NEON

      Вся жизнь Чонгука — это чётко выстроенный порядок повторяющихся действий, направленный на максимальный результат.       Каждое утро он пробегает семь километров в районе центрального парка, заходит в магазин за свежими овощами и фруктами, на выходе обязательно вручая пару идеально сложенных купюр ачжосси, работающему сторожем. Принимает холодный душ, так, чтобы мышцы сводило от холода, и лишь по истечении семи минут поднимает температуру до комфортной, после чистит зубы электрической щеткой по тридцать секунд на каждый участок ротовой полости и умывает лицо успокаивающим лосьоном после бритья.       Выходя из ванной, Чонгук с минуту ловит солнечные лучи на остро выделяющихся ключицах и впадинах мышц, а после, замешав протеиновый коктейль с купленным свежим бананом и киви, смотрит новости, что не находят в его мыслях реакции, лишь выполняя роль фона.       Эта привычка возникла у него если не отродясь, в силу невозможности доползти до пульта на своих двоих, то точно с детства.       Тогда маленький Гук, наблюдая за неизменной осанкой отца и вечно оттопыренным пальцем на микроскопической, на его детский взгляд, чашке с эспрессо, гадал, о чем думает мужчина, читая газету, пока на экране играли графики новостей биржи. Младший Чон с того самого момента возненавидел эспрессо и газеты, но почему-то глотал горькую жидкость в моменты сонливости, используя газетную бумагу как подставку под чашку.       Чонгук любит стабильность.       Стабильность в жизни, решениях и выборе. Он стабильно носит оверсайз вещи с понедельника по четверг и точно так же стабильно влезает в костюмы от Dior по пятницам, а по субботам позволяет себе опуститься до шлюханского внешнего вида Пак Чимина, натягивая брендовые шмотки, ненавязчиво подчеркивающие мускулатуру.       Сам он ночевал в спортзале далеко не для привлечения внимания, а для внутреннего самолюбия, граничащего с противоречивым мазохизмом. Чон любил боль в мышцах, что тяжестью сообщала о том, что все его старания идут не коту под причинное для многих место.       Ему просто жизненно необходимо знать, что всё, что он делает, имеет свои последствия, которые вследствие вполне разумных размышлений он предугадывает, подобно тому, как введенный код в панель задач выполняет четко регламентируемое правилами действие.       Раньше люди, не склонные к подобному самоанализу, были для него либо законченными идиотами, либо настолько отрешенными от разума, что приближаться к ним было равносильно осознанному подходу к больному ветряной оспой.       Но время шло, и вместе с взрослением к нему пришло осознание, что, задумываясь об алогичности действий других людей, ты сам становишься алогичным.       Не намереваясь пренебрегать своими принципами, он и не заметил, как двое влезли в его жизнь с одним четким намерением — исказить всё, что для него является правильным. Не ради какого-то глубокого смысла. Просто потому, что могли, а он просто продолжал вертеть их попытки на хуе, временами позволяя себе больше, чем просто алогичность с парочкой ящиков пива.       Как Тэхён пытался сломать его, Чонгук же продолжал общение с одним простым желанием — показать, что его мир не сломится по его желанию.       Борьба без приза и четких правил.       Казалось, он всю жизнь мог посылать Тэхёна на три веселые и временами нечитаемые буквы, только не заметил, как тот стал частью его мира.       В ленивых попытках доказать, что весь мир не крутится вокруг Ким Тэхёна, Чонгук перестал ощущать себя живым без пошлой ухмылочки Чима и едких комментариев Тэ, звонящем ему в три часа ночи с такими вопросами, что записать его в Гиль хочется уже не карандашом, а гелиевой ручкой, чтоб наверняка, а после вскрыть его черепную коробку, узнав, какого черта там творится и какие тараканы ежеминутно насилуют его неадекватные от природы извилины.       Пожалуй, дружба — самая алогичная вещь в его жизни, не поддающаяся никакому анализу, но эта самая дружба давала глоток свободы, что он намертво в себе задушил.       Чонгук не был малоэмоциональным с детства, наоборот, он был достаточно энергичным, отзывчивым и любознательным, таким, каким хотела его видеть мать, только материнское представление о его личности разительно отличалось от отцовского, и это различие стало топором их брака.       По крайней мере, так он предпочитал считать.       Его родители не развелись, но не потому, что боялись ранить хрупкую душевную организацию сына, а потому, что так было удобно. Удобно представать перед прессой, удобно заводить любовниц, удобно делить бизнес, что его матери не принадлежал, но в случае их развода пришлось бы кромсать из-за посредственного брачного договора, составленного хитрожопым, как окрестил его отец, зятем. Как бы прискорбно это ни звучало, Чонгук понимал отца, понимал, почему мама глотает антидепрессанты, и понимал, почему их брак — ошибка.       Они совершенно друг другу не подходили. Она — знаменитая корейская топ-модель девяностых из семьи чеболей, известная своим мягким нравом, а он — холоднокровный наследник целой технической корпорации. Чонгук сочетал в себе черты обоих родителей, в действительности осознанно разделяя себя на любящего сына и удобного наследника. Он проводил жалкие три дня месяца с матерью, выкидывая избыток пустых блистеров триптизола, не отвечал на звонки и старался подбодрить человека, что был мертв при жизни.       Чонгук тонул в бессвязном бреде матери, а после усиленно тренировался, разбивая костяшки в кровь, и даже это он делал намеренно, зная, что незначительная физическая боль сведёт к минимуму ментальную.       С пятнадцати Чон нашёл своё спасение в экране ноутбука и языках программирования. Он действительно любил цифры и ненавидел опаздывать. Все его домашние дела имели чёткий регламент по времени, нарушение которого сулило испорченным настроением, без возможности поднять его не посредствам вечерней тренировки по боксу и пары пропущенных ударов в грудак.       — Когда будет готова пробная версия обновленной программы безопасности для сотрудников? — отцовский мягкий голос вполне ожидаемо режет чонгуковский динамик, а он, проводя какие-то лишь ему известные подсчеты, затягивается сигаретой, что шипением бумаги сдает непослушного сына. — Ты так и не бросил?       — Два дня и пять часов, — не намереваясь отвечать на поставленный личный вопрос, Чон выдыхает дым, свесив руку с двери машины. — Ваш ведущий программист допустил несколько по-настоящему школьных ошибок в начальном коде, поэтому нужно время на полное личное исправление.       — Я дал тебе полномочия главы проекта, — грозно напоминает мужчина так, словно сын мог об этом забыть, но от его тона у молодого человека ни один мускул на лице не дрогнул. — Нерешительность Чонам не к лицу.       Знойный воздух побуждает испарину на коже неминуемо скатываться по вискам, и никакая откинутая крыша кабриолета от этого не спасает. Ещё раз скользнув взглядом по зеркалу, в котором его собственные глаза кажутся ему чудовищно чужими, Чонгук хмыкает, не скрывая иронии в голосе:       — Я не ответственен за решения ваших подчиненных, выбирающих проигнорировать требования главы из-за своих личных взглядов на проект.       — Имя?       — Ким Ынхён.       И всё же люди с фамилией Ким и окончанием имени на «хён» не поддавались его наставлениям даже под дулом ментального пистолета.       Чон знает, что последует после озвученного имени и кто теперь будет разрабатывать посредственные программы для обучения дошкольников, но ничего по этому поводу не чувствует. Глупо полагать, что, проигнорировав наставления главы проекта из-за тупейшего самолюбия и нежелания подчиняться «малолетке», ты не окажешься за бортом «ATRES». Глупо надеяться на самоотверженную честь наследника компании, когда этот самый наследник имел звание «непробиваемого ледяного принца», а в более узких, туалетных кругах — «циничного ублюдка».       — Тринадцатого в западном офисе должна быть презентация, после, подписания контракта с Hwaen.group, — скорее для галочки, напоминает Джэхван, заметно уху отдаляясь от динамика своего смартфона.       — До четверга, Сачжан.       Сбрасывая вызов, Чонгук ещё пару секунд смотрит перед собой, наконец замечая, как некстати весь салон обволок запах бензина. Кивнув знакомому заправщику в знак благодарности, он вручает деньги с избытком чаевых за тридцать литров бензина, что хватит ровно на три дня. Пожалуй, ещё одна алогичная вещь в жизни Чонгука — это его темно-зеленый рейстайлинговый Mustang VI 2019 года, жрущий неприлично много топлива. Настолько неприлично, что даже для парня, не жалующегося на достаток, это было до-ху-я.       Откидывая голову на подголовник, он ждет чек, пытаясь вдохнуть полной грудью, но из-за знойного воздуха давится приторностью с ярким и явно левым ароматом ежевики.       — Ну, здравствуй, холодный яблочный принц, — проникает в мозг Чонгука вместе с тем, как нагло, излагающая особа, запрыгивает на пассажирское сидение, не открывая двери.       За какие такие безбожные грехи я обязан твоему появлению?       — Джио, мать твою, выйди из машины.       — О-как, ты знаешь мою мать? Номерок не подкинешь? — прямо в глаза смотрит, чуть ли не душит в нем холоднокровность своей откровенной и самодовольной наглостью.       У Чонгука к Джио открытая антипатия, ранее граничащая с щепоткой жалости, что он быстро растворил, разгадав одну простую истину: во всех своих проблемах она виновата сама. Она безумна, бесконтрольна, прямолинейна и несдержанна, хотя могла быть иной.       Чонгук ещё на вступительной линейке запомнил первокурсницу с разбитыми в мясо коленями, стоящую поодаль от всех, аккурат с его любимым вековым кастанопсисом, и выкуривающую вторую по счету сигарету.       Тогда она глаз на него не перевела, будучи так глубоко в себе, что последний шизофреник, смотрящий в стену несколько лет подряд, покажется здоровым человеком, чему он был безмерно благодарен.       И всё же О Джио абсолютно алогична, а так как он не планировал записывать её в крайне ограниченный список «друзей», единственное, что вызывала в нём эта девушка, — это стойкое на кончиках ресниц раздражение.       — Выйди из машины, — хлестко каждым слогом бьет, только у О Джио на подобные удары такой вековой иммунитет, что любой организм позавидует.       В отличие от злости Тэхёна, раздражимость этого парня веселила. Воскрешала те самые искорки удовлетворения от выведенного из себя человека, что в присутствии Ким Тэхёна гасли, оставаясь осадком в его по-настоящему горьких и холодных глазах. Джио, на самом деле, не планировала запрыгивать в машину Чон Чонгука, но припаркованный у бензоколонки «pony car» показался ей крайне удобным для ускоренной и комфортной поездки до университета.       Ему просто не повезло попасть в поле зрения девушки, что ненавидела автобусы и не могла дозвониться до своего «личного водителя».       — Опоздаем, — бесцветно в лобовое напоминает, как будто знает, что опоздать для Чонгука летальнее, чем делить с ней салон одной машины.       Выругавшись сквозь зубы, молодой человек зажал кнопку поднятия крыши, дабы более не словить в свой автомобиль надоедливых личностей. Правда, делать это нужно было до этого. В данной ситуации он лучше задохнется от недостатка свежего воздуха, чем ещё раз позволит кому-то нарушить порядок его дня.       — Дышать не забывай, — прямо в корень зрит своим самодовольным тоном, — так уж и быть, после себя обработаю здесь всё антисептиком.       Ни обиды, ни тоски. Вот так через унижения самой себя она подстегивала парня, что был в минуте до вылета на другую планету, лишь бы не дышать с ней одним кислородом.       Чонгук не испытывал к людям не его уровня неприязни, в отличие от Чимина, что откровенно брезговал, и Тэ, что воспринимал их как пешки в его игре со скукой. Он просто не обращал на них никакого внимания, и в этой парадигме О была отвратительным исключением. Она без особых усилий привлекала внимание с такой довольной улыбкой, что пересчитать её зубы было проще простого. Она словно была создана специально для них. Создана рушить все их взгляды на жизнь и устои, выстроенные годами. Создана вызывать бурю деструктивных эмоций, что им были несвойственны.       Абсолютный хаос, не подающийся анализу, заключенный в маленьком хрупком теле.       Переместив костяшку указательного пальца на кнопку зажигания, Чонгук всё же не выдержал ментальный крик раздражения с ярким ароматом пионов и жгучим перцем, прикрыв веки с тяжелым выдохом.       — Что? — любопытствует девушка, не стирая с губ ту самую ехидную улыбочку с элементами скрытого каторжного похмелья, оставшегося со вчерашнего дня.       Всё же пить два дня подряд было плохой идеей.       — О Джио, — к ней поворачивается, впиваясь одной рукой в руль, другой же в её сидение, с почти осязаемым желанием выпихнуть обнаглевшую особу с сидения, а у Джио ощущение, что в скором времени её имя станет нарицательным ругательством, — просто… помолчи.       Резина скрипит по разгоряченному асфальту, оставляя после себя черные полосы протектора, а девушка довольно хмыкает, глуша мигрень в исследовании вычищенного темного салона автомобиля. Ничего лишнего. Никаких висюлек на зеркале или полупустых стаканчиков с кофе в подстаканнике, лишь лаконичный серебристый ромб автодиффузора на перекладинах центрального кондиционера. Неосознанно принюхиваясь, О ощущает еле различимый аромат хлорки с кожей и замысловатый запах того самого ароматизатора с нотами кокоса, зеленого фигового дерева и сложно различимых средиземноморских специй.       Слишком стерильно.       Его чистоплотность прослеживалась даже в идеально выглаженных мешковатых вещах. Каким образом молодой человек умудрялся выглаживать эти вещи и отхаживать без единого залома за день, для девушки оставалось загадкой, но не то чтобы она была любительницей человеческих ребусов.       Джио вообще-то ненавидела ребусы. В ней не было того самого дикого желания разгадать человека, ведь она и без того видела то, чего ей вполне было достаточно. Чонгук не был в ней заинтересован, и это давало ей удивительное чувство умиротворенного спокойствия рядом с ним. Только вот сам Чон по характеру был похож на заряженный револьвер, что при любом удобном случае выстрелит.       Играясь с кнопками радио, она ловит, как желваки на лице вынужденного водителя заходят с новой силой, но он, понимая, что ей это и надо, ничего не предпринимает, стойко принимая вибрацию опущенных стекол от низких басов музыки.       Они едут недолго, нарушая скоростной режим, и ни разу не перекидываются взглядом, как будто в этой машине между ними выстроена ментальная стена взаимного равнодушия, разрушаемая лишь тихим голосом О в такт слов разнообразных зарубежных песен.       Подпевая треку, Джио так четко и идеально двигается, что тот на секунду позволяет себе глянуть на девушку, выруливая на парковку, усыпанную любопытными глазами.       Пропуская мимо стрелы заинтересованности, Чонгук глушит двигатель, но не выключает музыку, наблюдая за новым представлением, возникшем по вине того самого абсолютного хаоса. Джио двигается плавно, пальцы пистолетом складывает, не замечая, то как два не мигающих, поистине убийственных взгляда сталкиваются. И эта встреча не лобовая авария двух истребителей, а столкновение двух лезвий наточенных катан с яркими искрами недовольства.       — I don’t need your opinion, — руками взмахивает в такт, но Чон, поглощенный борьбой, лишь смахивает челку с глаз рукой, — do what I fucking want.        Пожалуй, Джио не была настолько безумной и непредсказуемой, насколько он изначально полагал, потому он вполне ожидаемо прерывает её попытку притянуть себя за ворот футболки, когда глаза цвета самой горькой скорлупы цепляются за красноватый оттенок волос в его машине.       — Прекращай, — сквозь зубы предупреждает, отодвигаясь на приемлемую лишь для него дистанцию.       — Какой же ты скучный, — без обиды буркает девушка, цепляя сумку в ногах.       — Для нелюдимой девушки, не любящей привлекать к себе внимание, ты слишком наглая, — заметив пару новых ссадин на лице, Чонгук заметно скривился, но тут же отпустило странное чувство внимания. — Прекращай выводить его на эмоции и просто извинись за телефон.       К слову, в его голове эти слова звучали менее неправдоподобно.       Ага, «просто извинись». Поздно, этот придурок примет мои извинения, только если я буду ползать у него в ногах подобно жалкой дворовой псине, как они все меня называют. Да и за что мне извиняться, если за телефон я уже извинилась? Денег дать? Сомневаюсь, что он в них нуждается и что мой откуп подействует.       Но озвучивать это Джио, конечно, не собирается.       — Я не его на эмоции вывожу, а тебя, — честно, прямо в лицо, поцелованное спокойствием, с таким отчетливым игнором правил приличий.       — И в этом весь твой план?       В глаза смотрит, а она, будучи совершенно спокойной, скашивает голову влево, ведя с ним известные лишь ей самой беседы. «И в этом весь твой план?». У Джио нет плана, лишь теория, по которой она вернет свою жизнь в мирное, немного мазахостичное русло. Она не боялась боли, не страдала от оскорблений, но действительно утомлялась от чрезмерного внимания к своей персоне.       — Скажи честно, ты психопат?       — Что? — у Чона от напряжения бровей в висок что-то стрельнуло.       — Воркуете? — как-то слишком беззлобно, только в его восприятие, подмечает Тэхён, мягко, только в его восприятие, умещая широкую ладонь на крыше автомобиля.       Вспомни психа…       — Прости, малышка, прополощешь ротик его спермой в другой день, он мне сейчас нужнее.       — Не знала, что у вас такие отношения, — травит Джио, косо улыбнувшись в лицо Чонгука, только яд этот явно не в его коктейль плеснут. — Спасибо, что подвез и за…       Щеки её пальцами цепляет, сминая губы на манеру рыбки, отчего реплика заканчивается невнятным мычанием.       — Только рискни, — тихо, одними губами, с глазами такими, что О искренне расхотелось рисковать своей явно скоротечной в случае неповиновения жизнью.       Открывая дверь машины, она задевает едким взглядом Тэхёна, что отодвигаться не собирается, но невидимо давится запахом ежевики, вынуждая выпустить её, хлестнув надменным взглядом, и принудить самого себя пропустить мимо ушей двусмысленное замечание:       — Плохо спалось без Чона?       Сука.       — Я когда-нибудь реально её убью, — сквозь раздражение прозвучал охрипший голос Тэхёна.       Взглядом девушку провожает, что намеренно виляет бедрами в коротких, только для его восприятия, черных спортивных шортах, так, что убить её — единственное правильное решение в его жизни. Нет, в жизни любого адекватного человека.       Эти чертовы длинные ноги доведут меня до белого каления быстрее, чем её оборзевший язык.

