Не зря

      – Прости, Маринетт, мне не следовало тащить тебя в эту глушь.       Рено, на который Лука пересел с велосипеда, как только получил водительские права, царапнул днищем по кочкам, чуть нырнул носом вниз, накренился влево и окончательно увяз в цепкой глине. Лука нецензурно выругался и с размаху ударил ладонями по рулю. Пронзительно-безнадёжный сигнал клаксона спугнул стаю птиц, ютившихся в пышных зарослях кустов. До конечного пункта их маршрута оставалось не больше пары километров, но с учётом моросящего дождя, порывистого ветра и превратившейся в болотистое месиво грунтовой дороги на приятную прогулку рассчитывать не приходилось.       – Зря я всё это затеял. Надо было просто отвезти тебя домой.       О, нет, это Маринетт два часа назад не следовало оборачиваться на оклик. А уж раз не смогла сделать вид, что она не расслышала собственное имя, по дурной привычке произнесённое с надрывным придыханием, то стоило свести пустую болтовню к минимуму и убежать, сославшись на неотложные дела. Как будто из дамских романов, дурацких сериалов и сумбурных рассказов знакомых она не усвоила прописную истину, что встречи с бывшими ничем хорошим не заканчиваются.       Впрочем, Луку и бывшим-то можно было назвать с очень большой натяжкой. Может, именно поэтому Маринетт уверовала, что она не наступит на старые грабли. Грабель-то, собственно, и не было. В памяти осел лишь миг принятия ошибочного решения, пусть не фатального, но весьма болезненного, когда она молчаливо согласилась на отношения, заведомо обречённые на провал. И в целом во всей этой сомнительной истории, где даже толковым поцелуям места не нашлось, ей было скорее жаль Луку, а не себя.       Они обоюдно согласились на дружбу. Но сейчас, оглядываясь назад, Маринетт бы такой наивной оплошности не совершила. Уж лучше было бы исчезнуть из поля зрения друг друга и не бередить раны. Теперь она знала – невыносимо тяжело пытаться остаться другом, видя самоотверженную любовь в глазах человека, которого ты никогда не полюбишь. Но ещё тяжелее осознавать, насколько паршиво на душе у этого самого человека, когда он с натянутой улыбкой подталкивает тебя в объятия другого. Но вот незадача – не сложилось ни там, ни тут.       – Может, ещё разок попытаться? – Маринетт покосилась на грязь за окном, вздрагивая от двусмысленности собственной фразы. – «Мда, пытаться определённо не стоило».       Но Лука шёл по жизни с позицией, что надежда умирает последней, и попытался приободрить попутчицу кивком. Вышел он слабым и неуверенным. Плохая попытка. Откровенно плохая попытка сделать вид, что всё в порядке. Ситуация складывалась премерзкая.       День с самого утра не задался. Будильник не прозвенел, коммунальные службы решили внезапно лишить часть города горячей воды, электрический чайник глухо протрещал и отказался включаться. Завершила мрачную картину новость об отмене запланированного концерта. Апофеоз тотальной неудачливости. Но Лука в знаки не верил, а потому, плюнув на невезения, отправился в путь – к матери, которая год назад распрощалась с жизнью на воде и обосновалась подальше от суеты в сельской местности.       А потом случился тот самый знак судьбы, который пришлось признать, ведь этого требовало сердце. Лука увидел Маринетт. Увидел там, где меньше всего ждал встречи с кем-то из знакомых, – на выходе из супермаркета в шумной толпе. Он узнал её мгновенно, заметив лишь со спины. Позвал. И она обернулась. В тот миг замерло всё: снующие туда-сюда прохожие, Земля на орбите, сердце в груди Луки.       Вероятно прямо сейчас хорошая, правильная Маринетт из параллельной вселенной пила чай вприкуску с круассаном в родительской гостиной. Но реальная Маринетт, надломленная прошлыми любовными неудачами, оказалась запертой в тесном пространстве наедине с догнавшим её прошлым. И ей оставалось только разглядывать капли дождя на стекле и размышлять, как один неуклюжий вопрос о делах обернулся её согласием на совместную поездку.              