The Red.

Гермиона любит красный.       Это цвет воспоминаний.       Бесконечное маковое поле растянуто на целые километры. Оно уходит за горизонт, расплываясь там бурым неясным пятном. И в этом океане ярких цветов невысокий деревянный дом казался тёмной маленькой точкой, кораблем посреди бушующего красного моря.       Гермиона помнит, что почти всё её детство проходило в этом оплоте тишины и спокойствия. Родители–популярные стоматологи, заваленные работой и нескончаемыми потоками пациентов, были вынуждены оставлять её с бабушкой на лето, а сами ютились в сером дождливом Лондоне.       Но Гермионе нравилось всё в этом далёком от цивилизации месте: чистый свежий воздух, бабушкины вишнёвые пироги на ужин, тишина, не оглушающая, а приятная, не отвлекающая от чтения книг.       Именно там она обретала спокойствие, которое было трудно найти в шумном большом городе.       Именно туда одним летним днём, семь лет назад, прилетела сова с бордовым конвертом в лапе.       Это цвет победы.       Марёво шарфов и шляп вопящих на трибунах учеников ослепляют яркостью красок. Их красные, под цвет одежды, лица блестят от неописуемого восторга. Они счастливы, как же иначе, ведь команда их факультета только что выцарапала победу в квиддиче.       Гермиона счастлива тоже.       Сама замотанная в алый шарф, она мчится на поле, расталкивая ребят. Но не кидается в толпу гриффиндорских игроков, а летит куда-то мимо, в последнюю секунду хватая за подол зелёной игровой мантии пытающегося ускользнуть Малфоя.       -Где мои пять галлеонов, Хорёк, или забыл, как утверждал, что сотрешь в порошок чёртовых слизняков, не умеющих даже удержаться на метле? -Передразнивает она его манеру речи, протягивая руку за монетами.       Малфой поворачивается, поднимая на неё свои льдистые глаза. И, о чудо, думает Гермиона, в них не плещется прежнее отвращение к её персоне, в них..       -Ты победила, Грейнджер - ухмыляется Малфой, перебивая её мысли своим приторно-сладким голосом, кладя выигрыш ей в ладонь. И, как-бы случайно, касается кожи холодными тонкими пальцами.       Мысли внезапно отключаются.       Гермиона, застыв, смотрит на уплывающую светлую макушку и спину, обтянутую зелёной тканью, сжимая в ладони поблескивающие золотом монетки. И вдруг, не ожидая от самой себя, широко, искренне улыбается.       Эта личная победа слаще, чем покрытые сахаром дамболдоровские лимонные дольки.       Эта личная победа ощущается даже лучше, чем сто двадцать баллов за тест по Заклинаниям.       Это цвет любви.       Зеркало в туалете плаксы Миртл покрыто трещинами и жирными следами чьих-то немытых рук. Гермиона видит в нем только своё отражение: горящие лихорадочным румянцем щёки, вздымающуюся от неровного дыхания грудь, расползшиеся во всю радужку зрачки, делающие её и так темно-карие глаза почти-что чёрными.       -Не может быть, этого просто не может быть - как мантру твердит она сама себе, но это не помогает избавиться от навязчивых идей, от всплывающих в голове непристойных образов одного конкретного человека.       Гермиона не хочет этого осознавать, нет, даже сама мысль о том, что она влюбилась в заклятого врага, в соперника, в просто отвратительного для неё человека была чертовски неправильной и беспредельно глупой. А ей, любимице преподавателей, лучшей ученице Хогвартса, лотерейному билету Гриффиндора, глупость, как известно, не доступна.       Занятая самотерзанием, она не слышит скрип приоткрываемой двери туалета, не улавливает звук тихих шагов по залитому водой кафелю. Но не может не почувствовать прикосновение холодных ладоней к своим, скрытым тонкой тканью мантии, плечам.       Это заставляет резко обернуться, как-то слабо беспомощно вскрикнуть. И застыть, заворожено вглядываясь в льдистые глаза своего врага. Он так близко, так чертовски близко, что его мятное дыхание ощущается на коже лёгким приятным ветерком. Гермиона поднимает взгляд и её истерзанное сомнениями сердце пропускает удар.       Малфой улыбается.       Не своей фирменной нахальной ухмылочкой, как улыбался ей прежде. По-другому. Как-то мягко и неожиданно тепло.       Так, словно Гермиона ему не противна.       Так, будто он тоже что-то к ней чувствует.       Это внезапное осознание срывает держащиеся на последнем хлипком вентиле предохранители, и Гермиона, послав подальше логику и гордость, впивается пальцами в зелёный галстук и, дернув на себя, неловко, почти невесомо, прикасается своими губами к чужим губам. Таким же горячим и обветренным, как и её собственные.       