глаз льются слезы, руки прижимается к лицу, отчего собачья кровь размазывается по щеке. Рядом слышатся развалистые шаги.       — Что за шавку ты принес в дом? — Спрашивает отцовский голос сверху. Руки на щеках сжимаются в кулаки.       Он плохо помнит, как поднялся с места, как толкнул отца в сторону, пока тот не споткнулся об диван и не свалился на пол. Не помнит, как сел рядом, схватил его за ворот грязной рубашки, пока тот болезненно кряхтел на полу, и костяшками разбивал отцовское лицо: сначала нос, потом скула, висок, пока всю кожу не закрыли кровавые подтеки. Зато он отчетливо помнит, как схватил нож со стола и замахнулся над чужим телом, в последний момент осознавая, что делает, но было уже поздно, так как лезвие скрылось где-то в глазнице.       Вернувшись позже в свою комнату, он замечает на тумбе нитки с иглой, и в голове появляется идея.       Глаза распахиваются, и он вскакивает с подушки, тяжело дыша. Лицо покрывает холодный пот, а руки сжимают одеяло. Наволочка, что минутой ранее была у него под головой, стала мокрой. Рука опускает смятый край одеяла, пальцы ныряют в пшеничные волосы, мокрые от холодного пота, слегка сжимают их. Дыхание постепенно восстанавливается, а беспокойное сердце в груди унимается. Голова вновь касается подушки, но навряд ли этой ночью он сможет уснуть. Этот кошмар, воспоминание, мучает Саймона уже не первый год, не давая спокойно спать по ночам. Закрывая глаза, он все еще будто чувствует те же эмоции, что и в тот день, помнит, как испытал облегчение, когда отец бездыханно лежал на полу, помнит, как тогда густая масса отвращения плавно стекла с его отца и теперь плотно покрывала тех людей со школы, что убили собаку.

***

      Звук выстрела пистолета будто бьет по самым перепонкам, хоть Джон и стоит в специальных плотно прижатых к голове наушниках. Наводит прицел и давит на курок, после чего пуля врезается в мишень, попадая чуть ниже того места, куда он изначально целился. Это бесит. Он не может понять, это рука в последний момент дергается, или подводит глазомер. Еще несколько выстрелов, и ни одна пуля не попадает в цель. Он недовольно фыркнул, опустив пистолет. Со стороны за ним наблюдают, и наушники лишают возможности расслышать тихие шаги. О чужом присутствии Джон узнает, когда сзади к нему прижимаются грудью, а крепкие руки ложатся на его запястья.       — Подними выше, — отодвинул наушник в сторону и шепчет на самое ухо, и у Джона от этого томного голоса бегут мурашки. Руки поднимают пистолет чуть выше, и все внимание сосредотачивается на прицеле. — Расслабься, — опять на самое ухо. На выдохе палец спускает курок.       Раздается оглушающий выстрел, и без защитных наушников громкий звук заставляет прищурить глаза, в ушах начинает пищать, но скорее от эха, чем от самого выстрела. Саймон рядом даже не шелохнулся, смотрит вперед на мишень, где пуля пробила самый центр.       Это приятно удивляет Джона, и он не может сдержать довольной улыбки. Чужое тепло сзади так и не отстраняется, они продолжают стоять так какое-то время, и, кажется, каждый хочет что-то сказать, но не находит слов.       — Ты молодец. — Саймон хлопает его по плечу и, наконец, отходит, никак не комментируя их раннее положение.       Джон кивает, самодовольно улыбается, провожая высокую фигуру взглядом. Причина, по которой Саймон пришел сюда, остается неозвученной, но Джон и не спрашивает.       Между ними будто что-то произошло, отчего теперь их отношения стали гораздо теплее. Сложно описать словами, что именно. Возможно, Джон просто подсознательно винит себя за то, что оклеветал лейтенанта перед капитаном, и сейчас пытается своеобразно загладить свой промах, о котором Саймон до сих пор не в курсе. Или же наоборот, лейтенант осознал, что до этого был достаточно груб с младшим по званию, и теперь по-своему хочет извиниться, но этот вариант практически не рассматривается. Одно можно сказать точно: они оба стали мягче друг к другу, и хоть Джон больше не просит помощи у Саймона на счет своего дела, но когда они пересекаются на рабочем месте, то их разговоры, состоящие из глупых шуток, вполне можно записать в дружеские. Еще на днях они, наконец, обменялись телефонами, вернее, номерами, написанными на бумажках, но ни один их них еще не побеспокоил другого звонком. Возможно, просто не было повода, а возможно, желания.       