      Разрешаю по…

      Блять.       Чонгук солидарен, но, как обычно, только ментально. Физически он опускает голову, закидывая тяжелый рюкзак с ноутбуком, стоящим на пару сотен долларов больше рыночной цены из-за встроенных деталей для увеличения производительности, на плечо с лицом таким, что летописи на древнем арамейском проще считать.       — Тот, кто вечно хаос создает, от него же и погибает.       Тэхён бровь вскидывает, приоткрывая рот, из-за чего пепел с кончика сигареты слетает, встречаясь с асфальтом и чернотой его футболки, вынуждая молодого человека поспешно решить эту несанкционированную встречу взмахом руки по груди.       — Я вроде не покупал подписку на «Гуки-идиом», так на кой черт ты мне тут загадками стелишь?       Брюнет в ответ тихо хмыкает, замечая, насколько в голосе Тэ отсутствует привычная и въевшаяся за время их знакомства издевка. Вот что-что, а говорить с легко читаемой издевкой в голосе Ким не то чтобы умел, он только так свои мысли излагал, а вот когда данная интонация имела статус «утеряно», Чон непроизвольно отменял свои планы на выходные, дабы в очередной раз вести этого ебнутого с интоксикацией в частную клинику.       — А я вроде не записывался в список твоих врагов из-за девчонки, — устало сквозь вздох излагает, прервав подозревающий прищур друга закатанными глазами. — Я серьезно.       — Хочешь сказать, что она сама тебе в машину прыгнула? — и тон такой, словно не на машину намекает.       Брюнет вновь закатывает глаза, но на этот раз выпускает тяжёлый вздох из нагретых лёгких. Ты даже не представляешь, насколько прав. Двери блокирует, разворачиваясь спиной, пока тот не делает и шагу к университетским воротам.       — Хочешь сказать, что потеряешь интерес, если узнаешь, что мы переспали? — надменно интересуется Чон, ощущая, как спину вскрывают без скальпеля.       Чонгук прировнял бы этот взгляд к холодному оружию, только вот недостаток здорового сна в силу ночной работоспособности и отсутствие желания копаться в голове молодого человека отметает данное занятие на уровень желания «уйти в горы и стать монахом».       — Прекращай, я сотню раз говорил, что не заинтересован в девушках из низшего слоя общества, какие бы красивыми они ни были.       — Ты так не завуалированно назвал её красивой? — все слова мимо пропускает, цепляясь за те, что больше всего гной в венах кипеть заставляют, с яркой ухмылкой на губах.       — Тэхён, у тебя хорошее зрение? — резко интересуется, прервав свой намеченный путь и развернувшись, дабы вернуться и забрать дымящуюся в зубах сигарету.       «Сам же знаешь, что нет», — но вместо ответа Ким слабо кивает. По глазам видит, что озвученное после будет малоприятно, но потаенный интерес губы сомкнутыми держит, пока Чонгук, затягиваясь его сигаретой, щурит глаза от дыма.       — Тогда тебе стоит обратиться к психотерапевту, ибо лгать самому себе может войти в дурную привычку, коих в тебе больше, чем цифр на счете, — привычная манера, привычный пустой взгляд, только вся ситуация патовая и нихуя непривычная. — Твой интерес к ней вызван её смазливой, кукольной мордашкой. Блять, Тэ, Минджу ненавидит её по этой же причине, а если ты этого не понимаешь, то можешь себя похвалить — ты окончательно сжег остатки извилин химией.       Чувствует ли себя Тэхён оскорбленным словами друга? Ничуть. Он чувствует возмущение из-за того, что он это заметил. Заметил и акцентировал внимание. Заметил, как прекрасна эта безумная шавка, решившая, что имеет право выбирать. Заметил, насколько она притягательна, а не заметить это мог только последний слепец.       О Джио стала его чертовым бзигом, что осознанием жжет веки на манеру серной кислоты.       — Любые принципы можно нарушить, — с улыбкой фыркает, забирая сигарету, что тлея придает округе аромат жженой бумаги.       — Так сильно хочешь увидеть её подо мной? — едкостью одаривает, пока тот скашивает голову, наблюдая за каждым движением мышц лица.       Тэхёна выворачивает от этой провокационной реплики, но он, научившийся скрывать свои эмоции, добродушно улыбается. Улыбается, зная, что Чон не посмеет нарушить свои принципы, но почему-то костяшки жжет от нехватки встречи кожи с чьей-то рожей.       — Тебя не учили чужие игрушки не трогать?       На капот мустанга опускается, смотря снизу вверх только Тэхён, даже в таком положении мог себе позволить давить с едким оскалом, травящем душу.              Чонгук хмыкает, наклоняясь к уху, от чего Ким едва заметно глазу отодвигает голову.       — Она не твоя игрушка, — не констатация факта, а игра на нервах человека, что холодностью карих глаз оставляет ожоги на оливковой коже. — Ты же не думал, что я буду играть по твоим правилам? — ох, как же он скучал по этому живому оскалу Чонгука, говорящему, быть может, больше, чем надо, — Ты так часто говоришь, что любой принцип можно нарушить, как будто твои слова смогут что-то изменить.       Не смогут. Ни в этой, ни в следующей жизни. И это несказанно греет душу Ким Тэхёна, что, растянувшись в добродушной улыбке, приподнимает бровь. Псих. Фыркнув Чон выпрямил спину, чтобы в последний раз одарить шатена ничем непримечательным острым взглядом и скользнуть по опустевшему пассажирскому месту своей машине.       Использовать друг друга становится немного забавно, О Джио.       Скрываясь от солнечных лучей и крайне любопытных глаз в холле университета, Джио замечает темную макушку, сидящую напротив окон во всю стену с открытой на ногах книгой. Не изменяешь себе. С каждым шагом девушка замечает всё больше ссадин на мужском лице, но она, не намереваясь узнавать, что же случилось, бесстрастно садится рядом, намеренно грубо пихая плечом.       — Юнхён! — тот вздрагивает и от соприкосновения её кожи с рубашкой, и от громкости девичьего голоса. — Да не трясись ты, не по твою душу явилась, не видел Сан и Хосок-ши?       — Нет, — без интереса отмахивается парень, отодвигаясь по скамейки, дабы никто не заметил их близость.       Просканировав его взглядом, О почему-то расплывается в заговорщицкой улыбке, а у первокурсника от этого взгляда кожа с лица слезает. Руки замком складывает, опираясь на колени, и смотрит так, что лучше бы сбежать отсюда, но Юнхён упорно вчитывается в расплывающийся учебник по китайскому.       — Юнхён~       И тон такой, что лучше бы с Дури внимание делил.       — Хватит, — жалобно, но с нотками грубости просит молодой человек, громко закрывая книгу, — я не знаю, где твои друзья, и знать не хочу.       О от его тона довольно фыркает.       Не то чтобы она считала его своим другом, но нетрудно догадаться о банальных причинах резкой смены модели поведения. Решили лишить меня друзей? Похвально, конечно, но с человеком ошиблись. Только вот теперь остались те, кто действительно ей важен, потому девушка хоть и выглядит равнодушной, но внутри всё извиваться начинает от паранойи.       — Нашла, — резко влетает Далгун, отчего шатенка выпускает из власти своего пронизывающего взгляда парня. — Тебя искал учитель по истории зарубежного искусства.       Ни дня спокойно. Вздыхая, О откидывает голову так, что дышать становится физически трудно. Надеется исчезнуть, только вот прямой взгляд старосты отчетливо намекает о её невозможности разложиться на атомы по желанию.       — Скажи, чтобы искал на Янхваджи, — грубит девушка, ощущая, как извилины противно царапают стенки черепной коробки, отказываясь выполнять мыслительные функции. — Где-нибудь между свежих ям и вековым деревом, точно там покоюсь.       — Похвальная, конечно, аналогия, но, боюсь, ему не нужна твоя душа, хватит и телесной оболочки с выполненной проектной работой, — отшучивается Им, присаживаясь между парочкой, напряжение которой ощущается на коже мелкой крупой мурашек.       — Ты как всегда разбиваешь мои надежды, Им, — хмыкает девушка, вставая с места и поправляя смятую ткань шорт. — 203?       Далгун кивает, напоследок провожая девушку взором, но та, скрывшись у лестницы в окружении беспокойных студентов, не обращает на это никакого внимания. Староста практически успевает одарить вниманием молодого человека с направления лингвистики, как ненароком спотыкается об утонченный задумчивый профиль молодого человека.       — Тэхён!       От его имени у Далгун противный ком в глотке застревает. Вот с кем-с-кем, а с этим человеком она явно не желает пересекаться. Ни при каких обстоятельствах. Ей было вполне достаточно обучения в одной престижной частной школе, у которой от «престижа» только название. В той самой, что он превратил в поле своей тупой игры в Бога, забыв, что на деле он является никем иным, как падшим ангелом.       Но Люцифер им и был.       Он всегда был красив и всегда этим пользовался, а у Дал от этого знания губы дрожат от внутреннего негодования. Это же попросту несправедливо. Но справедливости в их мире чуть меньше, чем искренней любви. Словив себя на слишком откровенном рассматривании, Им царапает ладонь ногтями, но не успевает увести взгляд, сталкиваясь с темными глазами, стоящей рядом блондинки.       Сердце тошнотворно сжимается, когда взгляды пересекаются, но остаются совершенно немыми. Дал уголок губы косит, когда та первой разрывает контакт, обвивая руками шею Тэхёна с улыбкой такой стервозной, что все воспоминания о прошлом ощущаются откровенной китайской подделкой, коих в Сеульском Национальном было не так уж и мало.       Она, кажется, сошла с ума, но, стискивая губы до посинения, студентка отчетливо слышит детский голос в своей черепной коробке:       — Гун-гун, смотри, какого я поймала покемона, все девчонки обзавидуются.       Ты совсем не меняешься, Джу.       Пальцы в волосах путает, выдыхая весь вмиг пропитавшийся из-за воспоминаний вишневый кислород из легких. Не стоит так много об этом думать.       В любом случае у Далгун и без этой парочки проблем вагон и целая тележка.       Заметив крадущегося мимо неё парня, староста отвесила себе мысленный фейспалм, покрепче схватив лежавшую у ног сумку, дабы не запустить в него.       — Ли Сынхо, а ну иди сюда!       Главный совет, что Далгун запомнила от отца: «прошлое должно оставаться в прошлом».

