Погребальный костёр

— Почему ты не хочешь послушать их новую песню? Ты же всегда говорил, что личность автора и его творчество нужно разделять, — с прищуром спрашивает Сынмин. — Не в этот раз, — Минхо, по-привычному нахмурившись, отводит взгляд в сторону. — Ну, как знаешь. Сынмину не нужно смотреть в глаза друга, чтобы понять: что-то здесь не так. Слишком много совпадений. Минхо стал тушеваться при упоминании рок-группы “Funeral pyre” , а особенно их бас-гитариста, Хван Хёнджина, а главное — наотрез отказался послушать даже пару секунд их музыки, несмотря на то, что ребята выступают на каждом университетском мероприятии уже несколько лет, и, кажется, в этих дверях их знают все, от преподавателей до простых уборщиков, а большинство студентов без ума как от песен группы, так и от её участников. Однако Сынмин понимает, что никакой допрос, даже с пристрастием, не поможет ему вытащить из Минхо и слова правды, потому остаётся только следовать за другом по шумному коридору на следующую лекцию. Минхо бы уже выбросил эту нелепую ситуацию из головы, болтая с Сынмином о планах на выходные, но в аудиторию, прямо перед входящим к началу лекции преподавателем, вдруг заваливаются те самые участники известной в узких кругах (а вернее стенах университета и нескольких клубах) группы: неизменно шумный и игривый Джисон, спокойный и слишком чёрствый на вид Чанбин и, конечно, яркий, нахальный Хёнджин. От одного мимолётного взгляда на последнего, в груди Минхо поднимается какое-то всепоглощающее раздражение, непонятно откуда берущее корни. Эту новую дисциплину, на лекции по которой они здесь все собрались, нейролингвистическое программирование, предлагали в перечне с другими на выбор в начале четвёртого курса, чтобы ввести её во втором полугодии. Минхо, обучающийся на аналитика данных, решил попробовать себя в смежной сфере вместе с Сынмином, подумав, что это может быть полезным, а главное — увлекательным. Сейчас он только глубоко вздыхает, смотря вслед чёрной макушке, замыкающей тройку: должен был догадаться, что филологи тоже могут выбрать этот предмет. Деваться уже некуда, придётся терпеть всяких фриков. Эта троица была довольно разношёрстной. Джисон явно был самым громким и разговорчивым из них, кажется его рот не закрывался примерно никогда и только беспрерывно издавал какие-то нечленораздельные звуки или глупые, пошлые шутки. Он не боится выражать себя через стиль, яркую одежду и разноцветные волосы. На Джисоне сейчас толстовка ядрёного зелёного цвета, рваные джинсы, расписанные кеды, и огромная подвеска с крестом из черепов — кажется, это много говорит о нём, как о личности. В общем, его внешний образ полностью соответствует поведению. Чанбин — полная противоположность друга. Он выглядит как типичный рэпер. А если быть предельно честным, то парень смахивает на социопата, поэтому непонятно, как он умудрился основать (согласно рассказам Сынмина, которые Минхо старательно пытался пропускать мимо ушей, но по неведомой причине впитал абсолютно всё, как губка) рок-группу. На шее Чанбина висят цепи разного размера, а весь его гардероб, похоже, состоит из одних чёрных шмоток. Футболка с надписью “Cats are my idol” обтягивает накаченные плечи и грудные мышцы. Несмотря на холодное и спокойное выражение лица, парень собирает, кажется, сотни восхищённых взглядов в стенах университета ежедневно. По скудным наблюдениям Минхо, он был немногословен, но всегда вежлив и тактичен. А вот Хёнджин, та ещё язва, определённо не нравился парню. Он нередко выражается довольно резко и прямо, не скрывает своего недовольства или ненависти, грубит преподавателям, которых недолюбливает, говорит то, что думает. Таких Минхо презирал ещё со школы и этот раз не стал исключением. Помимо прочего, Хёнджин одевается соответствующе своей группе, по-рокерски, носит с десяток звенящих колец и браслетов, над бровью прокол с серебряным украшением, его чёрные волосы чуть выше плеч обычно собраны в маленьком хвостике или убраны за уши, глаза подведены чёрным карандашом, который быстро размазывается, но остаётся красивой растушёванной линией на веках, штаны держатся на тонкой, изящной талии только за счёт ремня, а на длинных ногах красуются лакированные ботинки. В разговорах с друзьями Хёнджин мимолётно улыбается притягательной, искренней улыбкой, а его глаза при этом превращаются в полумесяцы. Стоп. Если Минхо ненавидит его, то откуда знает всё это? Парень трясёт головой и возвращается к разговору с Сынмином, испытывающего его пристальным взглядом. Лучше об этом не думать. Великолепный план. Надёжный, как швейцарские часы. Проходит несколько месяцев и, кажется, методика работает.

