На полу твоего мира
30 мая 2024 г., 21:07
Хёнджин не давал никакого названия такому своему состоянию. Это было бессмысленно. Если он чувствует себя пустым, просто оболочкой (и то сгнившей), то может никакого состояния и вовсе не существовало? Хёнджин всегда знал, что в пустоте ничего нет. Вот и он просто пустота.
— Пустота, то есть бесконечность? — Спросил Феликс, лежа с ним на полу чердака. В крыше были дыры. Хорошо, что погода сейчас сухая, ни капли влаги, ведь всё-таки поздняя весна, неудивительно. Только солнце иногда нещадно обжигало глаза и иссушало их. К счастью, им было плевать. — Навряд ли. — То есть вселенная? Ты же знаешь, это синонимы. Хёнджин повернул к нему голову и натолкнулся на яркую улыбку. Глаза заслезились. От солнца? Определенно. — Ликси, ты просто придаешь самому обычному нейтральному слову какую-то эмоциональную окраску. Прекрати, — слабо проговорил он, — вселенная… Это совсем другое. В такие моменты Феликс думал, что его парня заменили. Он влюблялся не в этого человека. Его зацепили нестандартность, творческие взгляды, красивые безделушки, стихи, рисунки, карандаш в волосах, цвет которого менялся по настроению владельца, обереги, амулеты, списки дел на запястьях и краска на губах… Его зацепило то, что он смог почувствовать себя рядом с ним живым и свободным, насколько в этом мире вообще можно таким быть. Хван Хёнджин любил яркие клубы, тусовки на квартирах своих творческих приятелей (но никогда друзей) художественные выставки, путешествия. Любил орать во весь голос любимые песни, вытаскивать своего парня в центр зала и танцевать с ним до упаду. Обожал мрачные подъезды со разбитыми лампами и жильцами-пьяницами. Боготворил веснушки Феликса, целовал их. Хван всегда заразительно громко смеялся, даже если в процессе он убегал от очередных уличных хулиганов. К слову, он всегда умел убегать от хулиганов, но... Хёнджин был художником, рожденным в достатке, но легко променявшим его на счастье. В подростковом возрасте он поставил родителям ультиматум: либо он идет в школу искусств, живёт отдельно и занимается любимым делом, либо родители забывают о существовании своего единственного сына. Никто не хочет терять наследников. — Джинни, но если вдруг им понадобится твоя помощь? Знаешь, травмы, старость, может даже смерть… Захочешь ли ты вернуться домой? — Я думал об этом, — кивнул Хёнджин, — я знаю, что все это обойдет меня стороной. — Он отпил какой-то алкогольной смеси из стеклянной бутылки, а потом весело улыбнулся. — Я не планирую жить дольше родителей! — И рассмеялся.После этих слов Феликс долго целовал его на лестничной клетке.
Счастье не длится вечно. А люди искусства, к сожалению, имеют тенденцию сходить с ума.
Они жили в маленькой двухкомнатной квартирке (Хёнджин не выносил огромные помещения). Невысокие потолки, несвежий ремонт, огромный диван, на котором они проводили каждый вечер, спали. На самом деле, эта квартира была собственностью Феликса. Он получил её от родителей, которые больше не хотели иметь с ним хоть что-то общее, даже если это дом. Ли считал здание, в котором находилась его квартирка, адским местом тоски и уныния, а вид из окна на какой-то пустырь угнетал его ещё больше.Но всё изменилось, когда он впервые привёл его сюда.
