Тигриная кость

      Каждый раз, как Дивия Шарма, новоиспечённая невеста лода Кристиана де Клера, возвращается со встречи с ним, в дюжине начинается сущий переполох: немедленно организовываются собрания, у девушки выпытываются детали вплоть до цвета исподнего генерала-губернатора, выдумываются бесконечные планы… Перебирая замочки на браслете, Видия Басу сыпет интригами, как золотом, — и всё скалится, ухмыляется и предвкушает. Расположившийся напротив, Радж Дубей слушает её внимательно, порой пререкаясь, и его брови хищно съезжаются на переносице, когда его мысли совпадают с идеями Видии. Камал Рай же держится за голову, в ужасе представляя, сколько земных веков ему предстоит оправдываться после смерти перед дорогим другом за то, что не уберёг его сестру от худшей участи. А иные представители дюжины в основном просто поддакивают власть имущим или и вовсе молчат, изредка вставляя скромное словцо, — так, по чуть-чуть, чтобы не накликать беды на собственную семью. Словом, каждый находится при деле.       И лишь Рам Дубей не содрогается от энтузиазма.       Вновь и вновь, когда Деви прибывает в здание, он с прищуром наблюдает за ней. Что же творится у неё на душе, гадает он. Хмурится ли она из-за того, что лорд плохо с ней обращается? Поджимает ли губы от обиды, которую затаила на сердце? Может, морщится или теребит подол в попытке скрыть накатывающую на неё досаду?..       Рам всматривается в каждую чёрточку её лица. Он сосредоточенно сужает веки, пробуждает в венах песнь крови, взывает к зрению, дарованному свыше. Разум его подчиняют видения. Он сглатывает слюну, пятится… Но ему открываются лишь знобкие образы, порождённые недрами его собственного сознания. Не реальность.       Рам теряется, утянутый на дно бездны. И эту бездну он создал сам.

Быть может, он давно сошёл с ума?

      Сколько он ни старается разглядеть на пышных ресницах Деви слёзы, он видит под ними лишь искры её природного запала. Он видит блики азарта у неё в зрачках, на губах — прекрасную жизнерадостную улыбку, на шее — блеск драгоценных камней тех оттенков, которые Деви не носит никогда. Она сияет, она смеётся. Она живёт.       Как будто она вовсе и не страдает. Как будто её вполне всё устраивает…       Рам кривится в отвращении.       Анализируя все нюансы, все мелочи, которые ему удаётся нащупать, он корит себя без устали: он же знал, что так будет. Почему же тогда это настолько его печалит? Почему удивляет? Почему выбивает землю из-под ног, как если бы он слышал о том впервые?.. В груди у него, точно у неуравновешенного мальчишки, бушует, клокочет костёр — ревность, разогреваемая яростью и гневом. Гневом на самого себя, на подлого лорда и даже на Деви. На бедную Деви, которую опять и опять приносят в жертву, как несчастное животное.       А она словно бы и не против.       День он от дня Рам тихо злится. Он замечает, как Деви — Деви, которую он хочет для себя, — весело хихикает на публичных мероприятиях. В присутствии генерала-губернатора её серые глаза мерцают, как луны, а из горла вырывается милый флиртующий смех. Она будто издевается. Но не над лордом… А над ним, над Рамом.       Ему известно: она всегда ищет его в толпе. Она косится на него, разрывая взором человеческую суету, жмурится и, не преуспев, по-птичьи хохлится, смахивая с локтей мурашки. Она недовольна, что его нет. Недовольна, что он не следит за ней и не ерепенится.       Рам терпеть не может чувства, которые одолевают его в такие моменты. Ровно острый клинок, они ранят его самолюбие и потакают глубокой ненависти внутри. Они превращают его в параноика. В дурака. Они заставляют его преследовать каждый её шаг и ловить каждую перемену в интонации.

Это ли не позор?..