***

— Какая скукотища, — громко вздыхает Джисон под монотонную речь преподавателя, — Надо было прогулять. — Ты и так пропустил уже 5 последних лекций — отмечает Чанбин. — А я что, виноват, что он не умеет вести занятия? Ещё и компьютерный класс на ремонте, нахер мы вообще сюда ходим, чем нам поможет теория в программировании? Могли бы провести пятницу интереснее. Джисон не был частым гостем на лекциях, а ещё реже он запоминал хоть что-то с занятий, на которых присутствовал. Чаще всего он полулёжа напевает случайные строки песен в поисках то ли развлечения, то ли вдохновения на написание собственной лирики. Иногда его тихое пение подхватывает Чанбин: эти двое всегда были каноничным дуэтом, будто пара друзей из дешёвых американских комедий, по непонятным причинам нравящихся миллениалам, который часто надоедал Хёнджину и заставлял шутливо закатывать глаза, затыкая ладонями уши. Вопрос Джисона остался неотвеченным: Чанбин начал конспектировать какие-то слова преподавателя, а Хёнджин, кажется, совсем не слушал диалог. Уже несколько недель он бьётся над текстом для песни. У группы есть традиция: каждое своё выступление они завершают сольником одного из участников. Они чередуются, идут по кругу, и в этот раз настала очередь Хёнджина. Аранжировка пылится в тёмных, потаенных уголках ноутбука уже больше года, а вот с лирикой возникли проблемы. Вдохновение приходит и уходит, это знает каждый творческий человек, не только музыканты, но Хёнджин никак не может его поймать, как бы ни пытался. Вместо аккуратного конспекта в тетради размашистым почерком написано несколько фраз, которые не складываются в осмысленный текст, а в руке карандаш, грифель которого ломается под напором не только руки, но и тяжёлой думы. Оповещённый друзьями о том, что лекция наконец закончилась, парень перечёркивает все строки и кидает вещи в рюкзак. Так и оставшись в глубокой задумчивости, Хёнджин спускается с последнего ряда за направляющимися к выходу друзьями, но случайно задевает кого-то плечом. Оборачивается и понимает, что хоть и ходил на лекции по этому предмету всё полугодие почти как примерный отличник, коим никогда не был, но этого парня, бросившего на него озлобленный взгляд, видит впервые. Слишком невнимательный, как всегда. Когда-то это выйдет ему боком. — Ой, прости, пожалуйста, я не заметил тебя! — восклицает Хёнджин, поджав губы и пытаясь наскоро осмотреть студента. — Слава ослепила, видимо — пробубнил себе под нос Минхо, возвращаясь к собиранию рюкзака. — Что? — не расслышал Хёнджин и застыл в исступлении. — Ничего страшного, говорю. Минхо, махнув Сынмину, пошёл с ним к двери, огибая стоящего как столб Хёнджина. — Не знаете кто это? — почти шёпотом спрашивает парень, как только подходит к друзьям, продолжая смотреть незнакомцу вслед. — Ли Минхо. Странный чувак. Пересекался с ним пару раз на улице во время перекура. Всё время с этим Ким Сынмином. Один раз попросил сигарету, а они так на меня посмотрели, будто я все булочки в нашей столовке съел. Но дали, заразы, — протараторил Джисон. — Да на тебя все смотрят косо, это неудивительно, — бросает Чанбин под недовольные возгласы и с прищуром и аккомпанирующей ухмылкой поворачивается к другу, — А что, Хёнджинни, понравился что ли? А тот лишь краснеет до кончиков ушей и спешит перевести тему разговора, благо Джисону только дай о чём-нибудь поболтать, так что это не стало проблемой.

***

В ту пятницу в голове Хёнджина что-то с оглушающим звуком перещёлкнуло: он наконец понял о чём напишет песню. Весь вечер и последующие выходные он безвылазно провёл в своей комнате, отмазываясь от встреч с друзьями и репетиций перед предстоящим выступлением, и отвлекался от написания музыки, только чтобы удовлетворить первостепенные биологические потребности. Он боялся упустить вдохновение, не успеть запечатлеть свою музу и чувства на листах. «С таким запалом бы учиться» — невольно думает парень. Он наконец взял перерыв и глянул в телефон — на экране всплыло очередное сообщение от Чанбина: «Хёнджинни, завязывай с работой. Пойдём подышим свежим воздухом, я угощаю кофе. Знаю, не откажешься». Чанбин был из тех, кому не нужно слов — он и так всё поймёт, если не по глазам, то по источающей от человека ауре. Парень ненавязчиво и неочевидно предлагает свою помощь и дружескую поддержку каждому, кто в этом нуждается. Он не боится говорить о сокровенном и обнажать душу. Наверное, это и покорило Хёнджина. Чанбин для него, вечно задумчивого и чувствительного, своего рода пример для подражания. Мягко улыбнувшись в пустоту, он ответил другу: перерыв ему не помешает.