— Не строй больших ожиданий, — сказал он тогда своему парню, — это всего лишь рухлядь, не больше. Но Хёнджин прыгал от радости, как ребенок, когда влетел в помещение и вдохнул полной грудью воздух с запахом старой деревянной мебели. — Ликс, тут прекрасно! — Он быстрыми шагами прошёлся по всем помещениям. — Слушай, а тебе не жалко стены? Можно я с ними что-нибудь сделаю? Феликс, который только затащил в дом вещи парня, явно такой реакции не ожидал. — Конечно, делай, что хочешь. — Сказал он неуверенно. — Только не крась все в черный, а то я потеряю ощущение в пространстве. Не хочу быть в пустоте. Ответом послужила яркая улыбка. — Конечно ты в ней не будешь, не волнуйся! — И оставил поцелуй на его щеке. Скоро все было увешано фотографиями, цветами, гирляндами, работами Хёнджина. Большую их часть составляли портреты Феликса. Хёнджин принес с собой море пледов, запах жасмина, корицы, яблок… А Феликс наконец почувствовал, что он дома.План Хёнджина не сработал.
Его родители умерли намного раньше, чем он ожидал. Глупая надежда на то, что о нем все забудут, всё же теплилась в его душе. Но в почтовом ящике упрямо лежало письмо от семейного юриста. Ему завещали семейный особняк, настаивали на том, чтобы он пожил там пару недель. Хёнджин не хотел покидать свой первый и последний дом, свою крепость. Он лип к стенам, пытался слиться с ними, хватался за старые дверные косяки, сажал ужасные занозы в подушечки пальцев в надежде унести с собой хоть что-то. Когда Феликс закрыл входную дверь и повернулся к нему, на Хване не было лица.***
Ехать на автобусе в место, которое тебя душило, крепко держало и пыталось сожрать с потрохами, будто ты был всего лишь несчастной жертвой, зверюшкой, которой просто не повезло. Ехать в место, в котором ты был вынужден жить, но никогда не считал его домом. Здесь тебя били за любую ошибку, за любое неуважение. Каждое неповиновение наказывалось болью и кровью. Требования были сложными, почти не выполнимыми.Стремись к лучшему, да..?
Всю поездку Феликс крепко держал стекающий по креслу силуэт за руку.***
Огромный дом. Феликс таких даже в фильмах не видел. — Это что, какое-то родовое поместье? – Пытался разрядить обстановку он. К сожалению, он угадал. — Ты аристократ? Может быть граф? — Я неудачник, который родился и жил большую часть жизни в тюрьме, — вздохнул Хван. — Зато из золота. — Зато из золота… — повторил он за ним и усмехнулся. Ради справедливости, Хёнджин сходил с ума постепенно. Он начал гореть, как его любимые благовония с жасмином, затухать как свеча, дошедшая до конца фитиля. Его тело начало тлеть сразу, как только они сюда переехали. Но Феликс это не сразу заметил. Огромные широкие лестницы, убранные ковры, прохлада, уныние. Семейные портреты в серых тонах. Маленький Хёнджин, в глазах которого застыл страх. Уже взрослый Хван гипнотизировал картину долгое время. — Знаешь, — начал он севшим голосом, — выбирай любую комнату, мне всё равно в любой страшно. Феликс сжал губы и осторожно коснулся его руки. — Извини, нужно было мне предложить тебе никуда не ехать и остаться дома. — Бессмысленно об этом жалеть, — улыбнулся Хёнджин снисходительно. Феликс направился в комнату Хёнджина. Огромное пространство, которое было почти полностью пустым. Железная кровать в середине комнаты, несколько стеллажей по стенам и рабочий стол. Всего одно окно с плотными шторами. — Выглядит довольно сюрреалистично, — хмыкнул Ли, — хочешь что-нибудь украсить? — А смысл? — Вздохнул Хван и опустился на матрас, большая часть которого состояла из его собственных слёз. — Всё равно скоро уедем. Этой же ночью паническая атака чуть не задушила Хёнджина. Она подкралась тихо и незаметно, нежно опустила свои холодные пальцы на его горло и ощутимо сжала, выдернула из страшного сна и окунула ещё в более жестокий кошмар. Собственные слезы заглушали его голос, заставляли молчать. Спустя пару секунд он уже совсем не мог дышать, руки тряслись, закрывали рот, перекрывая кислород, стискивали горло еще сильнее, закрывали уши, делали все одновременно. Феликс проснулся от криков, держал за холодные руки, отогревал их. Когда Хван смог успокоиться, Ли повёл его в