      Он жаждет вырвать её из лап лорда. Озлобленный, мечтает отобрать у того её улыбку — он её не заслужил. Но Рам остаётся узником своего собственного плена, отравленного бессилием и режущей болью. И эта беспомощность отступает только тогда, когда Деви пробирается к нему в спальню.       Снова.       Снова.       И снова       Рам ощущает её присутствие, стоит ей только ступить на нужную лестницу. Она медленно поднимается на этаж — и он замирает в ожидании, стискивая челюсти от боли: левый глаз, предсказывая будущее, ноет до исступления. Он чувствует, как она нервно семенит по коридору и как подолы её юбки волочатся за ней, поспевая. Дрожь прокатывается по его позвоночнику, когда она заворачивает за последний поворот.       Близко. Она слишком близко.       Терпеть и дальше нет ни сил, ни желания. Рам не дожидается, когда она постучит, — высовываясь за дверь, хватает за запястье и затаскивает внутрь. Деви переваливается за порог, как дичь, подбитая на охоте.       — Грубиян, — фыркает она и гордо задирает нос.       — Ну да, — Рам тянет губы в ухмылке. — Я не джентльмен.       Но Деви в ответ на это лишь бесшумно усмехается:       — И слава богине.       Он не имеет намерения ей навредить, но иногда неосознанно бывает резок — это в его сути, в его крови, в его кости. Ничто не может остановить его, когда он нацеливается на вожделенное, — ровно тигр, он становится самим собой превращается в хищника, заслужившего своё место в природной иерархии когтем и зубом. Его сущность — это не только пленение и овладевание. Это напоминание о несправедливости и о жестокости жизни, которая бьётся в каждом существе, которая подчиняется власти и повелевает слабостью…       Но Деви не признаёт чужого: ни власти, ни слабости.       Она ведёт бёдрами прогуливаясь по комнате. Она бывала в резиденции Дубеев уже десятки раз — прогуливалась по саду, трапезничала в обеденном зале, бегала по спальным коридорам… и, возможно, ловила себя на мысли о том, что это место могло бы стать её домом. По крайней мере, Раму хочется в это верить.       Деви прерывается, не добравшись до окна, — обращает внимание на серебряное блюдце на столе, полное спелых фруктов и ягод. Чуть пораздумав, она аккуратно пододвигает его к себе, после чего, заворожённая, обводит ноготком блестящую каёмочку, сложенную в витиеватом орнаменте, и шершавые символы вмиг начинают скрипеть под её пальцем, как рассыпанный сахар. Она едва заметно облизывается.       Только-только вернувшаяся со встречи с британской диаспорой, она с голодом и жадностью отрывает от грозди упругую виноградинку. Веточка задорно танцует, раскачивая остатками плодов, а зелёные листики льнут ко дну. Медленно, растягивая удовольствие, Деви проталкивает меж зубов ягодку, и та мгновенно взрывается терпким соком. Рот тотчас забивает сластью, разъедающей дёсна, и Деви с наслаждением жмурится.       Рам смотрит на неё пристально.       Он манит её к себе; мазнув по коже, поддевает её подбородок, немного липкий от угощения, и склоняется над ней, словно в попытке поцеловать, но в итоге отстраняется.       Его забавляет то, как она отрешённо промаргивается, как сглатывает, катая на языке приторный нектар, и как её реснички мило заламываются от излишнего гримасничанья. Ему нравится то, как розовеют яблочки её щёк и как её поведение становится всё менее серьёзным, но всё более домашним. Его самолюбие тешит то, что она нисколько не стесняется его — откровенная, искренняя и бесхитростная…       Настоящая.       Разве кто-то ещё знает её такой?       — Ты так стараешься измараться, — лукаво понижая голос до шёпота, Рам утирает ароматную дорожку, скользнувшую по горлу Деви вниз, прямиком к алеющей ложбинке. — Негоже госпоже Шарме разгуливать на людях грязной.       Она выпрямляется. Упираясь в него грудью, она расправляет плечи.       — И что же мне делать?       — Кто знает. Возможно, придётся тебе раздеться.       Деви хохочет, но повинуется. В конце концов, за этим ведь она и пришла.       Словно фитилёк свечи, она изящно пританцовывает — обводит острые линии ключиц, щекочет гиацинтовую завязь сосудов, торчащих из-под бледной кожи, обнажается… Обнажается, но для неё не меняется ничего: она уже давно нага душой.

Даже если кому-то это и невдомёк.

      Раму кажется, что в резиденции становится слишком уж тихо, — до того тихо, что он отчетливо слышит равномерное дыхание Деви. Животом она задевает самую его чувственную часть и, ощутив ответный импульс, вновь давится хихиканьем. Под рёбрами теплеет от этой близости.       Она проворно вертится. Когда Рам приникает к её шее, она обнимает его и льнёт как можно сильнее — льнёт отчаянно, по-плотски тащит к себе, не оставляет путей для отступления. Деви имеет привычку добиваться своего. И она наглядно демонстрирует это изо дня в день.       «Как хорошо она умеет лгать?» — размышляет Рам. Лжёт ли она, когда прогибается в спине под его касаниями? Лжёт ли её сердце, когда принимается стучать быстрее от очередного поцелуя? Лжёт ли её тело, в истоме отзывающееся на ласку?       А может, лжёт язык, молвящий о ненависти к ублюдку-лорду?..       Наверное, Рам никогда не сможет быть уверенным в этом наверняка. Да, благословение богини даровало ему возможность заглядывать людям в головы… Но каждый раз, как дело доходит до Деви, он против воли настораживается.       Не выдаёт ли он желаемое за действительность?