***

— Ты серьёзно хочешь пойти? — с ноткой отчаяния в голосе лениво тянет Минхо. — Естественно! Сам я зачёт по физре точно не получу. Не у этого гада, — морщится Сынмин, вспоминая неприятные инциденты с участием преподом за эти четыре учебных года. Минхо может только показательно закатить глаза, глубоко внутри соглашаясь с выгодностью сделки: их университет участвует в городском конкурсе научных проектов, дабы посоревноваться за место в топе лучших высших учебных заведений Сеула и получить дополнительное финансирование. Для официальной части им нужны зрители, которые выберут те работы, которые попадут в финал и будут впоследствии оценены жюри, состоящим из преподавательского состава университета и приглашённых научных деятелей Кореи. Конечно, таких дураков, которые бы добровольно согласились провести июньский тёплый вечер, протирая штаны в душном помещении актового зала, не нашлось, а потому университет предложил снять всех с занятий в этот день, договориться с преподавателями по физкультуре об автоматах (а это был последний зачёт в летней сессии студентов) и, напоследок, чтобы уж наверняка, устроить концерт в честь завершения очередного учебного года и победителей конкурса. На нём будет выступать группа “Funeral pyre”, как и на всех предыдущих университетских неформальных мероприятиях в последние четыре года. На удочку клюнули почти все, и Сынмин не был исключением: — Тем более, я и правда люблю музыку этой группы. Тебе бы тоже она понравилась, если бы перестал противиться без причины. — А кто сказал, что у меня её нет? — Минхо стоит на своём, упёртый, как баран. Он открывает двери университета, наконец вдыхая полной грудью. — Эх, Минхо-я! Ты не понимаешь очевидных вещей, — Сынмин загадочно улыбнулся, сверкнув глазами, и ускорил шаг, — Тебе крупно повезло, что у тебя есть такой друг, как я. Не переживай, я тебе помогу. Минхо мог только замереть посреди тротуара в замешательстве, пока друг энергично вышагивал по направлению к автобусной остановке: «Чего это я не понимаю?».