Дело «Призрак» замерло, так как никаких новых улик, да и впрочем новых преступлений, не было. Казалось, что убийца сидит где-то в ожидании, и не понятно, он окончательно перестал убивать, или это затишье перед бурей. Прячется, словно голодный кровожадный крокодил во время охоты, ждет свою жертву там, где никто не ожидает его встретить, жертвует своим временем, но это окупается новой добычей. Именно в таком образе его видит Джон, и делает набросок на последних страницах блокнота — крокодил с окровавленной пастью. Он хмыкает, разваливается на диване, закидывает ноги на подлокотник, и где-то в стороне Кайл недовольно ворчит на это, вызывая у МакТавиша более широкую улыбку. В голову опять лезут мысли о тех самых перчатках, что тогда были мельком замечены у Саймона дома. Он старается отмахнуться от этой картинки в голове, потому что у Саймона в тот день имеется алиби, подтвержденное самим Прайсом, а это значительный аргумент, но всё же… Это не дает покоя. Почему они были в крови? Хотя это вполне могла быть кровь животных, из которых тот опять делал чучела. Пальцы зарываются в волосы, и он сжимает их, пока не чувствует легкую боль в коже. Перелистывает блокнот на чистую страницу и быстрыми движениями выводит буквы. Теперь белый лист портит запись о перчатках.       Джон в очередной раз анализирует жертв маньяка. Известно о трех: девушка и двое мужчин. МакТавиш сразу подметил, что с мужчинами убийца расправлялся максимально жестоко: первая жертва, мужчина лет сорока, оказавшийся алкоголиком, получил семь колотых ран, сделанных охотничьим ножом, однако ни одна из них не была смертельной — мужчина некоторое время истекал кровью, его смерть не была быстрой. Вторая жертва — девушка, двадцать пять лет, совсем юная, однако для нее смерть была моментальной. Ее молящийся образ возник в голове, отчего Джона передернуло. И третья, на данный момент последняя жертва — вновь мужчина, тридцать два года. Обезглавленная змея и такой же обезглавленный труп. На взгляд Джона, страшнее смерти от удушения может быть только сгореть заживо.       Из-под одной из страниц выпадает маленькая бумажка с цифрами и короткой подписью «Саймон», и это отвлекает его. Джон позволяет легкой улыбке появится на лице, пробегает взглядом по выведенным ручкой цифрам, а затем и по буквам. Этот почерк что-то пробуждает в воспоминаниях, как будто где-то раньше ему уже встречались похожие по почерку буквы. Пальцы переворачивают несколько листов блокнота назад, пока перед глазами не появляется тот самый рисунок, где запечатлена надпись «Призрак» на стене. Маленький кусочек бумаги прикладывается рядом с рисунком, и наклон букв с размашистыми движениями максимально совпадает.       Блокнот захлопывается, зажимая листок с номером между листами. Хлопок бумаги привлекает внимание Кайла, сидящего за микроскопом. Фара взяла выходной, поэтому в лаборатории они одни. Судмедэксперт смотрит на него, вопросительно вскидывает бровь, глядя на побледневшее лицо Джона.       — В чем дело?       — Саймон! — От такого ответа Кайл закатывает глаза, вновь возвращаясь к рассматриванию какой-то жидкости под увеличительной линзой.       — И что опять?       На долю секунды он сомневается в идее рассказать свои догадки Кайлу, потому что боится, что тот отреагирует так же, как и Прайс, не примет его теорию как что-то серьезное. Так или иначе, он делает глубокий вдох, собираясь с мыслями.       — Мне кажется, что Саймон — это и есть наш «Призрак».       