идеально белую ванную, сам же остался сторожить у двери. Хёнджин открыл дверь спустя десять минут, тихо прошуршал мимо и направился в свою комнату. — Джинни, ты свет не выключил, — фигура не повернулась, упрямо не сходила с курса, — ладно, я сам, — бросил он вслед. Феликс отлип от стены и заглянул в открытую дверь ванной. Тело парализовало. На идеально белой раковине красовались кровавые разводы, содержимое ящичков с антисептиками было выпотрошено. Кое-как рассовав всё по местам и стерев разводы, Феликс быстрыми шагами направился в комнату, в которой его ждал уже спящий Хёнджин. Будить его ради допроса было бесполезно. Левое запястье скрывал бинт.***
— Я не знаю, как это объяснить, я будто с ума сошёл... Я резко вспомнил о себе всё, что так старательно забывал. — Хёнджин вперил взгляд в пораненную руку. — Не помню почему, но мне это казалось единственной возможностью успокоиться. — Что ты видел? — Тихо спросил Феликс. Ответом ему стало молчание. Не хотел говорить. — Я могу сделать хоть что-то, чтобы помочь тебе? — Попробовал он ещё раз. — Ничего, этого не повторится, поверь мне. Феликс верил. Но всё равно спрятал все острые предметы. Ночью всё повторилось снова. Остаточная физическая боль не помогала, всё под свежими бинтами зудело и болело, на секунду Хёнджину показалось, что в его плоти ворошатся плотоядные черви, тогда он начал яростно срывать повязки и путаться в нитях. Полез пальцами в самые дебри самых кривых и уродливых разрезов, проверяя, что раны пусты. Только что проснувшийся Феликс не мог понять, что происходит, но коснуться чужой кожи даже ему не позволили. Хёнджин подорвался с кровати, оставив за собой шлейф кровавых следов на простыне, начал расхаживать по дому, хлопать дверьми, мычать и выкрикивать бессмыслицу с лицом, полным ужаса и отвращения. Со стороны выглядело, будто он проклинает кого-то. Когда Феликс осознал, что он ищет колющие и режущие предметы, он проигнорировал все его просьбы и скрутил любимые запястья, пачкаясь в крови. С тех пор каждую ночь Хёнджина приходилось держать в тисках собственных рук. Впервые Феликс видел его таким. Хван потух и перестал разговаривать. Даже воспоминания о прежней счастливой жизни обесценились и будто бы перестали существовать, всё казалось чужим. Хёнджин терял себя каждое утро, блуждал в собственной голове, не мог найтись, а когда приходил в чувства, сразу начинал плакать. Он долго не отвечал на вопросы, будучи не в силах говорить. Мало ел, мало спал, почти всегда молчал и постоянно вглядывался в воздух. Регулярно он забывал, кто он такой, смотрел в зеркало с недоверием. На удивление, Феликса он узнавал всегда.О возвращении домой не могло идти и речи. Дом будто бы удерживал их здесь.
Спустя пару недель Феликс проснулся от ощущения, что он не может дышать, но страх не продлился долго. Он быстро осознал ситуацию и лишь погладил любимые руки на своей шее. Хватка ослабла, а на лицо упали морские капли. До жути соленые. — Зачем ты здесь, — дрожащим голосом вопрошал незнакомец из тьмы, — я так и продолжу сходить здесь с ума, с тобой или без тебя. Рука по собственной воле потянулась вверх, коснулась его влажных волос, провела по ним со всей возможной нежностью и трепетом. — Я чуть не убил тебя, пока ты спал, — донеслось шипение. Звук шел будто бы из всех углов комнаты одновременно. В темноте светились глаза, замыленные слезами. — Что будет с тобой, если ты останешься? — Голос дрогнул. — Возвращайся домой. — С тобой? — Нет. Только ты. — Не хочу. Феликс решил, что у него совершенно нет желания вслушиваться. Он лишь молча тянул руки, гладил по плечам и очерчивал легким касанием чужое лицо, бесконечно пытался обнимать. Хван огрызался, кусался, пытался разорвать чужую кожу, вырывался, словно брошенный котенок, больше не верящий людям. Он опять плакал. То ли от страха, то ли от боли, то ли от разочарования, а может и от всего сразу. Он выплескивал все свои эмоции за ночь, разговаривал только в темноте, а с утра вновь делал безуспешные попытки подняться. Матрас впитал в себя ещё больше слёз.Держать каждую ночь в руках свою вселенную - больно. Особенно когда она твердит, что ненавидит тебя.