***

      Яркие вспышки прожатых способностей режут изувеченные от пикселей белки, но Ру, поглощенная игрой, частым морганием стряхивает усталость с ресниц, продолжая подпитывать силой Дака, сидящего по левую руку. Тугие наушники прижимают ушные раковины к голове, вызывая неприятное ощущение чрезмерного давления, но Ким не сильно придает этому значение, передавая Гахи положение противников на карте.       В неоновом компьютерном клубе стоит гул из голосов посетителей, но они, защищенные и поглощенные звуком игры, ничего не замечают, продолжая переговариваться и временами срать неумеху, залетевшую в их команду по чистой случайности, причем «неумеха» — это крайне цензурное слово.       Разозленные чередой проигрышей в рейтинге, они громко клацают по кнопкам, не замечая, как жалобно скрипит невиновная клавиатура. Отлетев на место спавна, Ру гневно осматривает компьютерный стол, замечая столбик пришедших на телефон сообщений, что она профессионально игнорирует, видя обозначение «Пряничный Оппа» и смайлик печенья. По привычке телефон блокирует, переворачивая экраном вниз.       — Какого сеульского онаниста хард-лейн голый, как дешевая проститутка перед соитием? — рычит школьница в голосовой чат, но, получая красочный и далеко не такой цензурный ответ, морщится, выплевывая с большим негодованием, хоть «негодованием» это не назвать: — Маме своей в постели подобное говорить будешь, младенец криворукий, хотя сравнить тебя с младенцем — это оскорбить весь род человеческий.       Лютая грязь, но Ру абсолютно побоку. Она и не такое из уст сестры слышала, стоило кому-то разозлить её в присутствии младшей. Наслушенность, да и только. Причем наслушенность темная — практически прямой рейс до ада без пересадок в суде и чистилище.       Иногда казалось, что лишь из-за этого все близкие Джио попадут в котел.       — Давай я объясню тебе на пальцах, обезьяна, каким-то чудом обошедшая эволюцию, — шипит О, пряча за спиной Ру, что в своих попытках доказать что-то семье оказалась в три часа ночи зажатая каким-то пацаном возле клуба. — Видишь средний? Так иди туда приставным шагом, пока яйца твои елочной игрушкой не стали.       Девушка выглядит спокойной, только адское пекло гнева отчетливо прослеживается в дрожи тела. Не страх, а трепетания от переизбытка ярости, что, вырываясь из вен, рвет не только кожу, но и душевное равновесие.       Джио любила вызывать подобные чувства в других людях, но ненавидела, когда эти чувства одолевали её.       — Малыха, ты, кажется, попутала что-то, я же вижу, как ты дрожишь, — смеется брюнет, оголяя ряд кривоватых и желтоватых зубов из-за курения. — Меня на всех хватит, — гогот его был настолько осязаемо противный, что Рури, уткнувшаяся в спину сестры, вздрогнула.       — Онни, не надо, — сквозь панику молит младшая, прекрасно осознавая, в какую заваруху затянула явно слабую физически сестру.       — Номер скорой помнишь? — с вызовом рыкает девушка, вторгаясь в его личное пространство без толики страха за себя, а тот, заторможенный её смелостью, смыкает губы в недоумение. — Нет? А жаль.       Четкий удар в челюсть шлемом выбивает всю спесь из парниши, что, не успев крикнуть своим друзьям, падает на пятую точку с отчетливым хрустом разбитого стекла под конечностями. Не ожидая такого нападения, компания богатых маргиналов напрягается, уставившись на обладателя столь точечной подачи в чужую черепушку.       — Скорая, блядь, отменяется, вспоминайте номер похоронки, ебланы, — с грудным рыком излагает Дживон, поднимая кинутый в порыве гнева шлем в лицо ублюдка, посмевшего подумать о его сестрах не в том ключе.       Хотя в случае Ким Дживона любой ключ — является гаечным ключом к переломанным конечностям.       — Вы хо, охуели, мхази?! — мямлит парень из-за разбитой губы.       Вручая подрагивающее за спиной тело младшей в руки старшего, Джио, превозмогая боязнь крови, опускается перед пареньком на колено, чтобы с безумной и действительно выворачивающей ухмылкой проговорить то, что для Ру останется лишь еле различимым шепотом:       — А теперь слушай и впитывай: прежде чем копытца свои поросячье распускать, подумай, на чьей ты территории и сколько лет девочке, что ты решил облапать. Так что, если не хочешь, стать шашлычком в соседской пивнушке, вскройся с наших глаз.       И улыбка такая добродушно пугающая, наряду с мягким похлопыванием по плечу, что перепутать эту девушку с приспешницей Сатаны, с бесом на контракте, не составит никакого труда.       Воспоминания о том, какой грозной стеной за спиной девушки возникли охранники клуба в районе Юнсана, прерываются вполне ожидаемым звуком проигрыша со слетевшими на клавиатуру наушниками Дака.       — Матерей их любил во всех позах, — рычит старшеклассник, отъезжая на стуле от стола, — больше никогда с залетными играть не буду.       — Солидарна, — буркает Гахи, осторожно стягивая наушники и оставляя их рядом с открытой банкой газировки своеобразным кругом защиты. — Хотя про матерей было лишнее, — бесконтрольный зевок срывается с уст девушки, что делает круг на стуле, застопорившись на 180 градусах.       — Ещё по одной? — воодушевлённо, помято предлагает Ким, но, ощущая спиной растущую угрозу, недоверчиво сводит брови к переносице от чувства могильного дыхания на ухо и призрачной хваткой на плече. — Скажите, что это дьявол по мою душу явился, а не то, что я думаю…       — Сурпрайз, мелочь.       Лучше бы это был дьявол. По крайней мере, вырванная душа из тела не кажется таким уж болезненным ощущением, как предстоящий разговор.       Рури медленно, подобно страшному кино в своей фантазии, поворачивает голову, всеми фибрами, к сожалению, не вырванной души, надеясь, что сладкий шоколадный аромат принадлежит не тому, кого она с беспечной смелость игнорировала.       Из плюсов, Бобби не выглядит злым, напротив, с подозревающим прищуром он ожидает оправданий, что тотчас может разорвать на мелкие лоскуты попыток младшей скрасить своё далеко незавидное положение.       Два часа дня. Игровой клуб. Три пропущенных и уйма проигнорированных сообщений.       Судя по всему, все свои карманные я потрачу на свои похороны.       — Привет, оппа, какими судьбами? Писал? Звонил? — нервно посмеиваясь и вертясь на стуле, проговаривает младшая, невинно приложив палец к губам. — Если так, извиняюсь, видимо, не видела сообщения…       — Ру, я сижу здесь уже тридцать минут, — разделяя интонацией слова, оповещает старший, сжимая пачку сигарет в кармане куртки.       Вот он. Выстрел дробовика, разорвавший ей голову осознанием — проебалась. Пиздец как проебалась. Вновь. Все попытки оправдаться тотчас разорвались с его пустым выражением лица. С тем самым, после которого Ру хотелось окунуть голову в чан с холодной водой, ведь то, что могла сулить эта пустота, и в страшном сне не приснится.       — Каюсь, батюшка, игнорировала, — сдается, зная, что отпираться бессмысленно, складывая ладони в жесте мольбы, — но я сдала промежуточный тест по математике и решила отпраздновать.       — То есть для тебя сдать тест на 63 балла при проходном 62 — это хороший повод для пропусков уроков?       Рури готова сквозь землю провалиться от тона старшего брата. Загробного, пугающего и до жути малоэмоционального, именно от этого тона по её спине мурашки восьмерки нарезали с ярким осознанием: теперь не отвертишься.       В отличие от старшей, Дживон не понижал голос, когда злился. У него вообще было две стадии гнева: первая, когда он говорил таким голосом, что загробные жрецы позавидуют, без единого намека на мат, а вторая — та самая, при которой из его рта излагалась такая матерная брань на пару с физической агрессией, что единственный верный путь — это в гробик по размеру или на другую планету, желательно на нептун.       К счастью, вторая стадия никогда не достигала его близких.       Бобби, кажется, всю свою жизнь относился к нецензурной брани по-особенному. Обычно его язык стоило помыть с мылом и не забыть капнуть пару капель хлорки для надёжности, но стоило его эмоциональному фону зайти за стрелочку допустимого гнева, как его речью можно было стерилизовать металл для операций. Настолько, что и до аристократии недалеко.       — Хён, мы просто решили…       — Дакхо.       Одного только качания головой и грозного взгляда хватает, чтобы одноклассник сестры, сделав вид, что застегнул рот на замок, отвернулся к монитору и выкинул ключ в мусорку рядом с дверью на манер баскетбольного мяча. Чо нередко со старшим пересекался, но в моменты праведного братского гнева предпочитал молча рассматривать неизменные пиксели монитора или экран телефона, по возможности не дыша.       — У тебя есть пять минут, поговорим на улице, — всё также холодно оповестил старший, встав с соседнего стола, где случайный свидетель поседел от страха, сглотнув так, словно слова эти направлены ему.       Напутствующе посмотрев в лицо поставленной на счетчик девушки, посетитель качнул головой в знак поддержки, отвернувшись к монитору своего арендованного компьютера, пока «коллектор», засунув руки в карманы кожаной куртки, оставил школьников в гордом не одиночестве из-за забитости игрового пространства.       — Думал, умру… — выдохнул Дакхо, запутав руки в отросших темных локонах, и напоследок мазнул взглядом по широким плечам за стеклянной дверью, — свечку, что ли, за твой упокой поставить?..       — Ставь сразу четыре, — недовольствует Рури, собирая личные вещи в белый плотный рюкзак, — если завтра не увидимся, ищите в криминальных сводках в разделе «особо жестокие преступления».       Гахи прыснула, не разделяя мрачного настроения друзей. Не то чтобы девушка была холодна к подобным ситуациям, но вмешиваться во взаимоотношения семейства Ким не желала. Не по причине отрешенности, а из-за банального понимания, что её это не каким образом не касается.       — Да бросьте, он ничего тебе не сделает, не маньяк же, а родной брат.       Поправляя нежно-розовую помаду при помощи зеркального чехла, она упускает пару недоверчиво-острых взглядов на своём виске, вставая с места.       — До завтра, — чмокнув ту в лоб, Гахи сомкнула пальцы на шивороте рубашки Дака, что еле успел закинуть открытый рюкзак себе на плечо.       — Как покойника! — гаркнула младшая вслед уходящей парочке, стерев розоватый след со лба.       — Только давай без очередной попытки свалить через запасной выход, а то он вновь приедет к моим родителям, — настоятельно рекомендует подруга, салютуя пальцами от виска, пока трепыхающийся Дакхо пытался ухватиться за выпадающие из рюкзака вещи.       Вновь стать причиной наказания друзей совсем не хочется, провалиться сквозь землю, дабы не сбегать через аварийку, — ой, как хочется.       — Предатели, — без обиды проворчала девушка, сдунув щекочущую щеку прядь.       На мило улыбающуюся брату Ю смотрит, отвлекаясь на звук уведомления, что вполне ожидаемо, напоминает о выходе из личного аккаунта. Хоть статистика игрового аккаунта Ру желала лучшего, оставлять его кому-то на некрофилию девушка не планировала. Скользнув по правому углу монитора, ученица старшей школы презрительно сморщилась.

      mr.cookie похвала.

      Тц.       Всё же больше Хан Хеын Рури ненавидела проигрывать, а подобные подачки и подавно находились в топе того, что вызвало в ней быстро воспламеняющийся гнев. Запихни свою похвалу, мистер печенье, в жопу. Злобно клацнув по кнопке мышки, девушка вскочила со стула, что ожидаемо, рухнул на пол, оглушив пару рядом сидящих посетителей.       Стыдливо опустив плечи, девушка поклонилась в знак глубочайшего сожаления, но на лице сожалением и не пахло, лишь ярким негодованием от предательства собственной координации.       Дживон ждёт её в привычной позиции: бедром на байк опирается, с перекрещенными ногами и курит так, как будто в рюкзаке за спиной завалялось пару новеньких легких.       — Дома в курсе? — неуверенно интересуется младшая, сцепив пальцы замком за спиной.       — А ты как думаешь? — бровь вскидывает и кривит губы в таком оскале, что Ру захотелось сорваться на бег, но не из-за страха, а из-за желания влететь кулаком в стену, от нахлынувших эмоций.       Смотрит, провоцирует к её опрометчивым действиям и словам, а младшая стоит на месте, копая могилку носком ботинка. Рури не знает, дело ли в череде проигрышей или в ощутимом на коже недовольстве от жизни, но, скрипнув зубами, она чуть ли не скинула рюкзак под ноги, дабы полностью подчиниться захлестывающим вспышкам искренности.       — Йа! Ким Дживон, ты мне не отец! Да и с какого перепуга вы все решили, что имеете право за меня решать?! То ты, то Джио, достали! Мне восемнадцать, я сама склонна выбирать путь, по которому идти! — отдышаться не может, пока Бобби, не меняясь в лице, делает ещё одну затяжку.       Всё же все в их семье вспыльчивые, но вспыльчивые по-разному. Если Джио было невозможно успокоить не по средствам связывания, и то, вероятно, тебе понадобится скотч, ибо её язык можно смело приписать к оружию массового унижения, то Ру было достаточно одного острого взгляда брата, как весь пыл разбивался в её собственном желудке с невыносимым чувством тошноты.       Вздохнув, мужчина зачесал пятерней волосы назад, скользнув от неизменного голубого неба к покрасневшим от гнева глазам сестры.       — Закончила? — ни понимания, ни сочувствия, лишь усталость от её выходок.       — Нет, не закончила, — чуть спокойнее огрызнулась Ру, сделав шаг к брату, дабы поравняться, но даже в полуприсяди Бобби на голову выше. — Хватит меня опекать, я всего лишь хочу жить, а не как вы с Джи…       — Завязывай, сама говоришь, что тебе восемнадцать, но почему-то продолжаешь вести себя как маленькая капризная девочка, — грубым тоном прерывает брат, выпрямившись в спине, от чего девушка в страхе отшатывается. Не в страхе получить за свои слова физически, что он никогда бы себе не позволил, а по инерции, но выражение лица брата на мгновение полоснулось отчетливым отчаянием. — Рури, у меня правда нет времени выяснять с тобой отношения, я здесь не для того, чтобы учить тебя жизни, а узнать, поедешь ли ты со мной в больницу…       Черт.       Вот он стыд, что горечью своего же собственного эгоизма оставляет засечки на девичьем сердце.       Почему? Почему я родилась в этой семье? Почему всё так?       Ру кожицу с губ срывает, ощущая то, как иголка боли колет уже не в районе укуса, а в районе её собственного отчаянно бьющегося сердца. Кажется, секунду, и оно по веревке вылезет изо рта, но всё, что она может, это выпустить скупое:       — Нет.       Улица звенит от гула людских голосов, только между ними тишина не физическая, а ментальная, отрезвляющая. Рури глаза с асфальта поднять не может вместе со всеми мыслями, что её разрушают от огорчения и стыда. Что я творю? Глаза за челкой прячет, а Бобби от этого хочется яду глотнуть, дабы более никогда на сестру с таким голосом не нападать.       — Домой или встанешь на путь истинный и всё же посетишь оставшиеся уроки? — смягчившись, поинтересовался старший, разминая костяшки сестры большими пальцами, как делал всегда, когда осознавал, что заметно переборщил с допустимым гневом, затронув слабые струны души, что младшая обрамляла в сталь, трескающуюся от злости родной крови.       Рури на давно зажившие шрамы на костяшках брата смотрит, сглатывая тоску, что в печени холодной сталью сидит. Ей хочется заплакать. Разревется прямо в плечо Дживона, задушив того ненароком, чтобы больше никогда не позволил себе на неё злиться, но она, часто моргая, терзает губы до ощутимых покалываний.       — Ру…       Младшая губы поджимает, смотря исподлобья стеклянными и явно влажными щенячьими глазами, а Дживону с этого самого момента хочется себе лоб об стекло расшибить, да так, чтобы кровь во все стороны брызнула.       Какой же я идиот, блять.       Снова пятую точку на сидушку мотоцикла опускает, но теперь лишь для того, чтобы, потянув сестру за запястье, заключить в свои теплые объятия. Ладонь на затылок перемещает, поглаживая, пока та, не мигая, смотрит на противоположную сторону улицы.       Всё тот же колючий пряник.       Живя с Джи, Бобби позабыл, насколько его младшая сестра ранимая, хотя настойчиво пыталась это отрицать и скрывать за флером неадекватных выходок. Будь на её месте О, та даже бровь бы не повела, спизданула бы что-нибудь шутливо на тему того, что «когда он злится, у него забавно ноздри раздуваются, и вообще, если он будет много быковать, кольцо ему в нос повесит» и отвесила бы щелбан за то, что тот берега попутал.       А Дживон был бы и не против.       С Ру всё было иначе. Она с каждым днем всё больше замков на чувства вешала. Дживон знал, у кого ключи от этих замков, но вынужденная обладательница никогда бы по своей воле их бы не использовала. Джио уважала ментальное личное пространство, никому в душу не лезла и к себе просила того же, только в Рури человек умирал от этого. Она почти мысленно сестру молила о помощи, но лишь сильнее убеждала в её безучастности.       Слабые кулачки на кожаной куртке стягивает, носом утыкаясь в изгиб шеи, что ароматом табака и шоколада согревает легкие. Не плачет, лишь зарывается, дыша через силу, потому что иначе реально расплачется. Девушке хочется отстраниться, смахнуть тяжелое наваждение печали, но она в крепких объятиях тает.       — Отпусти меня, Бобби-дурка, — детское прозвище выплескивает, но тот, улыбаясь на грубость, тверже пальцы в волосы зарывает. — Я серьезно, укушу ведь.       — Кусай, если так тебе станет легче.       А Ру не станет, но она чисто из принципа кожу на шее слюнявит, оставляя еле видный след своего негодования. Бобби морщится от влаги, выпуская из своего плена, но ладони сестры не отпускает, смотря снизу вверх.       — Всё будет хорошо.       Не будет. Никогда не было, и вряд ли от твоих слов что-то изменится.       Младшая тягучий выдох из груди выпускает, взмахом головы убирая упавшую на глаза чёлку. Хочет ещё что-то сказать, но, ожидаемо, осыпается на асфальт, когда уголки губ брата на мгновение падают. Она ведь всегда остро чувствовала его эмоции, потому слова его кажутся куда более лицемерными.       — Сам-то ты в это веришь? — ладони, выпущенные из теплоты пальцев мужчины в замок за спиной собирает, пока лямка рюкзака предательски сползает с плеча вместе с тем, как сползает вся теплота с лица напротив. — Неважно, забудь. Подкинешь до остановки? Пойду по пути истинному и награжу своим присутствием преподавателя Ли, хоть и сомневаюсь, что она будет рада этому.       Бобби хочется сказать, что это вообще-то пиздец как важно, но он молчит, зная, что его слова не найдут в голове сестры места, как не находили никогда.       — Хочешь я поговорю…       — Заткнись, нет, — губу от собственной чрезмерной грубости прикусывает, вымученно прикрывая веки. — Прости… Просто не нужно.       Нужно. Просто у них это не принято.

