Истории в электричке

Вам нравится ездить в электричках? Мне да. Часто, когда я смотрю на проплывающие мимо силуэты деревьев, домов или людей, я осознаю скоротечность нашего времени. Что же тут хорошего, спросите вы? Не знаю, возможно, я люблю рвать своё сердце, как мой карандаш ранит бумагу старого маминого блокнота. Сейчас я вновь прижалась щекой к ладони, чувствуя, как тихонько покачивается вагон. Витал ужасный спёртый запах сигарет, а сзади какая-то компания шумела, трынькая на гитаре. Всё вокруг было серым, безутешным и унылым. Но мне было спокойно, я не хотела выходить на морозный воздух, чтобы ощутить, как ветер даст мне пощёчину. Я не хотела возвращаться в пустой дом, ибо знала, что родители просиживают стулья на работе, а меня встретит лишь старый кот, который меня с детства не любит. Здесь, в полупустом вагоне, я чувствовала себя нужней, чем там, за пределами железной ласточки. Звук колёс стих, электричка остановилась и зашуршали двери, пока доносился мужской голос из приёмника. Я поправила большие очки, что успели скатиться по неровному носу, и выдохнула, разглядывая небольшой пар, вылезший из горячего тела. Странно, подумала я, никогда не посчитала бы себя такой тёплой, какой оказалась там, где-то внутри за слоями кожи. От раздумий меня отвлёк мужчина. Когда я его увидела, он громко чихнул и пошатываясь стал искать платок. Наверное, он был пьян. Я умела различать людей, будто гадалка читала их души и выявляла, алкоголик человек или нет. Горький жизненный опыт. Но он не выглядел, как типичный дядя Вася, что встречал меня с криками у магазина на углу нашей улицы. Одет новый пассажир был прилично: шапка-ушанка, пальто из тяжёлой ткани на вид и заботливо связанный шарф. Даже отсюда, со своего сиденья, я увидела, как трепетно подобраны были нитки. Мама пыталась научить меня вязать, чтобы отвлечь от очередной книги. А у меня не получалось. Спицы убегали, крючок падал, а толстые пальцы упускали любую пряжу. Я сдавалась, иногда даже от злобы засовывала спицы глубоко в горшок с голубой каёмкой, лишь бы мама не нашла и не заставила делать ненавистные петли. Но, когда я болела, я любила вязание. Почему? У меня есть странная особенность. Когда меня колотит от жара, я не могу уснуть. Лежу, ворочаюсь, даже почитать не могу, так как веки горят и глаза болят. Мама волнуется, покрывается бледной плёнкой, придвигает табурет и садится рядом. Берёт спицы и начинает вязать, что-то мне рассказывая. И я лежу, молчу и наблюдаю за её движениями. Мне нравится следить, как нити танцуют, как из клубков появляются кофточки или носочки, которые потом кусают мне шею или ноги. Поэтому я люблю смотреть на вязанные вещи. Сама делать никогда не возьмусь, но труд уважаю. Труд вообще любой ценить надо, меня этому учат в школе. Так вот, я увидела, что шарф сделан аккуратно, как-то особенно. Сразу представила, что какая-то женщина сидит в кресле, по радио крутят Анну Герман, а она вяжет и ждёт, когда муж вернётся со смены. Глупо? Возможно. Пока я вновь ушла в чертоги своего сознания, мужчина успел вытереть нос, качнутся от вновь тронувшейся электрички и сесть напротив меня. - Ты не против, что я тут… - он замялся, - присяду? - Нет. Мест было много, но он долго не выбирал. Мне и вправду было всё равно, я поняла, что ходить куда-то он был не в состоянии. - Прости… - вновь отозвался тот. - Возможно, я… я тебе мешаю. Я развела руки и ответила: - Я ничем и не занята. - Меня Витя зовут… Ой, может, тебе будет удобней называть меня Виктор Анатольевич. Промолчала на его слова и вновь отвернулась к окну. Он это заметил и почему-то улыбнулся, шмыгнул носом. - Я понимаю. Какой-то старый пень пристаёт к девочке, так ещё и пьяный. Прости, что тревожу. Мужчина снова достал смятый платок, ещё раз вытер нос и тоже повернулся к запотевшему стеклу. Почему-то я вновь на него взглянула. На тонком свете