Казалось бы, ничего преступного. Они же были друзьями. Пусть не виделись каких-то жалких пару лет, но ни ссоры, ни обиды, ни ненависть их не разделяли. Маринетт, устраиваясь на переднем сиденьи, рассчитывала на приятную болтовню, приправленную добрыми воспоминаниями. На деле же выяснилось, что говорить по факту не о чем.       За пролетевшие два года между ними пролегла пропасть. Лука пытался по привычке быть вежливым и задавать нейтральные вопросы, которые точно не загнали бы их обоих в неловкое положение. А Маринетт никак не могла подобрать ответов. Рассказать о текущих делах – Лука ни черта не поймёт. Начать с истоков – тогда она рискует прослыть болтливой дурочкой, что выкладывает всю подноготную каждому встречному. Спустя десять минут неуютной тишины ей уже хотелось домой. Зря она согласилась. Совершенно зря.       Маринетт покосилась на Луку. Довольным обстоятельствами он не выглядел, но его явно больше беспокоила увязшая на размытой дороге машина чем неловкость в общении. Маринетт вспомнила – ему всегда было комфортно в тишине. И предпочла молчать дальше.       – Ты сиди, пойду оценю обстановку.       Лука, согласившийся на ещё одну попытку выбраться из грязи своими силами, в успех затеи и сам верил слабо, но подвести Маринетт не имел права. Наглухо застегнув рубашку, он выбрался на улицу – прямиком под морось и ветер. С кедами, угодившими в рыхлую глину, он распрощался сразу, джинсы ещё надеялся отстирать по возвращению домой. Гораздо больше его беспокоил тот факт, что Маринетт, когда одевалась, явно не рассчитывала на полосу препятствий где-то в полях. А значит он обязан вызволить их из ловушки, которую устроила природа.       Лука, уже даже не выбирая, куда ступать, обошёл машину. Присел. Чуть правее виднелась более-менее накатанная колея, где вода ещё не успела размыть плотную почву. Но задние колёса прочно увязли в глине. Дождь усиливался. Шансы вырулить стремились к нулю.       – Ну как? – без особого энтузиазма в голосе спросила Маринетт.       Выглядел вернувшийся Лука мрачно. Мокрая чёлка закрыла лоб, рубашка облепила тело, руки побледнели. Внезапно Маринетт пришлось бороться с обострившимся желанием обнять его, возникшим то ли от жалости, то ли от нахлынувших воспоминаний. Столь же разбитым Лука выглядел тем вечером, когда она, скрепя сердце, пыталась сказать, что они не смогут быть вместе.       «Хуже не придумаешь».       Озвучивать мелькнувшую мысль Лука не стал. Вместо ответа он выдохнул и постарался сосредоточиться. Ему нужно было направить машину чуть в сторону. Эмоции могли помешать. Любые. Но как назло, именно в этот момент в голову полезли упрямые воспоминания. Разные. Каким счастливым он чувствовал себя, когда Маринетт подсела к нему на набережной, и каким растерянным, когда сбежала с первого же свидания. Славное было время для делающего первые робкие шаги музыканта. Где ещё черпать вдохновение, как не в обречённых отношениях?       Лука мотнул головой, пару раз зажмурился, вцепился покрепче в руль и плавно нажал на педаль газа. Машина зарычала, дёрнулась и даже самую малость сдвинулась с места, но колёса так и не нашли заветную колею, а лишь ещё глубже погрузились в размытый грунт. Полное фиаско.       – Ты промок весь.       В ответ лишь проскрежетали дворники. Подтверждать и без того очевидный факт Лука не стал, а полотенца и сменной одежды в машине не держал.       – Подождём, может мимо кто проедет и вытащит нас, – предложила Маринетт.       И Лука чётко осознал, что раскисать сейчас нельзя. Она верила в лучшее. Прямо как он когда-то давно, когда надеялся бескорыстной любовью исцелить её измученное невзаимностью сердце.       – Техпомощь вызову.       