***

      С крайне непривычным и явно забытым благодаря воздержанию от употребления алкоголя пробуждением Санхи по-новому прочувствовала, почему выбор «не пить с О Джио» являлся единственно верным выбором в её жизни и почему похмелье считают одним из самых противных мироощущений.       Причем назвать это состояние «похмельем» — это очень сильно и конкретно помелочиться.       Язык сухой губкой прирос к небу, а губы, что всегда блестели от влаги и вишневой гигиенической помады, ссохлись, решив спародировать забытый на долгие годы кактус на окне младшего брата. Всё тело ноет так, словно вчера её конкретно так мутузили у входа в клуб за очередную выходку подруги, но, шевельнув ногой, та поняла, что боль эта в мышцах, а не в кожных покровах. Санхи готова самолично лишить этот мир своего присутствия, если окажется, что причина боли — это её очередная попытка в пьяном угаре посоревноваться с Джио в танцевальном мастерстве. Представив то, как она стыдливо будет отводить глаза от доказательства ввиду видеозаписи, Кан прикусила губу.       Она совершенно не умела танцевать, а все её движения больше походили на бабулькин эпилептический припадок.       От осознания девушка вымученно промычала, скользнув ладонью по шелковой простыне, не вписывающейся в восприятие её постели ни ощущением, ни размером. Но желание анализировать данную нестыковку оказалось где-то под кроватью вместе со всей её одеждой.       Главное, чтобы родители не видели, в каком состоянии я пришла, раз не помню ровным счетом ничего. Приподнявшись на руках, Кан отчетливо вкусила понимание единственно верной мысли: Главное — встать. Желательно. По возможности.       Перевернувшись на спину не без помощи молитвы всевозможным богам, девушка уставилась пустыми, слипающимися из-за косметики, глазами в белоснежный потолок.       Садистский, как его обозначала Санхи, солнечный свет, проникая сквозь незашторенное огромное французское окно, вытанцовывает на лице известные лишь ему движения, вынуждая щуриться и сжимать простынь под пальцами. В помещении до удовлетворённых мурашек свежо, хоть в знойные дни находиться в своей комнате было невозможно из-за отсутствия кондиционера. Только вот тихий гул кондиционера никак не вписывался в эту историю.       Что-то явно было не так. Начиная от хлопковой футболки, пахнущей не лавандовым кондиционером, а мятой и лаймом, заканчивая тихим щелчком двери, очень не похожим на звон висюлек над её дверью.       Вскакивая от неожиданности, Санхи устремляет свой взор на молодого человека, но приступ мигрени вполне ожидаемо рисует в черепной коробке фейерверк боли от резкой смены положения, размывая очертания фигуры.       — Доброе утро, хотя утром полдень не назовешь.       Пиздец.       Нет.       Тотальный пиздец.       Чон Хосок.       Чон-мать-его-Хосок в домашней футболке и вьющимися на концах волосами от влажности. Чон Хосок с перекрещенными на груди руками и смотрящий на неё, не моргая. Кажется, Санхи сама того не ведая, нашла ответ, почему всё было таким незнакомым. Это не её комната, не её дом, и, судя по гулу за окном, далеко не её район.       Сглотнув, как по мгновению ока образовавшуюся слюну, девушка медленно приподняла край мягкого одеяла, кинув шальной взгляд на оголенную кожу бедер, прикрытую лишь длинной явно мужской футболкой, а после метнула взгляд на расслабленную фигуру владельца предмета одежды, опирающегося на косяк двери с абсолютно нечитаемым лицом.       — Выдыхай, — лениво, под стать домашнему образу, проговаривает, нагло почесывая ногтями живот, тем самым оголяя тонкие линии косых мышц, уходящих под резинку домашних штанов, и темнеющий синяк. — Ничего не было.       Вскинув бровь, Сан облизнула губы кончиком языка, что, зацепившись за высохшую кожу, вынудил поморщиться.       — Почему… я здесь? — неуверенно, с нотами озадаченности, интересуется блондинка, кутаясь в одеяло.       Предугадав такую реакцию ещё пару часов назад, когда очередной фильмец окончился титрами и делать было более нечего, Чон лишь пожал плечами, взяв пачку сигарет, лежавшую на комоде, что изначально была целью его захода в спальню.       — Тебе цензурную версию произошедшего или нет?.. — на подоконник опускается, пока девушка, нервно мнущая край футболки, неуверенно поднимает указательный палец. — Ну… С чего бы начать? — подбородок задумчиво чешет, но, замечая недовольную, но решительную моську, улыбается. — Мы решили продлить нашу попойку до следующего дня, но не рассчитали сил, напились в щи, потеряли Джи, немного подпортили эстетичность Каннама, а после ты была настолько не в состоянии сказать свой адрес, что мне пришлось привезти тебя к себе. Твою одежду я закинул в стирку, сам спал на диване.       — Сейчас?..       — Понедельник.       Накрывшись одеялом с головой, Кан простонала что-то явно матерное и по силе способное посоревноваться в грубости с репликами Бобби в крайней степени обозленности, на что хозяин удивленно присвистнул, скользнув взглядом по кокону на своей кровати.       У Санхи в голове жирнеющий прочерк от момента выхода из дома О, причем в субботу, и сколько бы она ни напрягала извилины, вспомнить происходящее не могла, лишь флер лайма, ненавязчиво переплетающийся с ежевикой. Она миллионы раз обещала себе не пить много, но в компании О Джио много — это восемь литров текилы в одно лицо, и то не факт.       Выбравшись из-под одеяла, она вновь одарила Чона подозревающим, но теперь виноватым взглядом, из-за чего тот не смог сдержать тихий смешок, попутно скинув пепел в хромированную пепельницу, стоящую на подоконнике.       Светлые волосы тонкими прядями лезут в глаза, а Кан, осмысляя значительный недостаток длины, вскакивает на ноги, но тут же валится на кровать из-за осознания своей оголенности, но почему-то не думает о том, что, вероятно, в момент падения предоставляет глазам молодого человека нечто куда более интимное.       — Что с моими волосами?! — свежее каре на ощупь осознает, пропуская мимо то, как по-джентльменски Хо смотрит в окно, а не на развалившуюся и запутавшуюся в одеяле особу в состоянии крайней удивленности.       — Добро пожаловать в клуб тотальной алкогольной амнезии, — пепельницу с собой прихватывает, направляясь к выходу, дабы та могла спокойно подняться и осознать это утро по-новому, — Ты хоть что-нибудь помнишь?       — Как курс астрономии из средней школы, — на одном только выдохе хрипит Кан, прикусывая губы.       — Всё настолько плохо? — добродушно хмыкает хореограф, открывая дверь спиной, пока девушка смиряет его таким взглядом, что хочется подавиться собственным языком. — Пойду чай заварю, а ты пока выползай из кровати.       Как именно выползти из кровати, когда всё тело трясёт от боли, Хоби не уточнил, скрывшись за дверью.       Как же сложно. Санхи хочется крикнуть в подушку, но она через тошноту глотает приступ эмоционального всплеска, опуская ноги на холодную плитку, чья температура ощущается даже через теплые мужские тапочки в форме акул. Из своей одежды на девушке лишь нижнее белье, и это в разы болезненнее впивается в осознание, чем вымораживающая мигрень.       Мысленно прокручивая представший перед ней образ хореографа, Кан всё глубже погружается на дно своих собственных догадок, замуровывая себя в скафандр искреннего стыда. И хоть Чона не раз ловили на крайне недвусмысленных отметинах на ключицах и шее, новый темно-бордовый след не давал блондинке покоя.       Отмахнув от себя все ненужные кусачие мысли, Сан подошла к зеркалу, но не смогла выдержать и трех секунд, спрятав лицо в ладони от нахлынувшего стыда. На лбу отчетливый след от подушки, губы распухшие, волосы свалявшиеся торчат во все стороны, так, как будто её током шиндарахнуло, и всё бы ничего, если не колени, покрытые мелкими точечными синяками, и выглядывающий из-под футболки фиолетовый синяк на бедре.       — Блядь…       А более цензурно это «утро» не описать.       Санхи никогда в квартире парня не просыпалась. Верхом необычности её пробуждения, если не брать то прекрасное утро на берегу Жёлтого моря, было в доме О, точнее, на качелях у дома, в обнимку с Джи, благо сие действие было в середине августа.       Телефон взглядом ищет, но, находя его разрядившимся на тумбочке, разочарованно вздыхает.       И как её угораздило влипнуть в это.       В спальне ярко пахнет лаймом и деревом, так, словно кто-то насильно плеснул концентрат под нос, но, словив себя на крайне сомнительном действии, девушка, стискивая губы, разворачивается на пятках. Комнату взглядом оббегает, замечая, как явно наспех Хоби пытался скрыть откровенную холостятскость: вещи комком на подоконнике «сложены», пепел маленькой кучкой покоится на полу, окружая пару пустых стеклянных бутылок. Небольшой темно-коричневый граммофон в цвет кровати и потрепанная серая коробка с пластинками. Только сейчас Санхи понимает, что стена, отделяющая спальню от главной комнаты, была сделана из рифленого сатинированного стекла.       Стараясь в очертаниях рассмотреть парня, она ловит себя на том, что видно только её, потому, чертыхнувшись, уверенно дергает ручку на себя, утопая в ослепительной яркости солнечного света.       «Лучшая защита — это нападение», потому, предчувствуя возможную неловкость, Сан выплёскивает глупое:       — Слушай, сонбэ, у тебя случаем нет зарядки?       Просторность новой комнаты порабощает внимание, заставляя смущенно рассматривать идентичные, как в спальне, окна, белоснежные кирпичные стены и явно дизайнерские, в силу странности форм, коричневые кресла, пока Чон спиной химичит за кухонным гарнитуром.       — В спальне была, но здесь тоже имеется, — не глядя руку протягивает, пока девушка неуклюже забирается на барный стул, заинтересованно поглаживая перечницу в форме уточки. — Отложим допрос на пару минут, — предлагает Чон, аккуратно, чтобы не разлить, опуская чашку с ароматным чаем на барный стол. — Глотни пока, бабушка всегда говорила, что шиповник — лучшее средство от бодуна…       — Спасибо, — кубики льда в чашке рассматривает, обнимая пальцами тёплую кружку, пока испарина стекает по керамике, а не коже, — здесь так свежо, что хочется прилечь на столешницу и провести так все оставшиеся деньки жары, — мечтательно проговаривает девушка, болтая ногой и сминая свои собственные щеки ладонями.       — Если бы не кондиционер работающий на максимум, ноги бы моей в этой квартире не было, — сообщает молодой человек, меняя подключенные к зарядке телефоны. — С детства жару не переношу, благо в Сеуле не так влажно как в Кванджу.       Молчание забирается на провода люстры, а Кан, делая глоток чая, удивленно вскидывает брови. Фруктоза. Она с детства не любила вкус сахара, но до зубной боли любила сладкое, и, хоть Чон вряд ли мог это знать, улыбка забирается на бледное от интоксикации лицо, оставаясь мягким взглядом на мышцах спины, отчетливо видных сквозь белую футболку.       У Кан так много вопросов в голове, что в попытке угнаться хоть за одним и озвучить она опускает глаза на потрескавшийся вследствие безумности вечеринки маникюр.       — Ну… — в унисон начинают, из-за чего оба замолкают, уставившись в ближайшие поверхности в ожидании.       — Короче, — сдается Хоби, пропустив локоны на затылке между пальцев, — касаемо волос — это сугубо твоя идея, а так как мы все мало отдавали отчет своим действиям, останавливать никто не стал.       — Похоже на меня, — обреченно соглашается блондинка, утратившая блеск в глазах. — Давно хотела каре, но всё никак не решалась, то челку отстригала до подбородка, то длину по чуть-чуть убирала…       Не увидев заинтересованность в подробностях, девушка вновь смутилась, сменив тему разговора:       — Ты сказал, что мы потеряли Джи?       — Типа того, — без тени каких-либо эмоций подтвердил Чон, опершись бедром на столешницу, отчего ворот футболки натянулся, оголив шею чуть выше ключицы. — Но, судя по столбику уведомлений от неё, она сейчас живее всех живых в филиале ада на земле.       — А тебе разве не нужно быть в универе?       — У меня абсолютная платность и карт-бланш на пропуск благодаря ведению дополнительных занятий, — на настенные часы смотрит, почесывая шею, — правда, через два часа я вновь познаю все прелести преподавания.       И всё же этот круглый след упорно привлекает внимание девушки, что, прикусив щеку, не может понять, почему она всё четче видит очертания своих зубов и почему от долгого рассматривания она ощущает то, как на кончике языка печёт цитрус.       — Ты решила во мне дырку прожечь? — вновь вымученно подмечает Чон, доставая из холодильника яйца. — Хочешь что-то спросить — спрашивай, я не кусаюсь.       В отличие от тебя.       — Укус…       Хосок пропускает смешок, включая плиту с характерным пиком.       — Ты про это? — ворот футболки отодвигает, позволяя в полной мере рассмотреть следы преступления и острую линию ключиц. — Больно вообще-то, — надежды на её непричастность к этому рушит с недовольно улыбкой на лице. — Когда я укладывал тебя спать, ты решила, что я хочу совершить с тобой насильственные развратные вещи, потому впилась своими клыками в шею с такой силой, что мы оба рухнули на пол. Так что твой синяк на бедре и мой на боку — дело зубов твоих.       — Прости.       — Да забей, — отмахивается, подцепляя сковородку из посудомойки и по привычке перекручивая в руке ручку.       — Нет, правда, мне неловко, ты ещё из-за меня на этом крайне неудобном диване спал, — большим пальцем на двухместное кожаное изделие справа указывает, пока тот подтверждающе кивает, — так что просто прими мои извинения за доставленное неудобство.       — Хорошо, принимаю, — пятно на столешницы оттереть пытается, пока девушка виновато рассматривает рисунок на чехле его телефона. — Что будешь на завтрак?       — Что угодно, — бросает Кан, подперев подбородок рукой, более не в силах смотреть на молодого человека. — Я хотела…       Вибрация того самого телефона вынуждает убавить пыл интереса, скомкав край футболки.       — Ожидаемо, — хмыкает Хо, показывая экран телефона, где на фоне спящей в крайне сомнительной позе девушки красуется надпись «Гроза адекватности». — Алло? Мать честная, Джио, так и оглохнуть можно.       От имени подруги Санхи незамедлительно смутилась так, словно она только что была поймана с поличным на месте преступления, но Хо, скорчив забавную мордашку, до такой степени мило закатил глаза от реплик на том конце, что Кан не смогла не расслабиться, пропустив ручку чашки между пальцев.       — Хорошо… Да понял я. Без понятия, — глаза Чона рискуют превратиться в две щелочки, когда он отчетливо осознает, что именно излагает греховный рот О. — Джио, блять, окстись, мои бедные целомудренные ушки только что лишились девственности насильно, так ещё и с тобой, — вмиг занывшую переносицу потирает, — У меня нет девственности… Иди в ж… Боже, Джио, нет! Всё, брейк, меня сейчас стошнит вчерашним алкоголем на подаренную тобой футболку с динозавром. То-то же. Ладно, обнял, приподнял, в жопу не поцеловал, заберу тебя после пар в качестве извинений.       Положив телефон на столешницу экраном вниз, как привык это делать, когда вблизи есть другие люди, Чон сквозь зубы прошипел:       — Боже… Этого человека даже могила не исправит.       — Может, отправить заявку в Гиль? — иронично предлагает девушка, следя за тем, как медленно раскрывается чайный листок.       — Боюсь, после этого весь медперсонал соберется на кладбище, дабы ритуально проклясть нас до пятого колена, — потерев затекшее плечо, Чон опустил глаза на сковородку, где яичница явно рисковала поменять свою расовую принадлежность. — Сука, сегодня явно не яичный день, — скидывая откровенную гарь в мусорное ведро под раковиной, Чон морщится, замечая, как белоснежная обратная сторона ящика страдает от брызг масла. — Сори, можем заказать что-нибудь. — Стакан с водой к губам подносит, делая маленькие глотки, дабы утолить жажду из-за похмелья.       — Может поедим рамен*?       Хосок давится водой, от чего жидкость стекает по шее, оставляя на вороте мокрое пятно. Судя по всему, вода всё-таки не его жидкость, но он хотя бы пытался.       — Ты?.. — ошарашено начинает молодой человек, когда Кан склоняет голову вбок, вскинув бровь, так, как будто реально не понимает причины его реакции. — Не говори подобное парням, в особенности находясь с ними наедине, они могут тебя неправильно понять.       — Ну ты же понял правильно, — бесцветно подчеркнула девушка, но Хоби заметил, как уголок её губ еле заметно дернулся в усмешке.       Хосоку впервые от взгляда девушки не по себе. Санхи в действительности похожа на невинного ангела, спустившегося на землю вдохновлять на свершения, только вряд ли ангелу было бы позволено находиться рядом с чистым дьявольским безумием под именем О Джио.       Складывая руки на столешнице, Сан уныло отводит взгляд, благодаря чему в поле зрения попадает женская сумка. Не узнав свою собственность, девушка невольно смутилась, но, заметив брелок бульдога, вновь познала легкость дыхания. Вечером нужно сходить в храм и поблагодарить богов за спасение. Родители точно бы не потерпели третьего восстановления документов — закодировали бы к чертовой матушке. Только спаситель её не боги, а один молодой и до дрожи зачаровывающий хореограф.       — На самом деле, не стоит так заморачиваться, — вздохнув, изрекла девушка, утомленная импульсами мигрени. — Ты и так многим мне помог, так что не беспокойся…       — Тебе настолько сложно принимать чужую заботу? — несколько бестактно и совершенно холодно спрашивает Хосок, равнодушно отщелкнув крышку пива об столешницу ладонью, — или дело в том что я мужчина?       — А ты как сам думаешь? — хмыкнув поинтересовалась гостья, из-за чего тот, зависнув, отрицательно покачал головой, прикрыв веки.       Их разговор ощущается отрешенным в силу некоторых обстоятельств, но не пропитанным неловкость или откровенным равнодушием. Без слов они понимали, что на таком уровне будут находиться в желаемом комфорте.       Санхи не испытывала привычной мнительности или раздражительности при общении с этим парнем, ещё более странно то, что она не пыталась играть дурочку, подсознательно понимая, что она вряд ли заинтересует его как девушка, Хосок же, уважая их дружбу с Джио, совершенно не использовал обаяния и чрезмерно сильно контролировал свой язык, дабы не спиздануть что-то излишне грубое или пошлое.       Воспользовавшись секундным замешательством, Санхи спрыгнула со стула, сцепив свои пальцы на ручке серого низкого холодильника, для изучения содержимого которого пришлось согнуться в пояснице.       — А ты, смотрю, завтракаешь алкоголем, — о позе не задумывается, заинтересованно пробегаясь по продуктам питания, — жесть, вот это я понимаю холостяцкий наборчик, — замечая какую-то явно странную баночку, она осторожно берет её в руки, выдавая своё самое смелое предположение: — Это что, отвар из детородного органа пингвина?       — Бабушкина настойка от боли в мышцах, — резко на ухо выдыхает, от чего Сан выпрямляется, врезаясь спиной в грудь, — будь добра, не лазь по моим вещам.       — Прости, — сквозь сковавший ком во рту мямлит, утеряв весь былой пыл наглости.       — Прекрати извинятся.       Господи, какого черта у тебя такой хриплый голос? И почему это звучит так властно, словно по-другому и быть не может быть?       Она спиной ощущает тепло его тела, но пошевелиться не может, вцепившись в дверь холодильника. Сердце где-то в глотке бьется, но Санхи уверенно борется с несвойственным чувством смущения от близости молодого человека. Всё это неправильно, только вот о правильности никто из них в жизни не зарекался до этого момента.       Прислушиваясь к размеренному дыханию молодого человека, блондинка холодеет от того, как оглушительно громко бьётся сердце в перепонках. Нет, только не это. Она глаза до звездочек зажмуривает, только там, под веками, вспышки воспоминаний насильственных и куда более пугающих, чем собственная аритмия.       Девушка не помнит всё досконально, но длинные пальцы Джей-Хоупа на талии, прижимающейся к нему спиной, О, рискует надавить на корень языка, выползя из плена радужки на манеру девочки из звонка.       — У тебя телефон дребезжит, — снова на ухо, снова так глубоко в сознание, что Сан чересчур громко сглатывает слюну.       — Знаю, — разворачивается, понимая, что всё это время он стоял на расстоянии вытянутой руки, оперевшись на центральную столешницу поясницей. — Мне нужно ответить.       Тот в ответ жмет плечами, делая мелкий глоток газированной жидкости.       Не то чтобы ему нужно было это объяснять, потому Хоби с намеком переводит взгляд на лежащий на столешнице телефон, а та, спохватившись, с секунду смотрит в дисплей, борясь с желанием сбросить вызов.       — Да? — переносицу пальцами растирает, как будто так информация будет поступать не как из-под шума воды. — Что? — на парня оглядывается, но тот совершенно безучастно рассматривает сообщения в своём телефоне. — Замены нет? — тяжелый вздох. — Хорошо, но мне нужно время.       Удивительно, но Кан Санхи впервые разделила с Джио нелюбовь к понедельникам. Кто же знал, что сын Чхве Лиён умудрится заболеть именно в тот день, когда Кан не в состоянии нормально передвигаться и тем более стоять за кофемашиной.       — Работа зовет, а я пахну так, словно алкоголь — это то единственное, что я потребляла последние несколько дней.       Впрочем, в чем она неправа?       — Ванная дверь справа, касаемо чистых, сухих вещей — решаемо.       Девушка с минуты в его лицо всматривается, пытаясь найти изъян или, быть может, намек на шутку, а не такую нужную помощь, но, уловив его недовольство данным анализом, спешно кланяется на 180, вызывая приступ неконтролируемого смеха.       — Боже, — тихо выдыхает молодой человек, пряча покрасневшие щеки в ладонь.       Сама улыбается, но ему не показывает, распахивая дверь ванной комнаты примерно с такой же скоростью, с какой захлопывает обратно.       — Мне кажется, я что-то перепутала, — ошалевшее лепечет блондинка, не в силах больше дернуть за ручку двери, что одним видом отбила желание как-либо с ней контактировать.       — Перекрестить и заходи, ты ничего не перепутала, — устало объясняет Чон, ладонью направляя девушку в абсолютно алую ванную комнату. — У богатых свои причуды, полотенце можешь любое взять, всё равно каждый раз стираю.       Улыбаясь он кивает девушке, вспоминая то, как небезызвестная подруга, открыв дверь, окрестила данную комнату грубым словосочетанием «порнуха ебаная». Впрочем, не то чтобы он не был с этим солидарен.       Санхи, сглотнув слюну, оцепенела в плену алой плитки, боязливо рассматривая давящие стены и золотистый витиеватый смеситель, но понимание ограниченности времени привело в чувства, потому она спешно скинула футболку через голову. К застежке лифчика потянулась, но, осознав, что его на ней нет, сглотнула.       — Хо! — в панике крикнула девушка, но, увидев мокрое черное облегающее мини-платье с открытой спиной, что не подразумевало наличие лифчика, шлепнула себя по лбу за оплошность.       — М-м-м?!       — Какой гель можно взять?! — быстро придумала оправдание девушка, но, найдя единственный цитрусовый, стоящий чуть выше головы, чуть ли не отвесила себе ещё один фейспалм.       — Любой.       В ответ девушка лишь тихо промычала, запутав пальцы в волосах.       И что на неё нашло?       Услышав характерный для лейки шум, Хосок уткнулся в телефон, зайдя в мессенджер, где из восьми сообщений от Джио шесть содержали откровенные ругательства и вселенское недовольство жизнью. 14:01 darknessji: Хосок-ши, мне скучно-о-о-о~       Застранка, опять дразнится.