— Джинни, ты хочешь домой? — Тихо спросил Феликс. Он знал, что его слышали. Они оба не спали уже чёртову кучу ночей. — Я тебя убью, — медленно проговаривал его человек вкрадчивым голосом, будто бы пугая страшной сказкой, — выпотрошу тебя, разорву тебя на куски. Хочешь быть растерзанным мной? — Он облизнул пересохшие губы, просверлил дыру в мозге своим мёртвым взглядом. — Делай всё, что душе угодно, — Феликс улыбнулся в потолок. Каждую ночь они лежали в одной кровати, но почему-то ещё ни одна угроза не была осуществлена. Ли испытывал судьбу из банального интереса. Может он мог бы напитать этот матрас своей кровью? Он не задумываясь бы сделал это сам, если бы только Хёнджин попросил. — Когда же ты уже оставишь меня в покое?! Но Феликс молчал. — Ликс, ты знаешь, что будет с тобой, если ты останешься здесь? — Рядом послышался тихий шорох. Через пару секунд Феликс ощутил тяжесть на животе. По запястьям скользнули прохладные змеи, прижали руки к кровати. — Тебе сложно со мной. Разве я нужен тебе таким... — Это было больно говорить и ещё больнее слышать. — Бракованным? — Ты нужен мне любым, — Феликс смотрел ему прямо в холодные глаза. Даже сейчас он его не боялся. Хёнджин больно целовал, оставлял на теле синяки, кусался, запрещал дотрагиваться до своей кожи. Феликс не был против. Он чётко понимал, что никуда не уйдёт. Не хотелось. Встать с кровати на следующее утро было почти невозможно. Ощущение прохладной простыни рядом напугало, Феликс рывком поднялся. Всё тело ломило, каждый кусочек кожи болел, внутренности кололо. Он нашёл Хёнджина в темном углу спальни. Его длинных волос больше не было. Они окружали его, мягко укрывая пол. Рядом же валялся острый осколок зеркала. На щеках остались сильные царапины. К великому сожалению Феликса, самый красивый человек, которого он знал, теперь считал свою внешность своим самым страшным проклятием. Об этом свидетельствовало очередное разбитое зеркало. — Я повторю ещё раз, чтобы ты наконец запомнил, — чётко проговорил Ли, обнимая дрожащее тело. — Я никуда не уйду. Феликс был уверен, что понял всё правильно. Его обняли в ответ.***
Скоро Хёнджин совсем перестал спать. Каждый день он испытывал страх и боролся с паранойей, призраки прошлого упрямо не хотели его выпускать. Тогда у него появилось новое увлечение. Хван сидел всю ночь у кровати, близко придвинувшись к Феликсу. Лицом к лицу. Смотрел, почти не мигая. Пару раз Феликсу не повезло проснуться в такие моменты. Всё-таки это довольно пугающе: просыпаться и видеть перед своими глазами хоть и любимое, но всё же лицо с впавшими скулами, с кажущимися большими из-за худобы глазами и темными шрамами на щеках. — Спи, — искусанными в кровь губами проговаривал он тихо, — или боишься? Феликс держался. До поры до времени. В какой-то момент психика окончательно сдала позиции и кинулось в безумие по инерции. Впервые это произошло ранним утром. Хёнджин тряс парня за плечи. — Ты... — Хенджин сглотнул ком в горле. Испугался. — Ты улыбаешься во сне. — Что, правда? — Задумался он. — Это плохо? — У тебя губы треснули. В кровь, — посчитал Хван нужным уточнить. Если забыть про кровь на губах и зубах, то улыбка