На какой-то момент повисает молчание.       — Тебе кажется. — кратко отвечает Кайл, ни на секунду не отрываясь от микроскопа.       Джон разочаровано вздыхает и роняет голову на подлокотник дивана.       — У меня есть, как минимум, две зацепки.       В лаборатории раздается скрежет двигающегося стула, и Кайл разворачивается полубоком к Джону, закидывает локоть на обтянутую грубой тканью спинку.       — И что именно ты нашел?       Джон подскакивает с дивана, будто все это время и ждал, когда его попросят показать свои догадки. Разворачивает блокнот на странице с рисунком, протягивает его Кайлу. Палец указывает на маленькую бумажку.       — Посмотри на почерк Призрака, а потом Саймона. Видишь различия? — Кайл всматривается, казалось, в каждую букву, рассматривая слова. — И я не вижу.       Тот хмыкнул, протирая подбородок большим пальцем. Не было похоже, что он воспринял догадку Джона, как что-то весомое.       — Еще я видел у Саймона дома кровавые перчатки, — чужие глаза удивленно поднимаются, встречаясь с его, — но это навряд ли можно считать за зацепку, потому что… — запинается, не зная, как рассказать о странном увлечении Саймона в виде изготовки чучел. — На то есть свои причины.       — Ты был у него дома? — спрашивает Кайл, не скрывая своего удивления.       — Да. — Кивает Джон, особо не задумываясь. — Он живет в районе Сан-Мигель Роуд.       — Не так уж и далеко от участка. — делает вывод Кайл.       Он закусил щеку изнутри, отвел взгляд в пол, что-то обдумывая. Джон готов к любому исходу: Кайл скажет, что он заигрался, начав видеть то, чего нет, связывает то, что логически и близко не лежит, либо же он и вовсе попросит закрыть тему, сделав вид, что этого разговора никогда не было. Но он лишь кивает.       — Ты мог бы попросить у Прайса ордер на обыск дома, — откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди, — все-таки кровавые перчатки могут быть чем-то серьезным.       Руки Джона упираются в бока, и он делает несколько шагов вперед, не находя сил сейчас стоять на одном месте из-за бушующих внутри эмоций. Наконец-то его хоть кто-то услышал, воспринял всерьез и попытался понять.       — Просил, — делает паузу, — меня вежливо послали и дали понять, что больше с этим вопросом к нему подходить не стоит.       Сидящий сзади Кайл усмехается.       — Вполне в характере Прайса.       Это тоже вызывает улыбку у Джона. Им обоим приходится не сладко со строгим, своенравным капитаном.       — Я не хочу думать, что это он. — Опять падает на диван Джон. — Мы в последнее время неплохо сблизились, и… — вздыхает, накрывая лицо руками. — Да и с какой целью он это делает?       Кайл натянуто улыбнулся. Наверняка, сядь они сейчас ближе, тот бы похлопал его по плечу.       — Не стоит зацикливаться на нем, — стул немного скрипит от того, как Кайл начал покачиваться на нем. — Думаю, если это все-таки он, то мы скоро это узнаем. — Губы шире растягиваются в улыбке. Джон не до конца понимает, что значат эти слова, но просто старается довериться ему без лишних вопросов. — И лучше держись от него подальше, пока твое предположение не опровергнется.       Кайл подмигивает ему, и Джон усмехнулся на это. Он просто надеется, что так все и будет.       — Сегодня это будет сделать легко, потому что Прайс опять послал в какие-то ебеня.       Может, он слишком привязался к Саймону, но мысль о том, что тот может оказаться «Призраком» слишком сильно ранит его сердце, и это странно. Если бы предположение пало на кого-либо другого, то навряд ли бы Джон так же переживал и нервничал. Возможно, такие эмоции вызывает скрытая где-то глубоко внутри симпатия к чужой непредсказуемой персоне, которую он душит на корню, не давая перетечь во что-то большее и проблемное. Так или иначе, какие-то чувства к Саймону глупо отрицать, пусть они и совсем немного переходят «дружескую» черту. Развивать это, превращая во что-то значительное, он не планирует.