14:05

yourhobihobi:

Бог терпел и ты терпи

14:05 darknessji: Т.Т       Довольно хмыкнув, Хосок провел пальцем по экрану вправо, отчего мессенджер сменился на явно пополнившуюся после выходных фотопленку.       Рассматривая явно не самые лучшие фотографии в своей жизни, Чон довольно лыбится. Вот Джио что-то задорно кричит, обвивая шею Санхи руками, вот они вдвоем танцуют так, что танцпол можно смело закрывать, ведь лучше не будет. Вот парочка эстетичных снимков бара, разбавленных откровенно пьяными смазанными рожами, движение пальцем и… фаталити с выплюнутой водой на столешницу.       Хоть в памяти Джей-Хоупа значительно меньше туманастей, обстоятельства появления данной фотографии он совершенно не помнил.       Её рука на его плече, уверенные пальцы на бедре сидящей на мужских коленях девушки и нос, упирающий в щеку той, что прячет свою улыбку за экраном его смартфона. Твою мать. Обстановку в отражении зеркала счесть пытается, узнавая стены Tes, в котором они, кажется, потеряли Джио. Правда, факт того, что они как крайне дерьмовые друзья продолжили тусоваться, ретировался из головы, оставив яркие доказательства в фотопленке.       Не замечая, то, как долго он рассматривает черты лица белокурой девушки, Хосок опускает бровь, «случайно» двойным нажатием приближая её лицо на особенно удачной фотографии. Голову слегка склоняет на манеру менеджера по подбору моделей, только мысли далеко не рабочие.       Действительно удивительно красива, но совершенно не в его вкусе. Если быть честным, Джей-Хоупу больше нравились девушки типажа Джио — раскрепощенные, искренние с долей безумия в характере. В Санхи было что-то ненастоящее и чрезмерно невинное. Казалось, коснись он её кожи, и она покроется гниющими ранами от черноты его души. Казалось, лишь это осознание заставило его сильнее сжать корпус чертова телефона.       Всё-таки ему стоит выпить кофе, а не рассматривать смеющееся лицо Кан Санхи подруги Джио.       — Это Дайсон?! — врезается в ушную раковину вместе с тем, как от неожиданности Чон роняет ложку, благо в чашку.       — Хозяйский, — скучающим тоном поясняет молодой человек, помешивая сахар. — Иногда кажется, что пятьсот тысяч они чисто из-за этого фена накинули.       Санхи в его футболке посередине комнаты стоит, полотенцем волосы промачивает, с лицом спокойным, пока ткань липнет к мокрым изгибам тела, поднимаясь чуть ли не до запредельного для мужского взгляда уровня. Хоби же готов за вордовский документ сесть с одной единственной мыслью: иметь такие ноги должно быть запрещено на законодательном уровне.       Возможно Санхи чуть-чуть в его вкусе.       — Сколько ты платишь за аренду? — интересуется «не в его вкусе», пока Чон пытается отбиться от мысли, что ноги её хорошо бы смотрелись… — Хосок? — кхм, в танце.       — Прости, что?       Вздохнув, девушка повторила:              — Говорю, «сколько ты платишь за аренду»?       — К чему интересуешь? — спросил хореограф, одновременно с тем, как усилил с помощью пульта работу кондиционера.       — Думаю съехать от родителей, вот прицениваюсь.       — Чуть больше двух кровно выстраданных лимонов, но так она стоит три с половиной, — заметив, как Сахни поперхнулась слюной, Хосок рассмеялся, решив всё же объяснить, за какие такие заслуги эта квартира столько стоит: — Мёндон, 60 квадратов, просторная гостиная с видами на Сеул…       — И красная ванная, — пропустила смешок Кан, вернувшись в ванную с запредельно большим зеркалом над раковиной. — А вы, мистер мажор…       — Я просто люблю комфорт.       — И BMW.       — И BMW, — без стыда подтверждает, запихнув в рот кусок заветревшегося хлеба.       — Не сочти за грубость, но что значит «так она стоит три с половиной»?       — Квартира принадлежит отцу моего ученика, вот мне и сделали скидку в честь сотрудничества, — не стесняясь, объясняет, пока девушка лохматит мокрые волосы, а он в проеме наблюдает за её занятием с глупой улыбкой на лице. — Хочешь жить красиво и с комфортом, умей находить общий язык со всеми, — звучит настолько двусмысленно, что Санхи пошло улыбнулась. — Фу, Хи, мой арендодатель — мужчина.       У Сан сердце окончательно проваливается, шипя от желудочного сока, из-за того, как он произносит её имя. То самое имя, что она зареклась никогда не слышать, то самое имя, что в голове болью отпечаталось, то самое имя, что она ненавидела. Надежда… В этом мире нет места надежде, и плевать, что его так называют.       Кан Санхи просто не подходит её имя, она не способна никому подарить веру во что-то лучшее… И на солнце она на самом деле тоже не похожа.       Девушка губы в тонкую полосу растягивает, мрачнея, хочет попросить его не называть её так, но эта просьба забивается в черепной коробке вместе с стянутой с плеча и протянутой черной вещицей.       — Можешь надеть, она как раз будет тебе чуть выше колена и… — затормозил, как последний школьник, от её опустевшего взгляда между бровей. — Прости, — от нахлынувшего удивления Кан смешно сморщила лоб. — Забыл, что ты не любишь, когда тебя зовут так.       Забирая рубашку, Санхи с минуту рассматривает предмет мужского гардероба, мысленно примериваясь, пока Хосок не спешит избавлять её от своей компании. Смотрит, темной радужкой пронизывая, но стоит Кан пересечься с ним взглядом, как под мужской кадык что-то несомненно острое вошло, похожее на то, что глубоко внутри этой далеко не солнечной девушки.       — Хочешь посмотреть или всё-таки выйдешь? — веселая надменность голоса вновь всё переворачивает с ног на голову, настолько, что Хоуп, находясь в своей квартире, ощущает себя на американских горках.       — Боюсь, после придется собирать себя по кусочкам.       И снова эти глаза, что смотрят друг в друга, но совершенно не знают, что им делать.       Опасно.       Опасно не близостью. Опасно просто потому, что не должно быть так. Не должна она без спасательного круга тонуть в его глазах цвета самого черного, не должен он так улыбаться, зная, что она выше, чем он может себе позволить забраться.       Фен включает, направляя в лицо, отчего тот щурится, как кот, наконец, выходя из душной комнаты. Волосы нехотя поддаются прохладному воздуху, а Сан всё же догрызает нижнюю губу до крови, настойчиво пытаясь найти хоть одно оправдание своей реакции на него.       Оправданий — ноль, проблем — дохулион.       Застегнув рубашку до последней пуговки, девушка в последний раз глянула в зеркало, подведя губы карандашом, что откопала в своей впитавшей дурной запах клуба сумке. Колготки мерзко липнут к мокрой коже, стесняя движения, но она всё равно уверенно выходит из запотевшей ванной комнаты.       — Мне кажется, чего-то не хватает, — недовольно мычит девушка, опустив всё что было до этого.       — Мне тоже.       Оглядев комнату, Чон снял цепочку с валяющихся неподалёку джинс, обернув вокруг её талии на манеру ремня, отчего в лёгких блондинки расцвел его аромат с близостью мягких волос к коже.       — Так лучше, — проговорил Хо, осторожно поправив длину рубашки, — только у тебя зацепка на колготках.       Пальцем указывает на место предательства капрона, а Санхи недовольно стонет в потолок, не замечая, как хореограф старательно скрывает улыбку от того, как ей на самом деле идет аромат мяты и лайма.       Времени совершенно не остается, потому девушка смело рвет ткань до неприлично огромных дырок с едва уловимой улыбкой на лице. Треск капрона вызывает какие-то, известные лишь Чону, образы, принудившие кадык невольно дернуться.       — Не можешь исправить — сделай так, как будто всё так и должно быть, — поясняет блондинка, по привычке качнув головой, дабы откинуть волосы назад, когда он слишком пристально осматривает огромную дырку, раскрывающую синяк.       — А ты забавная, — ничуть не лукаво отмечает Чон, опершись плечом на стену и перекрестив ноги, пока девушка крутится перед зеркалом в прихожей.       — А тебе идёт быть таким… домашним.              Хоупу всегда казалось, что его невозможно вогнать в краску, но её мелодичный голос и абсолютно невинный взгляд на углах челюсти жжет щеки румянцем. Он много комплиментов в свою сторону слышал, но таких — никогда. Санхи говорила так, словно эти слова — не обычный комплимент, а сладкая нуга, обволакивающая искушенный лестью слух хореографа.       — Серьезно? — со смешком интересуется девушка, прикрывая губы кулаком, дабы не сорваться на откровенный хохот. — Ты смутился?       — Мне просто жарко, — недовольно бубнит сонбэ, ведя плечами так, что у него в горле застревает неловкость, с пониманием того, что она прекрасно знает, как хорош его кондиционер в охлаждении помещения.