Гермионе кажется, что проходит целая вечность. Стыд окатывает её горячей волной. "Не взаимно, ошиблась", с горечью думает она пытаясь отстраниться. Но ей не дают.       Ледяные ладони смыкаются на её щеках, и горячие губы Малфоя теперь уж сами накрывают её рот. И целуют, целуют, целуют. Так горячо. Сладко. Правильно. До бабочек внизу живота и подгибающихся коленей. До колкого чувства счастья, растëкшегося ,словно патока, в её душе.       Через бесконечное число минут они нехотя отрываются друг от друга. Гермиона неловко облизывается, словно пытаясь снова распробовать вкус чужих покрасневших губ, и Малфой заразительно смеётся, наблюдая за этим забавным жестом.       Гермиона заворожено смотрит на своего (не)врага, и глупая улыбка никак не хочет сходить с её лица.       Ведь она счастлива.       Просто чертовски счастлива. *** Гермиона ненавидит красный.       Это цвет боли.       Круцио попадает ей прямо в грудь и всё её тело охватывает жгучий огонь. Она кричит, кричит, кричит, а глаза ей застилает алое марево лопнувших капилляров. Воспаленный мозг, сквозь пламя боли, улавливает дикий смех Белатриссы и её голос, выкрикивающий заклятие, от которого все внутренности Гермионы скручиваются в один большой узел.       Нужно продержаться, нужно продержаться...-бьётся птицой в её ускользающих мыслях..,-ради Гарри, Рона, ради родителей, ради.. ради того, чтобы ещё раз увидеть его острую, но чертовски привлекательную улыбку.       Это последнее, что она успевает подумать.       Гермиона делает судорожный вдох и тонет в круговороте алых мушек, опускаясь на самое дно бордовой темноты.       Это цвет войны.       Красный закат оседает вуалью над Хогвартсом. И такие же красные вспышки магии носятся по темнеющему на западе небу. Искрящиеся и затухающие, стоит только им попасть в цель; в тело волшебника или в стену, это не имеет значения. Крики и рыданья, кажется, слышны из каждого уголка побитого, но не сломленного, как люди в нём, замка.       Гермионе кажется, что она не должна быть здесь. Не в этом месте и не в это время. Ей только семнадцать. Как и многим ученикам, оставшимся воевать с пожирателями смерти. Ей ещё жить да жить.       Но смерть не ждёт.       Гермиона бросается ей наперерез. С одной лишь хрупкой деревянной палочкой, против её стальной косы.       Это цвет Смерти.       Гермиона идёт по коридору, слыша под ногами треск стекла из выбитых окон и шорох щебенки. Рукава мантии и подол разорваны в клочья, а рана на щеке кровоточит, но сейчас не до этого. Под обломками гаргульи ей мерещатся белые пряди. Сердце ёкает, но это лишь пара перьев из крыла белой совы. В памяти всплывает Букля, точнее, то, что от неё осталось. Гермиона морщится от выступивших слез, но идёт дальше, с трудом передвигая ставшие каменными ноги.       Она видит чье-то тело. В Хогвартской мантии, с зелёной эмблемой на груди. Лица не видно, оно скрыто под капюшоном.Ей дурно, но она подходит, неловко ступая по хрустящему стеклу, в нерешительности наклоняется, и, собравшись с духом, откидывает капюшон.       Громкий вздох- вздох облегчения.       Не он, слава Мерлину, не он. Просто очередная жертва безумной бесполезной войны.       Она поднимается и идёт дальше.        В нос ударяет железный тяжёлый запах. Ноги предательски дрожат.       Гермиона поворачивает за угол и замирает. Сердце, словно булыжник проваливается куда-то вниз, к кишкам. Она видит то, что боялась увидеть больше всего и это осознание похоже на взрыв сверхновой, переходящий в мёртвую тишину ваакума.       Бордовые уродливые пятна крови на разбитом кафеле, на покрытых трещинами стенах, на лице, на Его лице. Ноги перестают держать.Гермиона плюхается на колени и ползком добирается до тела. В его открытых затуманенных смертью глазах навечно застыло выражение ужаса. Гермиона прижимает неподвижное тело к себе, гладит по спутанным, светлым волосам. Дрожащими пальцами опускает его веки.       Ей не зачем больше идти. Всё её будущее настоящее и прошлое осталось тут, на покрытом трещинами кафеле. Но она поднимается на ноги и пошатываясь идёт куда-то, без прежней цели, без прошлых ощущений, без чувств. Пустая.       И невыносимо яркое красное закатное солнце, пробиваясь сквозь разбитые окна, освещает ей путь.