выглядела довольно дружелюбно, но загвоздка была в том, что он никогда так не улыбался. Даже когда чувствовал себя самым счастливым человеком на свете, даже когда он только познакомился с Хёнджином. Чем дольше смотришь — тем менее естественной она кажется. Что-то щёлкнуло в голове. Феликс почему-то начал пытаться привносить в их жизнь больше радости. Абсолютно больной и безосновательной. Такую вещь его родители называли позитивом: улыбайся-когда-больно-никому-не-нужно-твоё-горе. Это рвение не поддавалось логике. Они наконец вышли из особняка, оба в старых свитерах Хёнджина, которые они отрыли в стеллаже. В давно заросшем саду они нашли цветы, несколько могил некогда любимых питомцев. У одной из них Хван застыл. По пути домой он погладил каждую крапиву и коснулся каждого борщевика. Разумеется, специально. Феликс заметил это только дома. — Хёнджин, где ты так умудрился? — Ярко улыбнулся он. — Дурак, пойдём обработаем. Ничего себе, кожа так вздулась! Хван скользнул по нему нечитаемым взглядом, но позволил увести себя за руку в ванную. Дни тянулись нескончаемой вереницей. Календарей не было, телефоны давно разрядились, валялись где-то в сумке за ненадобностью. Ни один из них не знал, сколько они уже здесь, который вообще был час, ориентировались лишь по солнцу, на которое Феликс иногда лукаво смотрел, выглядывая из-за чёрной шторы. Он часами сидел у кровати, пытался замотивировать Хёнджина подняться, чтобы хотя бы позавтракать, но тот перестал функционировать даже по ночам. — Я приготовил твои любимые оладьи! — Гладил Феликс его по волосам. От его прежней прически остался лишь короткий ежик. Феликс брил ему голову сам, проплешины от вырванных волос мозолили глаза. — Помнишь, ты всегда их ел с несколькими видами джема, я купил все твои любимые! В округе оказалось столько магазинов, не поверишь! Хёнджин молчал. Тело было холодным. — Джинни, ты совсем исхудал, тебе нужно лучше греться, знаешь же, что у нас проблемы с отоплением! — Из стеллажа вылетели все свитера и толстовки, от вида которых Хёнджина начало тошнить. Каждая вещь уколола неприятным воспоминанием. В тот день его всё же вышло накормить. В голову Феликса пришла гениальная идея. Как минимум, по его мнению. — У меня для тебя подарок! — И принес краски, пустые холсты и мольберт. — Я тут нашёл неплохой чердак, почему бы не устроить там студию? — Да я ведь живой труп, — мычал Хёнджин, которого за израненные руки пытались насильно стащить с кровати. — Главное, что живой, — не отступал Ли. — Нет, главное, что труп. — Сначала попробуй, а потом уже жалуйся! ...и понеслась череда картин, бесконечные попытки успокоить душу любыми известными Хёнджину путями. Он рвал холсты, портреты, на которых незнакомцы кричали, разрезали себе уголки рта канцелярскими ножами, выдирали себе глотки, иногда их головы и вовсе взрывались. Тогда художник не выдерживал, брал первое, что под руку подвернётся, замазывал картины ярким красным цветом. Контроль ускользал сквозь пальцы. Хван до безумия мечтал вернуть то, что у него когда-то было - идеи, эмоции, вдохновение, желание. Но каждый раз, становясь у пустого холста он лишь моргал один раз, а перед