Он потыкал в экран и мысленно похвалил себя за то, что ему хватило ума, высовываясь под дождь, оставить телефон в машине. С его сегодняшней удачливостью вполне предсказуемо было лицезреть аппарат, упавшим в вязкую грязь.       Недолгий разговор завершился двумя новостями, по традиции хорошей и плохой. Хорошей, потому что служба помощи не отказала. Плохой, потому что эвакуатор можно было ждать не раньше чем через два часа.       Первый час ожидания ознаменовался уже привычным неловким молчанием и осторожными косыми взглядами. Маринетт наконец заметила, что Лука продолжал красить ногти чёрным лаком и набил татуировку на предплечье. И чем дольше она рассматривала выглядывающий из-под закатанного рукава змеиный хвост, тем чаще ловила себя на мысли, что хочет увидеть больше. Не крохотный фрагмент рисунка, а цельную картину. Не строгий профиль, а открытый взгляд, обращённый на неё.       Лука безмолвию не противился, но находил затишье несколько странным. Та Маринетт, которую он знал, в волнительных ситуациях болтала без умолку. А сейчас… то ли с годами выработала привычку держать язык за зубами, то ли научилась контролировать эмоции и страхи, то ли не волновалась вовсе. Хотя последнее вряд ли могло быть истиной. Даже сам Лука переживал, хоть и не демонстрировал нервного озноба.       – Как творческий путь? – Маринетт решилась нарушить тишину.       – Играем потихоньку. Людям нравится.       Лука побарабанил пальцами по рулю. Маринетт покивала, хоть ничего нового для себя и не узнала. То, что Лука Куффен не забросил сцену и продолжал жить музыкой не было очевидно разве что для слепых и недогадливых. Сама Маринетт не раз натыкалась на анонсы выступлений в соцсетях и видела афиши на городских улицах. Даже всерьёз пару раз намеревалась сходить на концерт, когда жизнь подкидывала ей очередную трудность, но в последний момент планы отменяла. Боялась столкнуться с проницательным лазурным взглядом и ощутить на собственных плечах неподъёмный груз вины и сожалений. Теперь выбора не осталось. И стало стыдно, что Лука новые песни выпускал исправно, а Маринетт ни одной не послушала, а ведь когда-то искренне считала, что он как никто умел слышать истинную музыку её сердца. Может, он и сейчас творил для неё?       – Пригласишь как-нибудь? – она рискнула задержать взгляд на ногтях с чёрным лаком чуть дольше.       – Без проблем. Приходи, – отозвался Лука. – Жаль, ближайшее выступление сорвалось. Не по нашей вине. Какие-то проволочки у организатора.       Нагружать Маринетт своими проблемами Лука не собирался. Да и шаблонное приглашение из его уст звучало как обычная отговорка. В горле застряли совершенно другие слова. О том, как он все последние два года искал в толпе знакомые глаза. Как мечтал играть мелодии не для абстрактного слушателя, а для той единственной, кому их посвящал. Как надеялся и верил, что однажды его творчество перестанет быть напрасным. И как встрепенулось в его груди уставшее от односторонних чувств сердце, стоило ему окликнуть Маринетт у входа в супермаркет. И как отчаянно забилось, когда Лука неожиданно для себя выпалил предложение скататься с ним в пригород. И как сделало кульбит, когда в ответ он получил согласие.       Размышления затягивались. Тишина снова начинала угнетать.       – Как родители?       Пришёл черёд Луки задавать вопросы с заведомо известными ответами. С Сабин и Томом в отличие от их дочери он виделся регулярно – так и не смог отказаться от привычки заглядывать в пекарню, даже когда его маршрут пролегал в трёх кварталах от дома семейства Дюпен-Чен. Иногда он давал волю фантазии и представлял, что всегда доброжелательно к нему настроенная Сабин в разговоре с дочерью вскользь упомянет, что за выпечкой заглядывал Лука, а сама Маринетт, поддавшись ностальгии, возьмёт да и позвонит. Но телефон предательски молчал, а сам Лука выжидал пару дней и упрямо шагал за новой порцией круассанов. И снова жил, мечтая увидеть на ожившем экране любимое имя.       – Родители? Хорошо. Явно лучше чем я.       Маринетт улыбнулась краешками губ, вспомнив, как часто мама упоминала, что Лука забегал. Наверное, стоило хотя бы разок банально передать ему привет, а не молча кивать и дальше трещать о своих вечных неурядицах.       – А что у тебя не так? – зацепился за последнюю фразу Лука.       Маринетт улыбнулась чуть шире. Голос Луки звучал тепло и мягко, открыто и искренне, не давая усомниться, что он как и прежде готов бросаться в неравный бой с проблемами тех, кто ему дорог. Вдвойне приятнее было осознавать, что она, вопреки всем обстоятельствам, в список дорогих Луке людей до сих пор входила. И ей завладело желание накрыть его ладонь своей. Хотелось не жаловаться на тонну напастей, а наслаждаться давно забытыми прикосновениями. Но поступила Маринетт, конечно же, наоборот.       – Да всё наваливается разом. Вроде мелочи, а неприятно, – расплывчато пояснила она, но под чуть укоризненным взглядом Луки удручённо вздохнула и продолжила делиться подробностями. – Стоимость аренды растёт, а стипендия нет. Мама, конечно, без конца подсовывает мне в карман наличность и уговаривает вернуться, но я не ради этого стремилась к самостоятельности. По учёбе тоже не всё гладко. Проект застопорился, вдохновения ноль, вместо толковых эскизов выходит какая-то посредственность. И так уже несколько месяцев подряд. Такое ощущение, будто я теряю саму себя. Рассыпаюсь на кусочки. И боюсь, что уже не соберусь воедино.       – Нет, Маринетт. Ты не теряешь себя. Просто время от времени нам всем нужны паузы. Но пауза – это ещё не конец. Уверен, ты снова пыталась объять необъятное. И просто устала. Позволь себе не быть идеальной.       – Ох, поверь, до идеала мне как до луны!       Маринетт впервые за поездку рассмеялась. Звонко и несколько несдержанно. Лука слушал переливы смеха, поглядывал на чуть прищуренные глаза и понимал – она идеальна. И улыбка её так же будоражила сознание как и много лет назад в их первую встречу. Так может, и их личная пауза в общении – это вовсе не конец?       – Со мной что-то не так? Или я сказала что-то не то? – забеспокоилась Маринетт.       Улыбка погасла, и по странному стечению обстоятельств Луке стало холоднее. Определённо не стоило столь пристально разглядывать милые сердцу черты.       – Всё так, – глухо прошептал Лука.       Волнение зашкаливало, словно он умудрился отмотать время назад и снова стал пятнадцатилетним наивно влюблённым мальчишкой, впервые познавшим неземное притяжение. Он вытянул руку навстречу Маринетт. Он тянулся к её щеке, уже не думая, что снова мог лететь навстречу горькому разочарованию. Но вздрогнул от автомобильного гудка и вернулся в реальность, мигом одёрнув руку, точно испугался обжечься.       – Уже? Так быстро? – Маринетт, зачарованная несостоявшимся прикосновением, завертела головой. – Это ведь за нами?       – Да, – кивнул Лука. – Не зря же вызвал...       – Выходит, нас сейчас спасут?       Луке показалось, что он услышал в голосе Маринетт нотки разочарования. Или захотел услышать то, чего не было?       – Спасут…       Он и сам был расстроен, но постарался улыбнуться. Жалел лишь об одном – что больше часа медлил и, возможно, в очередной раз упустил свой шанс. Сглотнув подступивший к горлу комок, он открыл окно.       – Вы быстро! – крикнул Лука, приближавшемуся к ним водителю.       – Спешили со всех ног. Колёс то есть, – отшутился мужчина. – Ну что, готовы? Сейчас вытянем вас! Вылезайте!       Лука не слишком хотел снова мокнуть и мёрзнуть, но выбора не оставалось. Гораздо более заманчивой перспективой сейчас казалось иное – плюнуть на непогоду, отгородиться от внешнего мира и говорить-говорить-говорить о всяких пустяках, забыв про обязательства, время и неоднозначное прошлое.       – Мадемуазель бы тоже нужно выйти, – крикнул спаситель, безжалостно обрывая нить фантазий.       Маринетт с готовностью потянулась к ручке. Лука допустить, чтобы она ступала ногами в кремовых замшевых балетках по непролазной грязи, никак не мог. Поступил по-джентльменски – распахнул перед ней дверь и, дав понять, что не потерпит пререканий, подхватил Маринетт на руки. Она, перво-наперво для удобства, обхватила Луку за шею и прижалась поплотнее.       И в голову ударила новая порция воспоминаний. Внезапно оказалась, что объятия Луки такие же крепкие как и прежде, в те времена, когда её личный мир рушился, а он мог одним лишь касанием вселить уверенность в завтрашнем дне. И чем она отплатила?       – Лука, я… – Маринетт некстати всхлипнула и едва не коснулась губами шеи за ухом, – виновата перед тобой.       – Отвратительное время для подобных разговоров ты выбрала.       Лука попытался сдуть прилипшую ко лбу мокрую чёлку. Не вышло. Пряди убрала Маринетт, пропуская сквозь тело электрический разряд.       Шагать по размытой дороге и без этого было тяжело. И если бы Лука умел предсказывать будущее и наперёд знал, что произойдёт в следующую секунду, то отступил бы чуть правее или левее.       Но он даром предвидения не обладал, да и в целом не мог думать ни о чём другом, кроме как о сохранности девушки на его руках. Следующий шаг оказался фатальным. Пятка соскользнула с кочки, скрывшейся в мутной воде, и Лука мигом потерял равновесие. Попытка расставить ноги пошире и чуть наклониться оказалась безрезультатной. Он и моргнуть не успел, как обнаружил себя сидящим в липкой холодной глине. Маринетт повезло больше. Хватку Лука не ослабил и её в падении из рук не выпустил, поэтому самой большой потерей стал забрызганный грязью подол платья. И рассмеялся над собственной неуклюжестью, что, видимо, передалась ему от его спутницы каким-то неизведанным магическим способом. Смехом ответила и Маринетт. Действительно, что могло быть нелепее, чем рухнуть под дождём на землю, а вместо того, чтобы хотя бы попытаться встать, лишь сильнее цепляться за мужскую шею?       – Мне не следовало тащить тебя в эту глушь, – Лука вернулся к тому, с чего начинал. – Зря я вообще…       – Не зря…       Маринетт не дала ему договорить, приложив к губам палец. Замолчала и сама. Лука прочёл всё, о чём просила её трепещущая душа, во взгляде. И что-то шевельнулось в груди – что-то усилием воли поглубже спрятанное, но до конца не забытое. Привязанность? Готовность принести себя в жертву ради одного лишь взгляда? Любовь?       Лука даже не понял, кто первым сократил жалкие сантиметры между ними, лишь ощутил соль на губах.       – Уверена, что... это... правильно?       Мужские пальцы беспокойно обхватили щёки. Лука старательно всматривался в лицо Маринетт, так, словно она была иллюзией и могла исчезнуть в любой момент. Или ещё хуже – осадить, охладить пыл и признаться, что слабость была ошибкой.       – Это... – она накрыла его пальцы своими, – лучшее из моих решений.       И оторваться уже было невозможно. И не было в жизни Луки поцелуев слаще. Он трепетно касался Маринетт губами, стараясь сдерживать напор и не переходить невидимую грань между чувственностью и безумной страстью. Он черпал в её горячем дыхании силы жить дальше и сам растворялся без остатка в её ответных прикосновениях. Знал, что этот нахлынувший поток нежности неизбежно раздробит его на атомы, но обязательно соберёт вновь. Так возрождается то, от чего нельзя убежать, как ни старайся.       Косые стрелы дождя хлестали по щекам. Дыхание ветра пробиралось сквозь одежду и холодило тело. Но им двоим было тепло настолько, что они вовсе не думали, в каких обстоятельствах им удалось обрести друг друга по-настоящему. И стало совершенно ясно: единственное, что они сделали зря, – так это позволили себе потеряться среди чужих судеб.