***

      Саймон где-то далеко, и не понятно, когда вообще вернется. Видимо, работы там сейчас много, раз Прайс ежедневно высылает в тот район по несколько сотрудников. Этим и пользуется Кайл, когда вечером перепрыгивает низкий забор чужого дома, пока на улице никого нет. Найти этот дом было слишком просто, так как машина, на которой иногда приезжает лейтенант к участку, стоит прямо на улице, вместо того, чтобы находиться где-то в гараже.       Возможно, рассказ Джона слишком его зацепил, оттого он сейчас и взламывает замок входной двери. Возможно, чтобы помочь ему, так как Прайс точно не позволит на законном уровне осмотреть стены этого дома. А возможно, делает это ради собственного интереса. Так или иначе, сейчас он проник в дом, аккуратно прикрыв дверь, заглядывает в окно, убедившись, что никто из соседей его не заметил. Вокруг по-прежнему ни души. Он натягивает одноразовые хирургические перчатки, прихваченные с работы, чтобы не оставить следов наглого проникновения.       Здесь темно. Очень. Приходится прищуриться, чтобы разглядеть хоть что-то. Взятый с собой фонарик он опасается использовать, боясь, что соседи могут заметить подозрительно мельтешащий свет. Аккуратно шагает вперед, держит руку вытянутой, чтобы ненароком не врезаться во что-то. Держится за стену, пробираясь вперед. Нужно действовать как можно быстрее, чтобы хозяин дома не обнаружил незваного гостя. Рука находит приколоченную к стене полку, а потом касается чего-то мягкого и пушистого на ней. Кайл берет это в руки, проводит пальцами, чувствуя странный запах. Вскоре он понимает, что это чучело — одно такое в виде головы оленя, висит у него самого дома на стене. Пушистая фигурка возвращается на полку, стараясь вернуть ее в такое же положение, в каком она стояла изначально. Идет дальше, входит в коридор, который ведет в следующую комнату. Случайно нащупывает дверную ручку, и, кажется, это дверь в подвал. Она не заперта, со скрипом открывается. Уж если Саймон и впрямь «Призрак», то где ему еще хранить различные вещи, вроде окровавленных перчаток, как ни здесь?       Спускаясь вниз и наконец включая фонарик, он минует ступень за ступенью, кожа покрывается мурашками. Давящая напряженная атмосфера не дает расслабиться. В голове рисуется самые жуткие, доведенные до абсурда образы. Уже представляет, как внизу обнаружит полку с выставленными в ряд «украденными» головами.       Подвал оказался гораздо больше, чем казался на первый взгляд. Он состоял из двух комнат, и вторую скрывала толстая дверь с замком. Кайл старается больше ничего не трогать, идет дальше, хочет найти что-то подозрительное, но кроме небольшого слоя пыли и старых садовых инструментов тут больше ничего нет. Внимание привлекает дверь с замком. Нужно найти ключ.       Обыскал подвал, но ничего не нашел. Наверняка скоро вернется Саймон, и быть замеченным — не лучший вариант. Быстро возвращается наверх, осматривает прихожую, коридор, шарит на полке, проверяет даже чучела. Направляется в комнату. Вытягивает полки комода, но кроме каких-то журналов, газет и мелкой канцелярии там больше ничего нет. Поднимается с места, осматривает комнату. Тусклый свет фонаря бесцельно направляет по разным углам, пытаясь найти еще места, где мог бы быть ключ. Тут внезапно что-то мелькает, когда свет падает на небольшое чучело. Собака. Кайл подходит ближе, видит, как в приоткрытой пасти лежит маленький металлический ключ. Бинго. Цепляет коротким ногтем, достает его из пасти белой болонки и вновь направляется в подвал. Нужно спешить.       И он чуть ли не молится, когда вставляет ключ в замочную скважину, надеясь, что тот подойдет и откроет замок. И в подвале разносится шумный вздох, когда слышится щелчок. Скрипучая тяжелая дверь открывается. Внутри, казалось, еще темнее, чем во всем доме. Рукой нащупывает выключатель, нажимает, и две свисающие с потолка на проводах лампы загораются, роняя холодный свет на все вокруг.       