***

      Новенький деревянный стол жалобно скрипит, сдвигами оставляя после себя заметные студенческому глазу царапины на вымытом полу, но Чимин, зарываясь рукой в длинные волосы, лишь выдыхает забившийся в груди стон куда-то на ухо обладательницы столь густой шевелюры.       Жара на улице ощущается в помещении под тридцать градусов, потому, запрокидывая голову, молодой человек сбивчиво дышит, глотая кислород урывками, а быть может, дело в немного грубых, но тягучих движениях его собственных бедер.       Мягко ведет пальцами свободной руки по выпирающим позвонкам, почти пересчитывая, как купюры в любимом ресторане в центре Каннама, а женщина, уловив столь невесомое движение, выгибается в пояснице, позволяя тому лицезреть такое зрелище, что в стенах аудитории попросту не принято.       Глубокий толчок вырывает из женской груди протяжный стон, что она судорожно ловит ладошкой, тем самым выделяя рисунок лопаток на спине. Чимину хочется усмехнуться ей в волосы, накрутить их на пальцы и выбивать стон за стоном, только вот он не был настолько безумен, насколько ему приписывали.       Чимин любил порок и не был настроен утратить его из-за банального желания насладиться её падением.       Прикрывая губы в немом стоне, женщина сжимает веки до ярких вспышек звездочек, вызывая в Паке такую привычную едкую усмешку, красующуюся на его лице чуть чаще, чем прибавка цифр на счете. Опираясь ладонью на стол, он наращивает темп, отчего женщина судорожно впивается в поверхность, стараясь противостоять пытке, но он, разгадав её попытку к бегству, просовывает пальцы в горячий рот, нажимая на поясницу.       — Я сейчас… — сбитым тоном мямлит женщина, впиваясь пальцами в нотные листы, которые, смятые, рискуют стать откровенным доказательством их её греха.       — Кончай, — выдыхает он ей на ухо, попутно сам закрывая её рот и так же ловко ныряя рукой под стройный живот, отчего женщина жалобно стонет. Они кончают одновременно.       Он — в неё, она — под ним, дрожа от нахлынувшего безумного оргазма, что в помутневшем разуме кричит сиреной её очередного падения проигрыша. Обмякшая, она сползает по столу так, что, если бы не блондин, подхвативший под локоть, точно бы шлёпнулась на пол, разбив покрасневшие колени.       Она еле стоит на ногах, а он, стирая любые присущие раньше эмоции, расслабленно присаживается на край стола, рассматривая неизменные портреты великих классиков музыки. Казалось, лица их оставались всё такими же неизменными, но в глазах читался упрёк. Не к нему. К ней.       Нет смысла упрекать в распущенности того, кто давно от морали отречён.       Лежавшая поблизости пачка Parliament’a ложится в ладонь как влитая, но стоит ему поднести зажигалку с характерным щелчком к кончику сигареты, как женщина, развернувшись на каблуках, сокращает дистанцию и цепко хватает его за щёки с откровенно недовольным взглядом между бровей.       — Не кури здесь, — не столько требовательно, сколько моляще вымолвила брюнетка, смахнув запутавшуюся подвившуюся прядь с лица. — И не строй такую грустную моську из-за этого.       — Ну, сансэнним Квон, — намеренно выделяет он её род деятельности интонацией, так же намеренно вызывая табун отвратительных мурашек по её бёдрам.       Чимин почти всегда так себя вёл, а она — от его запаха и тембра голоса таяла. Их отношения сложно назвать нормальными: он намеренно заставлял её ощущать свой взгляд на семинарах, она же намеренно сохраняла выдержанность по отношению к своему студенту, зная, что позже найдёт себя зажатой им на крыше.       Лицо её никак не меняется, оставаясь всё такой же принципиальной — хотя лишь в вопросе курения в аудитории, — а он, дёрнув её за запястье, зарывается носом в волосы, прощупывая спину через шёлковую рубашку.       — Гаын-ши~, ты ведь знаешь, я всегда осторожен, — подобно мартовскому коту с кошкой играет он, а она, будучи старше его на двенадцать лет, подаётся, но лишь на жалкие доли секунды выпущенного стона.       Только вот «осторожностью» стекающую по внутренней стороне бёдер сперму и разорванные в клочья колготки не назовёшь.       — Хватит, Чимин, это запрещено, — сквозь очередной «ох» изрекает женщина, когда он вновь использует свой язык по прямому назначению — доводить её до ментального каления одними только мягкими движениями.       Она закидывает руки ему на плечи, а он, приняв это как её неминуемое поражение, одним быстрым движением усаживает её на стол, вновь оказываясь в плену её бёдер и цветочного запаха.       — Что именно?       Каждый миллиметр её сатиновой кожи он изучает, пока она с полуоткрытыми веками старается успокоить дыхание, которое от игривых пальцев там, где ни один студент не должен быть, сбивается, переходя в тягучие полустоны.       От неожиданности Гаын вцепляется пальцами в его оголённые плечи, пытаясь свести ноги, но молодой человек не позволяет этого сделать — одним требовательным движением ладони на коленке. Она запрокидывает голову, позволяя ему ещё раз насладиться изгибом ключицы, что от трения о стол приобрела такой откровенно алый оттенок.       — Ну же, я же задал вопрос…       Чимин никогда не позволял себе так играть с женщинами, но она была так прекрасна в своих муках, что он не мог сдержаться.       Чёртова Квон Гаын, ангел Сеульского национального, стонет под ним каждый раз, стоит только любопытным глазам закрыться, а ушам — отключиться.       — Всё, — придя в себя, женщина ментально очерчивает линию, толкая его в плечо, из-за чего Паку приходится сделать шаг назад. — Прекрати, — каблук больно упирается в кожу бедра, а она, не сводя ноги, смотрит на него высокомерно — далеко не в первый и, увы, не в последний раз. — У меня семинар через десять минут.       Просканировав женщину взглядом, Чимин лишь вскидывает руки в знак осознанной капитуляции.       Оглядывая аудиторию, Пак ехидно хмыкает, поднимая с пола свою белоснежную футболку и — так кстати для его игривого настроения — воруя пиджак преподавателя с крышки фортепиано. Он поднимает его над головой, но она, вместо ожидаемой попытки дотянуться, обезоруживает его мягким поцелуем в губы.       Смакуя её вкус, он облизывает губы, глядя исподлобья. Очередная колкость уже готовится резануть по живому, но тухнет в глотке — в её до безумия притягательных, древесных глазах.       Невинных, но таких раскрепощённых, что хочется выть от удовольствия. Ведь такой её видел лишь он.       — Поставь стол на место.       Вот так, полушёпотом, она была способна усмирить всю его едкую натуру.       У Чимина никогда не было определённого типажа, но он всегда испытывал какую-то садистскую ментальную любовь к порочным и запрещённым связям. Не так уж интересен секс с молоденькими студентками, которые буквально вешались на него каждый день, как с подающей надежды молодой преподавательницей фортепиано, не обременённой черствыми взглядами.       Квон Гаын отличалась от других своим искренним, добродушным отношением к каждому студенту — независимо от уровня их достатка. А сама при этом была человеком далеко не из низшего слоя общества. Кто стоял за её часами от Bvlgari и духами от Frederic Malle, не знал никто, даже чрезмерно любимый студент, но не то чтобы его это волновало.       Собирая влажные от пота волосы в высокий конский хвост, женщина невольно скользит взглядом по мужской спине, застывшей у двери. Она не помнила точно, когда началась их опасная игра в любовников, но прекрасно помнила каждую выпирающую вену на его члене и мелодичный голос, когда тот кончал, сжимая её в объятиях.       Они не любили друг друга, не позволяя посторонним узнать себя, но почему-то, будучи оголёнными физически, не боялись оказаться пойманными в ловушку собственных взглядов на жизнь.       Чимин никогда не рассматривал женщин старше себя больше чем на пять лет, Гаын же никогда не желала секса без чувств — особенно с таким человеком, как Пак Чимин. Казалось, каждая пылинка в Сеульском национальном знала изгибы оголённого тела Пак Чимина и знала, сколько девушек полегло от его чар.       — Осмелюсь признаться: сегодняшние дополнительные были особенно запоминающимися в своих разрушениях, — торжественно подмечает молодой человек, поправляя несуществующий галстук ради пущей драматичности. — На этот раз я заслужил зачёт вне очереди?       Бровями играет, только вот у преподавательницы от его заезженной шутки заметно убавилось желания продолжать эту глупую игру, противоречащую всем нормам её собственной морали.       — Продолжишь в том же духе — и твои восемьдесят девять баллов по предварительному зачёту превратятся в сорок, — как бы между делом сообщает сансенним, застёгивая нижние пуговицы блузы.       — Вы так жестоки, Гаын-ши.       — Для вас, студент Пак, я сансенним Квон, — притворно строго напоминает брюнетка. — Так что впредь…       А вместо ответа — привычный хлопок двери и её печальная улыбка в стенах собственного храма, который она самолично опорочила.       — Что я творю?.. — стыд упорно бьётся о задворки разума, мигая отпустившим экстазом и осознанием собственной порочности.       Но, как известно, порок куда притягательнее праведности.       Разминая поясницу кулаком, Пак ковыляет по направлению к лестнице с удивительно пустой головой, но не успевает сгруппироваться, как в него врезается человек, совершенно не обращающий внимания и рвущийся куда-то дальше по коридору, словно там, в конце пути, его ждёт горшочек с золотом — только вряд ли тот был ему нужен.       Чимину хочется вскипеть, напомнить место этой, охуевшей в его мыслях, комете, нарушившей его равновесие и намеченный путь. Но, узнав спину друга с «бизнес и экономики», он лишь размазывает недовольство по внутренностям, цокнув языком.       — У тебя там что, котёл стынет?! — беззлобно кидает Чимин ему вдогонку, прислонив раскрытую ладонь к уголку губ, но тот, как обычно, ничего не отвечает. — Ладно, понял, потом поговорим.       Для Тэхёна обыденно не обращать ни на кого внимания, поэтому Пак и не удивлён его исчезнувшему за поворотом силуэту. Как всегда, в плену своих мыслей — таких, что даже богу хаоса неизвестны. Поправив выбившиеся из укладки волосы, Чимин двумя пальцами обхватывает фильтр спрятанной за ухом сигареты с одним чётким планом: дотащить своё и без того расслабленное тело до крыши, а после, быть может, черкануть сообщение собственному личному хаосу.       Но только после того, как ментоловый дым в очередной раз обожжёт лёгкие.       Разблокировав железную дверь с помощью взлом-карты от Гука — после происшествия двухлетней давности студентам было запрещено посещать крышу — Чимин вожделеет момент скорого курения, но, ослеплённый ярким светом, замирает, позволяя глазам привыкнуть и в расплывчатых очертаниях рассмотреть худощаво-подтянутую фигуру.       Какая встреча.       Улыбаясь своим мыслям, он выхаживает с такой прямой спиной, что позвонки скрипят от идеальности. Стерев локтями тонкий слой пыли с перил, Чимин зажимает сигарету в зубах, совершенно не заботясь об оставленной в аудитории зажигалке.       Не отрываясь от рассматривания неизменного за три года пейзажа, Хосок протягивает зажигалку, и без того прекрасно узнавая запах чрезмерно сладкого для мужчины одеколона. Недовольства не утаивает, когда тот не сразу принимает «руку помощи», а будто проверяет на прочность, смиряя предложенный предмет взглядом.       — Даже не спросишь, как я здесь оказался? — невзначай интересуется Пак, пока брюнет от едкого дыма зажатой в зубах сигареты щурится.       — Мне всё равно, — фыркает тот, наконец обращая внимание на человека, что с оскалом на губах выдыхает дым.       Чон Хосок и Пак Чимин — полная противоположность друг друга с элементами общего: чарующего, но до невозможного неправильного.       Если Хосок преподавал хип-хоп и современные танцы, Чимин был лучшим в бальных и традиционных. Если Чимин носил только выдержанные пастельные тона, то Хосок переливался подобно радуге. Пак был единственным наследником крупной развлекательной компании, Чон же отказался от фамилии отца, сделав выбор в пользу свободы.       Оба источали свет, способный привлечь внимание самых искушённых, только время суток у них было полярным. Если Хосок был солнцем, не любящим жару, Чимин был луной, ненавидящей холод.       — Занятное видео, не правда ли? — резко хмыкает Пак, протягивая хореографу телефон.       Хосок с секунду на предложенный к просмотру предмет внимания не обращает, но, услышав знакомый стон, поддаётся машинальному интересу. Острым взглядом по золотистой раме пробегается, подавляя в себе желание исказить губы в едком оскале.       Он знал, что Пак в грязных средствах достижения своей цели не брезгует, поэтому, увидев своё старое хоум-видео, совершенно не удивился. В глаза смотрит — только там вместо холода яркие искры самодовольства.       На видео лица девушки не видно, да и его тоже, только вот людям не нужны лица, когда девушка лишь в цвете кожи и длине волос похожа на Джио.       — Интересно, что будет с и без того дерьмовым имиджем О Джио, разлетись это видео по университету? — мечтательно интересуется блондин, разрывая зрительный контакт и блокируя телефон.       Хосоку хочется рассмеяться, но он сдерживает это желание, опустив голову, отчего длинная челка падает на глаза. Сегодня у него не было времени укладывать волосы, потому они растрёпанные, торчат во все стороны, подчиняясь редким порывам ветра.       — Поражаюсь твоей предсказуемостью, — фыркает Чон. — Во-первых, у неё грудь на размер меньше, во-вторых, талия тоньше, в-третьих, тут не видно лица, в-четвёртых, я всё ещё в хороших отношениях с этой девушкой — она как раз учится на четвёртом курсе филологического, — так что не стоило взламывать её айклауд, — в перерывах своей неторопливой речи он пальцем скидывает пепел вниз, не заботясь об откровенной издёвке в голосе. — Если хочешь навредить Джио или мне — найди что-нибудь поинтереснее, чем это, — фыркает он, разворачиваясь к нему корпусом.       — Черт возьми, — высокомерно выдыхает мужчина, — Что в ней такого, что вы все, как курочки-наседки, с ней носитесь?       Ему действительно не понять, что такого есть в О Джио, что заставляет мужчин обращать на неё внимание и незаметно для самих себя сходить с ума. Поначалу Чимину и правда было весело наблюдать за всей этой ситуацией, только вот Тэхён всё отчётливее ощущался не тем, кем он был изначально.       — Все?       Чимин молчит, пальцем собирает пыль с перил, выжидая следующей реплики из уст брюнета, тем самым позволяя ему самому додуматься до значения его слов.       — А почему тебя хотят первокурсницы? — вмиг очерствев, интересуется Чон, на самом деле не желая знать ответ на этот вопрос. — Красивая мордашка, да и только…       — Помнится, вы друзьями считаетесь…       — Друзьями? — резко заносчиво переспрашивает собеседник, растянув губы в улыбке. — Это понятие крайне относительное, тебе ли не знать…       В Чон Хосоке действительно было что-то пугающее. Он мог улыбаться — только в глазах черти. Не то чтобы ножи точили: они котёл специально для тебя грели с зубастой улыбкой от уха до уха. У Пака ощущение, что и ветер выть перестал, закованный в глазах напротив ржавыми цепями.       Все мы из одного теста, и неважно, какого качества мука.       — Лжец из тебя никудышный, — со смешком подмечает Пак, отворачиваясь от чудесных видов залитого солнцем Сеула, давно сидящего у него в печёнках.       — Как из тебя взлом…       Входная дверь скрипит под тяжестью металла, только вот Хосок, утомлённый вынужденной компанией, глотает свои слова с усталым рычанием на выдохе. Кого ещё принесла нелёгкая? Он силился кинуть через плечо косой взгляд, но, замечая, как напрягаются плечи Чимина, отсекает эту идею.       — Призидент…       Как гром среди ясного неба — рухнули его надежды на одиночество.              — Пак Чимин, Чон Хосок, — всё такой же высокомерный тон, всё такие же расправленные плечи и прищур глаз в чёрных волосах.       Хоби хочется вытравить весь кислород, омрачённый его присутствием, но он только разворачивается, убеждаясь в личности, решившей посетить их запретную обитель.       Ким Сокджин собственной персоной.              На нём, как всегда, шелковая блузка, волосы идеально уложены, и костюм будто под него шили. Хотя почему «будто» — так и есть. Ким Сокджин — дефиниция слова «идеально». Он не подчинялся никому и мог себе позволить смотреть на Пак Чимина свысока, ведь являлся президентом студсовета, не связанным выдуманными правилами всадников.       Он редко появлялся в университете, работая пластическим хирургом в клинике отца, поэтому имел возможность посещать лишь экзамены и зачёты. Единственный человек, не боящийся президента, был Ким Тэхён, потому их пересечение можно было смело называть холодной войной.       — Какая тяжёлая атмосфера, — мечтательно подмечает Джин голосом таким, словно его только что позвали читать некролог его кровного врага. — Не создавайте мне проблемы, парни, — поистине любимая фраза президента. — И, Чон Хосок, ещё раз проигнорируешь обязательства — начнёшь ночевать в зеркальном зале, а не в клубах.       Вероятно, у Пак Чимина с Хосоком куда больше общего, и если первый получал нагоняи от своего отца, то Хосок — от своего единокровного старшего брата.       Фыркнув, Хоби потушил сигарету о перила, скинув окурок в пустую пачку.       — Я тебя услышал, Джин.