***

Нервничать перед выступлением — абсолютно нормально. Хёнджин стоит за кулисами и пытается заверить себя, что всё пройдёт хорошо, как и всегда, но всё равно чувствует мелкую дрожь в руках и выступающий на лбу пот. В этот раз он будет завершать концерт своей сольной песней, которая буквально раскрывает его всего. Текст наполнен чувствами, а мелодия спокойная, чуть ли не убаюкивающая, она разительно отличается от привычного репертуара их рок-группы. Мысль о непонимании со стороны публики (или одного конкретного человека?) заставляет Хёнджина подумать об отмене сольного выступления. Но уже нельзя ничего не изменить. Он выходит уже через несколько минут, а подвести группу, своих друзей, для него значит совершить самый страшный грех. Как говорится, шоу должно продолжаться. — Ну и что, разве я был не прав? Они зажгли сцену, даже не пытайся отрицать! — улыбчиво произносит Сынмин, пытаясь перекричать толпу студентов. — Ладно, твоя взяла. Они неплохие, — идёт на компромисс Минхо. Группа и правда превзошла его ожидания, и парень даже пожалел, что не согласился на уговоры Сынмина ознакомиться с их творчеством раньше. Всё-таки лучший друг идеально знает его музыкальные (и не только) предпочтения. — Кстати, сегодня с сольником выступает твой любимчик Хёнджин, — широко улыбается Сынмин, зная, что встретит в лучшем случае цоканье и лёгкий подзатыльник, а в худшем — и представлять страшно. Однако месть со стороны Минхо прерывает выходящий обратно на сцену Хёнджин, переодевшийся с синих рваных джинс и широкой футболки с принтом, в которую могло бы поместиться ещё как минимум два человека, в чёрный костюм: свободные брюки и застёгнутый на единственную пуговицу пиджак, одетый на голое тело. Его волосы зачёсаны назад, а не растрёпаны, как было буквально 5 минут назад. Такой Хёнджин определённо привлекает внимание и публика рассыпается в апплодисментах и улюлюканьях. Минхо лишь завороженно смотрит за действиями парня, встающего за пианино. Он пропустил момент, когда оно появилось на сцене. Когда Хёнджин начинает тонко и мягко петь, Минхо кажется, что он видит перед собой совершенно другого человека, открывшего свою душу в этот момент. Его голос, такой сладкий, приятно тянет строки собственной песни : «У тебя сладкое послевкусие, о котором ты и не подозреваешь. Твои язвительные слова для меня ничего не значат» На словах «Если любовь — это всё, то у меня больше нет ничего» Минхо, кажется, перестаёт ощущать биение своего сердца, забывает дышать, много-много моргает из-за старой привычки и чувствует то, чего совсем сегодня не ждал. Несколько раз ему даже показалось, что Хёнджин посмотрел прямо ему в глаза, сквозь многолюдную толпу. Сынмин же украдкой порой оборачивался на друга, в поиске реакции на его лице и, удовлетворённый увиденным, улыбался. Иногда кажется, будто он знает всё и обо всех, но Сынмин просто слишком эмпатичен и наблюдателен. Поэтому сейчас он просто наслаждается «шоу» прямо у него под боком, прекрасно понимая о ком эта песня. Минхо отмирает только тогда, когда слышит рёв слушателей и сталкивается с пристальным взглядом бас-гитариста. Хёнджин мягко улыбается парню, а затем кланяется толпе и уходит со сцены. Он доволен своим поступком и расплывается в надежде на то, что Минхо понял. Он всё понял. А потому, после приободряющего пинка от Сынмина, с брошенными вслед словами «Не просри своё счастье», Минхо кинулся к заднему выходу из зала, через который обычно, по словам друга, покидают помещение участники группы. Сейчас или никогда. Вытирая мокрые от волнения руки, он уже через пару минут увидел три выходящих фигуры. — Хёнджин, — позвал Минхо, — Привет. Он чуть не потерял дар речи от вида парня вблизи: привычно растушёванные вокруг глаз тени, причёска, соответствующая деловому образу, серебрянная подвеска, колыхающаяся на оголённом участке груди, мягкие черты лица и расцветающаяся, как бутон, улыбка. Однако Минхо сумел быстро взять себя в руки. — Привет. Я как раз хотел тебя найти, — стеснительно признаётся Хёнджин под изучающими взорами друзей. — Правда? Может прогуляемся, если ты свободен? — он переводит вопросительный взгляд за спину парня, на Чанбина и Джисона. А что, если он занят? Вдруг он откажет? Что, если Минхо всё неправильно понял? — Да-да, он как раз свободен, — чуть ли не в унисон отвечают за Хёнджина друзья, подталкивая его к Минхо. Он всё понял правильно. — Минхо-щи, — вкрадчиво начал в своей привычной манере Джисон, — я надеюсь ты приличный молодой человек и вернёшь нашего дорогого Хёнджинни к десяти. Утра. В пустом коридоре эхом раздался смачный подзатыльник. — Ну, мы пойдём, — уводя друга, сказал Чанбин и подмигнул Хёнджину напоследок. Вдруг всё раздражение, которое раньше поднималось при виде этих троих, сменяется чувством дома и комфорта. Магия. Замечая, как неловко стало парню из-за сказанного, Минхо взял инициативу в свои руки и предложил: — Я знаю одну забегаловку неподалёку. Там тесновато, но зато подают самый вкусный рамён в городе за гроши. Голодный? — Ужасно. *** Первое впечатление может быть обманчивым. Оно водит тебя за нос, как хитрая лиса, и не даёт увидеть истинное лицо человека. Убеждённый в плоскости, легкомысленности и эксцентричности Хёнджина, Минхо чуть не потерял возможность познакомиться с ним настоящим. — А я сразу тебя разгадал, как только увидел впервые, — наспех прожевав лапшу, делится ответными откровениями Хёнджин, — А потом выискивал в коридорах университета, чтобы увидеть снова. — Да ладно? Прямо разгадал? — Ну конечно! Для музыкантов, да и творческих людей в целом, это несложно — мы приучены смотреть прямо вглубь. Парень, сидящий напротив, смеётся. — Чего ты? Любить — это тоже в каком-то смысле искусство! — заявляет Хёнджин. — А ты — самое настоящее искусство. Минхо мысленно благодарит Сынмина за то, что тот придал ему уверенности, потому что в этот момент он впервые за долго время чувствует себя наполненным. Нет. Когда он смотрит на этого застенчивого, смущающегося от его слов парня, источающего тепло, выглядящего как олицетворение чистой подростковой любви и первых поцелуев у подъезда, пахнущим букетом только что сорванных цветов, слышит его заливистый смех и впитывает каждое слово, что тот говорит о творчестве, настолько далёкого Минхо, но впервые кажущемуся интересным, парень думает, что наконец по-настоящему счастлив. Возможно, Хёнджин станет его персональным «погребальным костром». Но зато самым желанным и горящим исключительно пламенем любви.