Кайл делает несколько неуверенных шагов вперед, туда, где в ряд стоят стеллажи. Их занимают чучела более крупных животных и птиц. Рассматривает все, идет дальше. На полу стоит какое-то оборудование, кажется, это компрессор. Рядом прозрачные большие бочки с потертой надписью «Формалин». На столе, что находится прямо под одной из ламп, лежат различные инструменты: циркулярная пила, шлифовочная машинка, ножовки, небольшой топор, наждачная бумага и тому подобное. Рядом стоят несколько баллонов лака. Кайл не сразу замечает череп, предположительно, молодого оленя, что идеально обработан и покрыт слоем того самого лака. Это вызывает интерес, но он старается не зацикливать на этом внимание, продолжая поиски чего-то подозрительного. В самом дальнем углу стоит небольшой мусорный бак, и оттуда исходит сильный неприятный запах, Кайл прикрывает нос рукавом, когда подходит туда и заглядывает. Там, как и ожидалось, лежат обрезки кожи и мяса животных. Такое часто остается при изготовление чучел, так что ничего странного Кайл в этом не находит.       Он уже собирается уходить, как в последний момент замечает лежащий под столом огромного размера ящик. Уходит много сил, чтобы вытянуть его оттуда, и крышка тяжело открывается, с глухим стуком падая на бетонный пол.       Кайл замирает, не понимая, как реагировать на увиденное. Одно знает точно — Джон оказался прав. Рука опускается внутрь, и пальцы касаются залакированной кости лицевой части черепа, идеально ровно вырезанной и отшлифованной. Сердце в груди заходится в быстром темпе. Дрожащими руками он включает на телефоне камеру, делает несколько фото выложенных друг на друге черепов, еще не обработанных до конца. Человеческих черепов. Снимки отправляются Джону, но из-за плохой связи они плохо грузятся, и Кайл недовольно фыркнул. Ящик запирается, и он заталкивает его обратно под стол. Больше нет желания ничего искать — он увидел достаточно.       Дверь закрывается, дрожащие от напряжение руки чуть не роняют ключ, но кое-как тот проворачивается. Минует лестницу, забегает в комнату, возвращая ключ на место. Дойдя до двери, он видит подъезжающую к дому патрульную машину, из которой выходит лейтенант. Он прощается с водителем, и автомобиль трогается с места, скрываясь из поля зрения.       Сердце уходит в пятки. Кайл быстро бежит в комнату, пытается открыть окно, но то, как на зло, не поддается. Пульс бьет в ушах. Он не знает, что делать, не знает, куда бежать. Знает только одно — нельзя, чтобы его увидел Саймон.       Лейтенант заходит в дом. Тяжелые шаги в тишине кажутся оглушительно громкими. Кайл его не видит, но отчетливо слышит: дыхание, шуршание одежды, тихий скрип пола.       Кажется, только биение сердца может выдать его. Кайл уверен — Саймон знает о его присутствии. Может, это лишь его воображение, приукрашенное страхом, да, скорее всего, так и есть. Но чувство тревоги не покидает, заставляет тело дрожать. Сейчас он не помнит, запер ли входную дверь.       Шаги затихают. Кайл старается прислушаться. Ничего. Лежать согнувшись в нижнем проеме под шкафом становится неудобно, тело затекает, а в нос лезет пыль. Он едва сдерживает желание чихнуть, зажимает нос — гребаная аллергия. Вокруг по-прежнему тихо. В голове крутится мысль, что нужно бежать сейчас, Саймон наверняка либо вышел, либо спустился в подвал, но в то же время страх и ожидание неизвестно чего сковывает тело. Не смотря на то, что в этой комнате есть незашторенное окно, вокруг все равно достаточно темно. Кайл собирается с силами, делает глубокий вдох сквозь ткань рукава, чтобы избежать пыли, пытается взять себя в руки и воспользоваться моментом, наконец-то сбежать из дома убийцы. Он только собирается вылезти, как в комнату входит Саймон, и Кайл вздрагивает от неожиданности, возвращаясь на прежнее место.       Неторопливые шаги обходят комнату, останавливаются у окна. Кайл даже не двигается, кажется, вовсе не дышит и не моргает. Пытается успокоить себя, прокручивая в голове слова о том, что в этом месте Саймон, а точнее «Призрак» его не увидит. И это помогает, он немного расслабляется, приводя пульс ближе к норме.       Его ладонь что-то щекочет, и Кайл переводит взгляд с чужих ног на свою руку, видит, как по ней ползет маленький паук. Прежнее спокойствие в миг исчезает, и он быстро стряхивает его, следя, как тот убегает куда-то в щель за шкафом. Сердце колотится в груди, и, кажется, уже причиняет боль, а потом вовсе останавливается, когда за лодыжки хватаются крепкие пальцы, резко вытягивая его из-под шкафа.