ним вновь представало одно и то же. Страх, страдание, смерть, грех, горесть. Ни следа старого Хёнджина в этих работах не осталось. Цветы - всегда кровавые, пейзажи - всегда мрачные, натюрморты - жалкие и скупые. Однажды Феликс уговорил его нарисовать его портрет: взял стул, поставил его в середине чердака, сел в позу и застыл с яркой улыбкой. Сначала все шло хорошо, сначала Хван даже тихо напевал какую-то мелодию, но потом вдруг разозлился. Заплакал, бросил мольберт на пол, побежал вниз по ступенькам - в ванную. Феликс знал, что у него буквально одна минута, чтобы остановить Хёнджина от всех решений, которые он только мог успеть принять, но не взглянуть на картину он не мог. На картине Феликс плакал. В тот день он ловил любимые руки на запястья, предупреждал каждое страшное и резкое движение острых ножниц, которое могло стать для него последним. Он уложил спать самое дорогое, что есть в его жизни и вновь отправился на чердак. Слёзы в самом деле потекли по его лицу, поплыли по губам, растянутым в нечеловеческой улыбке. Портрет теперь стоял в углу чердака. Все же Феликс пропустил что-то. Слезы на портрете были красными. Даже гадать не стоило, чья это кровь. Спрятанные острые предметы не спасали, в ход шли ногти. Скоро весь чердак украшали страшные картины, тянулись по стенам, краски и кровь лежали на полу, потолке, замерев странными кляксами. Феликс начал постепенно перетаскивать сюда всё больше вещей, они почти окончательно обосновались в "студии". Постепенно Хван стал меньше эмоционировать, будто бы выгорел, но Ли определённо не был против того, что бесконечные попытки самоубийств прекратились. Раны начали затягиваться, заживать, оставляя за собой лишь мимолётные напоминания. Картины до сих пор были мрачными, выцветающими, теряющими яркость и жизнь. Хёнджин будто бы смирился. Можно было ложно подумал, что вот он - их шанс. Начать всё сначала, продать этот серый особняк, наконец-то вернуться домой, жить нормальную жизнь, по которой Феликс так скучал. Но вскоре он понял. Хёнджин смирился совсем не с этим. Он смирился со своей смертью. Он начал курить и делал это почти постоянно, хоть и был всегда тем, кто прикрикивает на подростков, призывая к здоровому образу жизни. Его самоповреждения перестали быть попыткой уйти из жизни, они стали для него эстетикой, которая потихоньку убивала душу, отделяла её от бессмысленной оболочки. Одеяла на чердаке пропахли дымом. Со стен смотрела смерть. Они лежат на полу чердака. Здесь пыльно. Всегда было, есть и будет. Разница лишь в том, что Феликсу уже плевать. Он больше не чихает, не жалуется, что он аллергик. Сквозь крышу светила весна.***
Была поздняя весна. Время практики в школе искусств. Феликс безбожно провалился. Не сдал, опозорился. Уже каждый человек, которого он только мог считать семьей, повторил ему, что разочарован. А он был разочарован больше всех. К сожалению, не только в себе. Он прогуливался по скверу школы, пинал камушки, развалившиеся на его пути. — Эй! Этого камня здесь не было! — Высокий и до безумия красивый. Феликс оценивающе его осмотрел. Художник. — Ладно уж! Можешь не убирать. Ли никак не отреагировал и лишь направился