***

             За годы жизни Тэхёна не раз настигала мигрень, но в последнее время она была особенно навязчивая, вымораживающая и как нельзя отвратительная. Непохожая на внеочередное похмелье или чувство отмирания нервных клеток из-за игры с давлением в американские горки, а именно — замешивание алкоголя с небезызвестными веществами.       Это была ядовитая боль от избытка явно не тех мыслей.       Тэхён все выходные провел с Джу в Тэгу, сняв какой-то откровенно хуевый для их достатка отель, но даже это не помогло избавиться от навязчивых размышлений о той, чьё имя он пообещал себе никогда не произносить. Она точно издевалась. Причем издевалась профессионально, так как ни одна девушка на его памяти не умела.       Сначала молодой человек думал, что попросту перегрелся на солнце и беспокоиться не о чем, только вот стоило Джу отвлечь его от той фотографии, как всё встало на свои места — на двадцать втором году жизни Ким Тэхён сошёл с ума.       Для него не ново получать подобные снимки от прекрасных представительниц противоположного пола, только никто ранее не добавлял подпись: «Разрешаю подрочить». А не будь у Тэхёна богатой фантазии, он бы не смог представить, с какой самодовольной ухмылкой она это писала. Джио, быть может, и разрешает, но он точно не собирается этого делать ни при каких обстоятельствах. Он скорее ритуально вздернется в кабинете отца, чем обхватит член с мысленным образом этой девчонки.       Просто потому что дрочить на О Джио находится за пределами его чертового понимания самого себя.       Прогуливаясь между стеллажей наполненных разнообразной профессиональной литературой, он чуть ли не роняет опасно оставленную на крае книгу, но вовремя успевает поймать, вернув, туда где она должна быть. Тэхён до конца не понимает, зачем сорвался в библиотеку, но, услышав переговоры первокурсниц в кафетерии, не смог подавить импульс очутиться здесь, дабы самому убедиться в правдивости.       Зачем? На этот вопрос он не был способен ответить.       Заприметив стол в удалении от лишних глаз и лучей солнца, Тэхён оперся плечом на шкаф, скрестив руки на груди. И хоть в окружении стопок книг её спящая фигура едва различима, его глаза всегда находят макушку ненавистной девчонки. Тэ облизывает губы, предвкушая момент, когда пнет стул, а та в ужасе вскрикнет, одарив его секундным замешательством, только её туго сведённые к переносице брови заставляют отложить эту идею на неопределённое время.       Девушка дышит через раз, губы поджимает, а Тэхён, замирая над ней, всматривается в напряжённое лицо с едва читаемой ухмылкой. У Джио россыпь родинок — всё такая же неизменно зачаровывающая, лёгкий румянец на нежно-оливковой коже, забавно смятой от твёрдой поверхности, и волосы, небрежно разбросанные по плечам, только у Кима от этой картины всё внутри словно тлеет от неопределимого желания прикоснуться.       Прикоснуться так, чтобы никогда больше этот запах не чувствовать, прикоснуться так, чтобы никогда не слышать её отравляющий голос, прикоснуться так, чтобы она наконец поняла, где её законное место…       Действительно красива, если рот не открывает.       И от этих мыслей не легче — паршивее в разы. Не об этом он думать должен, не тянуться пальцами к тёмной пряди волос на глаза спавшей, не смотреть на неё так, словно это то единственное прекрасное…       Ощущение теплоты женской кожи на подушечках пальцев пускает разряд тока, отчего он машинально отдергивает руку.       Что за…?       Он ненавидит всё в ней, но её беззащитность так приятна глазу, что слюна во рту приобретает ежевичный оттенок — тот самый, что запросто может подарить ему ощущение полёта без парашюта. А ему бы разбиться об землю, а не, осторожно выдвинув соседний стул, присесть, подперев рукой подбородок.       Тэхён никогда не воспринимал её как девушку — ни тогда, когда в волосах при первой встрече запутался, ни тогда, когда поиграться хотел, притворяясь хорошим мальчиком. Для него она была всего лишь пешкой, безмолвной, пустой… только у пешек нет языков и таких глаз. Тэхён ввяз в её радужках, как в торфяных болотах, хоть всю жизнь предпочитал избегать глаз, зная, что стоит ему в них заглянуть, как жить становилось в разы скучнее.       Глаза — зеркало души, но лишь те, кто не имеет души, способны их прочитать.       С Джио не было скучно — с ней было до дрожи чувственно. Только чувственность эта — ощутимая во всём неприязнь. С той силой, с какой он хотел её придушить, он хотел узнать, насколько же её хватит. Когда она сдастся, сломавшись? Когда посмотрит так, как он желает?       Но в глубине своей давно гниющей души Ким Тэхён надеялся, что этот момент никогда не наступит.       Ведь проиграй она, и его жизнь вновь наполнится скукой — той самой, от которой воротит не по-детски последние два года. Джио — всего лишь средство для его развлечения, и плевать, что с его нервами станет, плевать, что под конец игры станет с ней.       Её телефон вибрацией привлекает внимание к циферблату, где время стремится к шести, а именно к закрытию библиотеки, но всё, что его интересует сейчас, — это чертов кружочек с довольной рожей Чон Хосока с блядским сердечком.       Бесит.       Даже спящая она умудрялась вывести его из себя. Ким уголок губы кривит, осознавая, что Чон относился к тому самому типу людей, что не боялись посмотреть ему в глаза. Хуже: Хосок был одним из тех, кто без страха мог перейти ему дорогу, забив на разницу в положении, и если раньше его это не сильно это заботило, то теперь играло на нервах.       Телефон кончиками пальцев подцепляет, но, обнаруживая вполне логичное в современных реалиях наличие пароля, переворачивает задней стороной. Почти смешок пропускает, рассматривая разнообразные черно-белые стикеры под чехлом: небрежно нарисованы звездочки, загогулины, водовороты, стикеры котиков в наушниках и забавных широких штанах. Прищурившись, Тэхён находит маленький пистолет и едва видный черепок, но куда интереснее для него оказывается просвет уголка цветной полароидной фотографии.       Сонное мычание Джио чуть ли не доводит сердцебиение Кима до недопустимо высокого уровня, из-за чего он нелепо рассыпает стикеры по столу и полу. Не желая пока тратить время на зачистку места преступления, Тэхён рассматривает фотографию, где пятерка довольных людей забавно позирует, снимая снизу вверх.       Кажется, он впервые увидел её такую счастливую и ослепительную, улыбку прикрытую копной волос, и всё бы ничего, если бы не эта чёртова рука Чон Хосока на оголённом плече…       Бесит вдвойне.       Бесит настолько, что желание разбудить и насильно растянуть чертовы пухлые губы в этой чертовой улыбке почти вырывается наружу с тяжёлым вздохом.       Тэхён всё же терпелив, и он не пожалеет ни минуты времени лишь для того, чтобы узреть её глаза, наполненные отчаянием, у себя в ногах.       А пока стоит собрать рассыпавшиеся стикеры…