к нему. Стало интересно, что он такого рисует, что оно требует такой детализации. Попытка зайти художнику за спину была обречена на провал. — Я готовлю гениальнейшую работу! Хочешь украсть идею? — Поднял он бровь, а потом рассмеялся. — Шучу, она давно уже запатентована и, к сожалению, далеко не мной... — Художник вернул холст не прежнее время. Феликс удивленно уставился на холст. — Квадрат Малевича? — Неуверенно спросил он. — Как грубо! — Театрально возмутился художник. — В данном случае это, вообще-то, прямоугольник! Но да, ты прав. — Позволь спросить... — Феликс старался получше сформулировать вопрос. — Какое значение ты придаешь... этому, — прозвучало даже немного брезгливо. Случайно конечно. Художник задорно смеялся. Заразительно. Феликс смотрел на белую ленту в его темных длинных волосах, на красивые руки, испачканные краской, на белую рубашку с непонятным, но ярким и цветным принтом (видимо, ручная работа), классические брюки... Да он сам как произведение искусства. — Знаешь, обычно я никому это не рассказываю то, что в моей голове, но тебе расскажу, — подмигнул он. — Скажи, с чем у тебя ассоциируется чёрный цвет? — С пустотой, — задумчиво ответил Ликс. — Ты прав! — Похлопал парень в ладоши. — Но в пустоте же ничего нет... — Как же это, ничего нет? — Покачал головой Хёнджин. — Тут ты не прав. Совсем не прав. Пустота - это все. Это вселенная, это галактика, ты и я - тоже в пустоте. На своей картине я просто изобразил пейзаж, но во всех возможных параллельных вселенных, наложенных друг на друга. — Парень так активно жестикулировал руками, что чуть не сбил стаканчик с водой для кистей. — Так что не загоняйся, твой камень погоды не сделал. С этими словами он провел рукой по подбородку, случайно запачкав лицо краской. — Разреши, помогу, — предложил Феликс. Художник лишь поднял подбородок, давая свое немое согласие. — Я Хван Хёнджин, будем знакомы, — быстро проговорил он, чтобы не помешать Феликсу. Когда он закончил стирать краску с подбородка, Хван продолжил, — ты - Ли Феликс, верно? Видел твое показательное выступление. Это было потрясающе! Пока Хенджин говорил, он размазал всю краску по губам. Делать что-то с этим было уже бесполезно. Вместо благодарности Феликс решил сделать то, что захотел с первой минуты их знакомства. Он поцеловал Хёнджина. Бездумно и импульсивно. Так, как никогда не умел, но как мечтал научиться.***
— Подумать только, — хрипло попытался посмеяться Хёнджин, — хватило же тебе тогда смелости. По его лицу полились слезы, на треснувших губах расцвела кровавая улыбка. — Конечно, я никак не мог упустить момент, — улыбнулся в ответ Феликс. Лежать на пыльном полу под дырявой крышей, быть ослепленными солнцем и плакать. Они понимали, к чему всё идет. Момент хотелось оттянуть даже бессмысленным разговором. — Если так подумать, тогда я в тебя и влюбился. Моментально, — продолжил он. Только бы не молчать. — Каков подлец, — цокнул Хван языком, — всего лишь влюбился! Я разочарован. — Ты и сам всё знаешь, не ругайся! — посмеялся Ли. К сожалению, слова им уже много лет не нужны."Пожалуйста, ругайся, кричи на меня, что угодно, только не прекращай говорить"...
— И правда, я знаю, — от разговора началась отдышка. Рука потянулась к руке самого дорогого ему человека. — Может угадаешь, что я хочу сказать? Феликс сглотнул ком в горле. Всё-таки аллергия на пыль никуда не делась. Он медленно повернул голову вправо и наткнулся на выжидающий взгляд. Ли осторожно гладил многострадальное левое запястье, водил по линиям, пытался подобрать слова, сдерживал засевшую в горле истерику. — "Спасибо, что остался..?" — В ответ он получил лёгкий кивок. — Знаешь, я соврал тебе тогда. Может я и похож на пустоту, но не ты... Я сразу понял. Ты настоящий, Ли Феликс. Феликс почувствовал себя обманутым. Этих слов он не мог предугадать. Он требовал объяснений, может даже извинений. Но он чувствовал, вопросы задавать нельзя. Хёнджин улыбнулся. По его щеке скатилась последняя его слеза. — Угадай ещё одно, — он начинал задыхаться, — Пожалуйста... Сил договорить у Хвана уже не было. Он умоляюще смотрел в глаза человека, который заменил ему вселенную. Который звал к себе домой, который и был синонимом слову "дом". Только его руки всегда держали, не позволяли окончательно утонуть, только его глаза смотрели с беспрекословной любовью, только его сердце могло искренне полюбить, заглянуть за харизму, отодвинуть артистичность, красоту и бесполезные побрякушки, рассмотреть душу и сжалиться над ней. К сожалению, это лишь замедлило страдания Хёнджина, заставило его терпеть адскую боль, которая не прекращалась даже ночью. В голове Хвана крутилось только "пожалуйста, продолжи... пожалуйста, угадай...". — "Пожалуйста...", — Феликс запнулся. Глаза напротив умоляли. Права на ошибку не было, — "живи"? Хёнджин был доволен. Он не хотел забирать его с собой. Улыбка на его губах застыла, глаза остекленели, утонув в темноте. Запястье в ладони Феликса постепенно становилось лишь холоднее. — Джинни, пожалуйста, оденься потеплее, — сказал он по привычке и не узнал собственный голос. Хриплый. Он забыл о том, как надрывал голосовые связки в попытке удержать хотя бы остатки тепла в чужом теле. Пустая оболочка покоилась своей головой на его коленях. Белая и холодная. У Феликса зубы стучали, глаза щипало, а кожу вокруг них прожгло солью.Согреть не получалось.
Лёжа на полу чердака рядом с самым дорогим человеком, Феликс оглядывал "студию". Он не заметил этого раньше, но видел теперь: все картины были залиты слоем чёрной краски. Все, кроме портретов одного его единственного человека. Со стен на Феликса смотрели его собственные отражения. Счастливые, грустные, истерические, живые. — Я раскусил тебя. Я давно понял, — тихо говорил он, чтобы лишь один Хёнджин услышал, — тогда то я тебя и полюбил. Настоящим. Таким, каким ты был на самом деле.Хван Хёнджин всегда умел убегать от хулиганов, но не смог убежать от самого себя.
— Теперь ты распятый Бог на полу моего мира.***
Мне хотелось всегда утопиться, Чтоб ком в горле мешал дышать. Это ж надо так сильно влюбиться, Чтобы взять и в момент обветшать. На столе был мой пролитый чай, Возьми тряпку, мой друг, не серчай. На подоконнике разбитая любовь, Пойду, разрежу свои руки в кровь.Ты отчаянно рвёшься туда,
На тот свет, на тот край, постой.
Я отвечу тебе всегда "да",
Лишь бы ты оставался со мной.
Без тебя я совсем не жилец.
Я иду, но я всё же мертвец.
У могилы твоей поцелую я крест
И в гробу обручальный твой перст.
***
Той же ночью Ли Феликс покинул небольшой городок. Он проскользнул из темноты автобусной остановки в салон, молча оплатил проезд и забрался на самые задние сидения. Помимо него здесь был только один человек. — Куда едем? — Буднично поинтересовался голос. — Домой, — Феликс крутил в руках зажигалку, которую забрал с собой. Пачка сигарет будто бы прожигала одежду, вслед за ней и кожу. — О… — Протянул человек. Он вышел из начала автобуса, медленно прошёл в конец и уселся на соседнее с Феликсом место. — Я уж думал, что не доживу до этого, — До боли знакомый голос разразился родным смехом. — Извини, это была плохая шутка. За спиной Ли Феликс горел семейный особняк семьи Хван. А там, на полу чердака, на полу его вселенной, горело тело человека, которого он некогда боготворил. Превращался в пепел, но не собирался становиться Фениксом и перерождаться. Теперь в волосах струилась и путалась белая лента с чёрной надписью «живи». Его лента. Хван Хёнджин сидел на соседнем месте. Смотрел внимательно, пытал взглядом, но Ли не мог заставить себя посмотреть в ответ. Он забрал вместе с собой душу своего любимого человека.Он просто не мог оставить его там. Не был готов. Никогда не будет.