***

      Гул дороги ранит ушную раковину, сворачивая мозг в спираль, эхом вызывая табун мурашек по глотке, изрекающей задорный смех сквозь сигналы пролетающих мимо машин на запредельной скорости. Мышцы тяжелой ношей гнут тело к низу и тянут туда, где жизни нет и быть не может.       Где я?       Колени гудят от встречи с асфальтом, но паническое желание бежать вынуждает ползти, отбиваясь от оков острых цепей, сковавших плечи. Мысли поглощает хаос, что, выстраиваясь в ровный ряд, режут сознания на тонкие куски нежелания обладать телесным.       Больно.       Глотку наполняет кровь, не позволяющая вскрикнуть. Ногти ломаются об шершавый асфальт импульсами, оставаясь в голове неоновой вывеской «беги». Сознание оглушает скрип тормозов, только этого недостаточно, чтобы вытравить когтистый страх, зависший клинком где-то глубже, чем можно представить.       Хватит…       Хлопок.       Вскакивая, Джио больно бьется коленкой об стол, жалобно скулит и потирает ушибленное место. Очередной кошмар оставил испарину на коже и ощущение разодранной ладони. Смотря на покрасневшие полумесяцы на руках, Джио часто моргает, на выдохе откидывая голову.       За окном начинает смеркать, а валяющаяся на полу у стеллажей книга по истории искусств будит пару сопутствующих вопросов, которые О всё же предпочитает игнорировать, а не анализировать в помутневшем сознании.       Джио не помнит, как заснула, и половину того, что происходило сегодня днем. Не раз вырубаясь, девушка воспринимала сон за реальность, а реальность — за сон. Поэтому, решив отогнать хаотичные размышления, она расправляет затекшую спину и тянется к телефону, где в паутине разбитого стекла висит сообщение: 18:30 yourhobihobi: Жду тебя у ворот. Ожидание платное.       Цокнув, но не ответив, О быстро скинула свои вещи в сумку, собрав разбросанные книги, чтобы, как прилежная студентка, вернуть их на законные места. Задвинув стул ногой, девушка невольно удивлённо подняла бровь, заметив неестественное положение ближайшего к ней стула. Джио, быть может, и плохо осознавала реальность, но соседний стул точно не трогала и лунатизмом не страдала.       Почувствовав в воздухе едва уловимый запах грейпфрута, она прикусила кончик языка, отбрасывая от себя безумные мысли с задвинутым бедром предмете интерьера.       Почудиться же такое…       Дорога до парковки сопровождалась совершенно пустой головой и парой недоверчивых взглядов старших, ведь алый след на щеке от стола и лохматые волосы вызывали ряд неуместных вопросов. В попытке улизнуть от преподавателя по фортепиано Джио ускорилась, но с характерным глухим звуком ударилась лбом об стеклянную дверь и сползла на колени.       — Ауч, — простонала девушка сквозь боль, присев на корточки и прижав ладонь к ушибленному месту.       Ничего нового.       Джио прекрасно координировала своё тело в танце, но в жизни была ужасно неуклюжей: не раз врезалась в проёмы или раздвижные двери, которые наотрез отказывались её «видеть». Поэтому синяки на её коже чаще всего появлялись по причине собственной невнимательности.       Найти Хоби на опустевшей парковке не составило никакого труда — а может, его ржач над произошедшей ситуацией был слишком громким. Поэтому, сорвавшись на бег, девушка почти влетела в него коленом, но он вовремя увернулся, чертыхнувшись себе под нос.       — Джио!       — Предатель! — перебивает девушка, сгребая его под бок, чтобы растрепать и без того лохматые волосы. — Как ты мог бросить меня одну с похмельем в универе? Да ещё и в понедельник? — причитает она, пока Чон, высвободившись из захвата, поправляет задравшуюся футболку.       — Ты прекрасно знаешь, что у меня не всегда есть пары по понедельникам. Неужели ты хочешь, чтобы я приезжал в этот филиал ада лишь для того, чтобы лицезреть твою недовольную, похмельную мордашку? — опершись бедром о крыло своего автомобиля, интересуется Хоуп, протягивая пачку сигарет. — Как день?       — Не спрашивай, — просит девушка с зажатой в зубах сигаретой, устало потерев переносицу. — Но можешь меня похвалить: я провела с Пак Чимином три минуты и не придушила его проводом от колонки.       — Только три? — вопросительно вскидывает бровь Чон, но всё же гладит девушку по голове в знак похвалы, отчего она, как кошка, прикрывает глаза. — Оставшееся время ты закапывала его живьём?       — Нет, — раздражённо хмыкает она, театрально вильнув головой. — Он сказал, что «не намерен находиться со мной в одном помещении больше пяти минут и что я к среде должна скинуть ему практику». — упустив остатки душевного спокойствия, О бросила недокуренную сигарету и злобно топнула ногой. — Я. Должна. Блять. Ему, — выделив каждое слово не только интонацией, но и гневом, О замолкла.       Обернувшись, девушка сложила руки в жесте мольбы:       — Хосок-ши, можно я его убью?       Пропустив смешок, Чон потушил сигарету об уже давно пустую пачку и спрятал её в карман камуфляжных широких шорт.       — Нет. Я помогу спрятать любой труп, но не этот — его по золотому следу найдут, а я не дурак так подставляться, — отказывается молодой человек, качая головой.       — А если расчленим, а останки сожжём в кислоте? — не унимается О, на что тот лишь сдерживает порыв засмеяться и разворачивает её за плечи.       — Не-е-ет, — пропевает он, в поклоне открывая дверь своей BMW M850i и убирая руку за пояс. — Запрыгивай.       Одарив его недовольным прищуром, Джио забирается на пассажирское сиденье, бросает сумку на заднее, но тут же забавно морщит нос, пытаясь принюхаться.              — Что-то не так? — поинтересовался Хоуп, сев за руль, но совершенно не желая знать причину «собачьей» заинтересованности.       — Знакомый запах карамели… чрезмерно знакомый, Хо.       И смотрит так откровенно, подозревающий, что хочется голову в плечи спрятать, лишь бы не оказаться на линии этих расчленяющих на атомы глаз.       — С твоим бы нюхом наркотики по клубам искать… — вздыхает хореограф, не до конца понимая, на какой стороне девушка была бы выигрышнее, но, не заметив улыбки на её лице, цокает. — Не знаю, что ты там себе напридумывала, но я всего лишь подбросил её до…       Резкий смешок Джио ломает всю монотонность повествования.       — Говорила же, злоупотребление алкоголя пагубно влияет на мужское…       — Заткнись, — влет раскусив намёк, парирует он с уловимым раздражением в голосе. — Пока я не высадил тебя где-нибудь в промышленном районе Инчхона.       — Не по пути же… — стебется О, из-за чего Хоуп закатывает глаза с чётким планом свернуть куда-нибудь так, чтобы Инчхон стал по пути.       Допытывать друга совсем не хочется, поэтому Джио, откинув голову на подголовник, косо мазнула по профилю его лица. Хосок не выглядит напряжённым или смущённым — наоборот, он был вполне обычным и куда более «мятым», что даёт понять: между ними действительно ничего не было.       А если бы было?..       — Что? — не выдержав долгого взгляда, интересуется Чон.       — Ничего.       Джио не знает. Действительно не знает, как бы отреагировала, узнай она, что Хоуп пополнил свой список её близкой подругой. Он был отличным другом, способным поддержать даже в момент собственного убийственного похмелья, но как партнёр он был ужасен. Хосок не из тех, кто способен хранить верность или предать свой образ жизни ради другого человека.       Хосок пару раз в баре рассказывал, что у него были длительные отношения, хотя все эти разы Джио напоминала, что «длительные» — это не пару месяцев. И все они заканчивались одинаково: с алым следом на щеке, криками о том, что он «последний ублюдок на этой планете», и летящими с балкона вещами.       Всё же просыпаться в кровати лучших подруг своих девушек — дурная привычка.       Потому-то мысль о том, что может случиться, мертвой птицей трепыхается в разуме. Благо Санхи никогда не была влюбчивой. Тема любви и отношений для неё была настолько нежелательной, что все вопросы она филигранно отбивала со словами: «Меня это не интересует».       Кан Санхи мечтала работать в корейско-японском посольстве переводчиком, а не застрять с печатью в паспорте и выводком крикливых детей. Ей и Гю было достаточно. Правда, Джио знала, что госпожа Ким не разделяла взгляды дочери на жизнь, в отличие от отца, потому скандалы в семье Кан участились.       — Ты поблагодарила Далгун? — резко задаёт вопрос Хоуп, потирая указательным пальцем губы и вторгаясь в размышления подруги.       — Что?              Чон только по-доброму закатывает глаза — не любя, но принимая эту привычку выпадать из реальности.       — Иногда меня пугает то количество девушек, которое к тебе липнет, — ворчит О, заново прокручивая в голове вопрос, пока Хоуп, затормозив на светофоре, включает поворотник. — Колись, какой ритуал провёл по привлечению противоположного пола?       — Какая разница, какой ритуал я провёл, если та единственная, чью любовь я жажду, не отвечает взаимностью уже полгода? — тоскливо отвечает молодой человек, заметно прикусывая щёку изнутри, из-за чего губы кривятся в косой и печальной полуулыбке. — Другом меня считает, а я всё никак ключ от выхода из френдзоны найти не могу.       В салоне автомобиля зависает напряжённая и затянувшаяся тишина, прерываемая лишь постукиванием подворотников.       — Только не обосри сиденье, пока притворную слезу давишь.       — Ты невыносима, — цокает Чон, дуя губы и выворачивая руль в сторону нужного поворота. — В тебе совсем нет сострадания к влюбленному в тебя человеку.       — Чон, ты скорее в женском белье по универу пройдешь, чем влюбишься в меня, — тихо посмеивается девушка, ухмылкой давая понять, что не забыла тот самый спор.       Ещё полгода назад они заключили пари, при котором влюбленность одного значила полный провал, а именно показ Хоби в стиле «Викториа Сикрет» и «искреннее», слезное признание в любви Со Минджу от Джио. Для них воспринять друг друга как партнера настолько невозможно, что проще совершить самое безумное, но разыгрывать влюбленность вошло в их глупую и забавную привычку.       — Тут ты права, врагу не пожелаешь в тебя влюбиться, Джо, — подтверждает Хосок всё той же фразой, что и полгода назад, отчего девушка в ответ закатывает глаза, но, осознав, как он её назвал, недовольно дергает головой.       — Фу, Носок, не зови меня этим отвратным сокращением, заговор на нестояк сделаю! — злобно гаркает, расшнуровав кеды и закинув ноги на сиденье.       Не то чтобы Джио раньше задумывалась о чистоте чужого салона, но, получив от Хоупа смачный пинок по жопе за то, что она изгадила его салон, девушка более не рисковала своей пятой точкой, с мурашками вспоминая тот цветастый синяк на всё своё прекрасное полупопие.       Что-что, а свою машину Хосок обожал до зубной крошки и последних кровно-высраданных бумажек из кошелька.       Единственный раз, когда О не огребла за откровенную халатность к его собственности, это когда въехала в пожарный гидрант, и то из-за того, что девушка рассекла себе бровь об руль, из-за чего на коже уже как пару месяцев красовался маленький шрам. Тогда Хосок минут пять причитал о том, что «шрамы украшают мужчину», бегая из стороны в сторону, пока смеющаяся Джио с наполовину окрашенным в красный лицом, курила, ловя капли воды.       — Джо-Джо, — весело передразнил молодой человек, хлебнув выдохшегося энергетика, из-за чего на лице его изобразилась вселенская печаль. Всё же позавчерашний энергетик стоило выкинуть, а не глотать.       — Приди, нестояк большой и маленький, приди в момент соития греховного, — загробным голосом начала Джио, покачиваясь из стороны в сторону и шевеля пальцами так, словно перед ней не её собственные колени, а чан с зеленоватым варевом, а в полуприкрытый глазах отразились все тяготы темной магии, — от восьмидесятилетнего аджосси уйди, от майского кота убеги, от губ Со Минджу ускачи, а у Чон Хосо…       — Хватит! — прыснул Хоуп сквозь сковавший живот приступ безудержного хохота, но на всякий случай закрыл рот подруги ладонью. Мало ли на что этот язык способен, ещё не хватало в двадцать два заиметь отсутствие эрекции из-за шутливых заклинаний. — Я сейчас уссусь со смеху, из тебя колдунья, как из меня балерина.       Насупившись, девушка с перекрещенными на груди руками отвернулась к окну, показательно вздернув подбородок и прикрыв веки в знак своей «глубочайшей» обиды. Не выдержав и трех секунд напускной обиженности, О украдкой глянула на парня.       Хоуп действительно выглядел эстетично, когда одной рукой сжимал кожу руля, а другой вбивал сообщение в мессенджере, правда, «обиженную» Джио это совершенно не устраивало. Подобно оставленному вниманием коту, она ещё пару раз театрально фыркнула, отвернув голову, но, получив тотальный игнор, намеренно громко цокнула языком.       — Всё. Отписка, развод, спишь на диване, — кинула свою любимую заученную фразу, когда друг не лез с ней с притворными слезливыми извинениями, но Хоби от её слов кончик языка прикусил, глотнув слюны с металической добавкой.       — Пожалей мою спину, — как-то слишком бесцветно парировал, вытянув сигарету из пачки зубами.       — Ты же не куришь в машине, — недоверчиво напомнила О, посмотрев на парня как на самозванца, но тот лишь слабо повел плечами не зная что ответить, — тогда я могу…?       — Нет.       — Тц.       Ещё больше насупившись, Джио всем телом отвернулась от водительского, уперевшись щекой в неудобное сиденье, на что тот тихо хмыкнул, не настроенный разбираться с детскими замашками своей подруги ввиду своей собственной ментальной занятостью.       За окном убаюкивающе сменяются пейзажи, а она, усыпленная запахом машины и стилем вождения Хоби, несдержанно зевает, подперев щеку ладонями. В машине Хосока всегда было неудобно, но почему-то лишь в ней она засыпала по щелчку пальцев. А быть может, дело было не в месте, а в том, кто был рядом.       — Нет… — сквозь сон простонала девушка, сильно впившись пальцами в собственную кожу, отчего Джей-Хоуп вздрогнул, переведя взгляд с дороги на напряженные, подрагивающие плечи. — Хае…       Спертое дыхание оставляет на запотевшем окне облачко пара, а О провалившись в очередной родной и такой холодный кошмар, ежится, обхватывая себя руками, так, словно это поможет телу избавиться от озноба.       Подцепив ладонью куртку, повисшую на подголовнике с обратной стороны, Хоуп спешно накрыл хрупкое тело тканью, пропустив между пальцев темные локоны, и мягко, так, чтобы не разбудить, помассировал кожу головы.       — Тише… — движение пальцев повторяет, не замечая, как рвет зубами кожицу на губах, что металлическим шлейфом остается на кончике языка. — Всё хорошо… Это просто дурной сон.       Казалось, лишь его голос мог вырвать её из власти мертвецки холодных рук на собственной истекающей кровью глотке.

***

      С Тэхёном точно что-то не так.       Потому что по-другому не объяснить, почему вновь увидев О Джио в компании хореографа, его чуть не стошнило от нахлынувшего отвращения. И почему он до сих пор помнит, как сжалась его челюсть в попытке прочитать по губам, о чём они разговаривают, но, к сожалению, этим навыком он всё же обладал только в мыслях.       Выбирая нужный контакт в своей внушительной телефонной книге, Тэхён крепит новый титаново-серый iPhone на торпедо, заводя двигатель. Длинные гудки в течение минуты оглушают салон, оповещая о нежелании человека брать трубку, ведь с телефоном тот чуть ли не мылся, но всё же сменяются тишиной, которую Ким нарушает быстрым вопросом:       — Как можно восстановить взрываемое фото в инсте?       Всё то же отсутствие голоса и характерное шуршание отдалившегося от уха телефона.       — Время семь вечера, когда ты успел в мясо обдолбаться?       — В мясо я только напиваюсь, — на пофиг поправляет Ким, выжимая сто восемьдесят километров в час на приборной панели своей Maserati. — Ну так что?              Чонгук достаточно громко потирает переносицу, включив громкую связь, чтобы отложить телефон на стол и продолжить своё занятие.       — Вообще, все фотографии какое-то время хранятся на облачных серверах, но для этого нужно взломать сервер главной компании Meta, а это, так к слову, нарушение ряда законов, — подобно учителю проговаривает брюнет. — Предугадывая твою просьбу, сразу отвечу: «нет». Если хочешь отправить в тюрьму, попроси Кванджу.       — Ты прекрасно знаешь, что этот придурок только iCloud’ы горазд взламывать, и то подбор пароля — не то чтобы верх навыков, — фыркает Ким, с улыбкой шашкуя по дороге, отчего сигналы потревоженных в потоке машин бьют в перепонку собеседника. — Так и я смогу.       — Ага… И потратишь всю свою жизнь на подбор, — цокает Чон, не оценив обесценивания трудов. — Миллиарды возможных комбинаций, Тэхён.       Поджигая сигарету, Чон делает глоток прохладной воды, всматриваясь в сидящий в печёнках код, и почему-то ожидает новых реплик из уст собеседника, а не как обычно — сбрасывает.       — Гуки… Ну, ради своего лучшего друга…       — С каких пор я нарушаю международные законы ради тебя?       — Ладно, не ради меня, а ради практики, — зная слабости Чона, лукаво улыбается Тэхён, облизывая губы от недостатка влаги. — Сам посуди: взломать сервер многомиллионной зарубежной компании — почти как Пентагон.       — У Пентагона посредственная система безопасности, — как бы невзначай оповещает в ответ, вспоминая свою шалость в девятнадцать, что чуть не повлекла за собой его ограничение свободы сроком на пару пожизненных.              После Чонгук поклялся не заниматься подобным, но так и не смог до конца подавить в себе любовь к подобным азартным и запрещённым деяниям.       — Минут через тридцать буду у тебя, будешь хорошим мальчиком, залью в твой ротик парочку сладких бутылочек Coron’а, а если решишь мою задачу, ни разу не послав к праотцам, покажу такой код, что ты обкончаешься в свои любимые серые домашние штаны.       — Тц, куда мне до ваших лимитированных Селин, — беззлобно фыркает молодой человек, сохраняя изменения в файле и закрывая крышку ноутбука. — Опоздаешь — код будешь показывать не мне, а моей двери. Она у меня немногословная, но ты побеседовать сможешь.       У всех свои слабости, а алогичность действий Чонгука — ничто иное, как своеобразный акт внутреннего хаоса, рвущегося из его истинного нутра.