вечера, когда солнце почти скрылось за облаками, я увидела тени под его глазами, какие видела на лице папы, когда он получил весть с Урала о том, что умер дедушка. - Вы в порядке? - почему-то вырвалось у меня, хотя я и не думала продолжать разговор. - Нет, - покачал головой Виктор Анатольевич. Мы замолчали. А сзади доносились звуки гитары и смех. Сейчас мне показалось, что это смех был заблудшей души. - Вы можете мне рассказать, что случилось. Он перекинул взгляд на меня, моргнул своими красными глазами и растянул свои губы в лёгкой печальной улыбке. - Как тебя звать? - Ксюша. - Тебе и вправду интересно? - Да. - Несколько минут назад… Несколько минут назад в меня бросили копейки, за то, что я наговорил на кассе… Не всем интересно. - А мне интересно, - надавила я, будто пытаясь доказать, что копеек-то у меня нет. Последние я отдала за билет. Мужчина кивнул, потёр бороду и открыл пальто. Из внутреннего кармана он достал лист, неровно сложенный пополам. Когда он увидел его, то резко зажмурился. Казалось, что он плачет. Мне стало неловко. Я обернулась, но поняла, что никто нас не видит. Молодые поют, тихо, но поют. Какая-то женщина мирно посапывает. А пару мужчин разгадывают судоку, обсуждая, какого рябчика они поймали летом. Убьют — всем всё равно будет. - У меня… - меня вновь привлёк голос Виктора. - Умер тесть. Я застыла. Мне резко стало больно, ужасно больно, так, что запекло под лопаткой. Зачем, зачем я вспомнила про дедушку и папу… Бранила себя за то, что посмела об этом думать. Накаркала. - Мне жаль, - всё, что я смогла выдавить из себя, выходя из ступора. А он будто бы не услышал, продолжил: - Жена уехала в деревню. А я остался в городе, он лежал в больнице. Сегодня прислали, что он умер. Умер во сне, тихо. Но он умер… Виктор Анатольевич сжал лист бумаги, заставляя покрываться его надломами. Казалось, что его душа и была этим листком. Ломалась постепенно и точно. - Хороший мужик был. Дочь любил, меня уважал. Обещал, что мы поедем на рыбалку. Даже удочку новую купил. Она пылится сейчас у нас на балконе… - Вы его любили? - тихо спросила я. - Да. Он замолчал. Я тоже. Было страшно прерывать тишину, нарушать её, разрывать. - Я его боготворил что ли… Рукастый, отважный был, войну прошёл. Своего я потерял давно, маленький был, ничего не помню. Так он заменил мне, обогрел и приютил… - Мне жаль, - снова повторила я. Не знала, что ещё могу ему сказать… Мысли перестали крутиться, мои часы остановились. - Жена не знает. Уехала в деревню, чтобы проследить за его хозяйством. Я из-за работы не смог. А там глухо, телефона нет. Лишь почта. Опять тишина. Казалось, что я уже не слышала никаких подвываний музыкантов, никаких обсуждений рыбы… Только неровное дыхание сидящего напротив мужчины и тусклый цвет его глаз, прожигающих лист в руке. - Вы… поехали ей сообщить? Он кивнул, быстро спрятал листок, оставив для меня загадку, что же там было написано, и уставился в окно, пытаясь унять режущие глаза слёзы. Я тоже посмотрела, заметила, что мы проезжали реку. Значит, скоро уже будет моя станция. - А как… как мне ей сказать, Ксюшенька? - еле прохрипел Виктор, вытирая слёзы со своих красных щёк. - У неё никого, никого не осталось. Я да она. Мама полгода назад умерла… До сих пор её смерть не пережила… - А дети? - Сын наш уехал далеко, не пишет. Разве что раз в год пришлёт денег и «уймитесь родители…» - сухими губами произнёс мужчина. Я не знала, что ответить. В голове возник образ маленькой женщины, что сейчас подметала крыльцо, думала, как пойдёт пить чай. Потом увидит мужа, обрадуется, а потом всё по глазам прочтёт… Всё узнает. Схватиться за сердце и закричит истошно, надрывая все связки. А может вырвется из его объятий, убежит на озеро, а лёд сыграет злую шутку, надломится, и она уйдёт на дно, проглатывая холодную воду, завывая от боли… Жуть. - Ты прости, прости меня… Я выпил, не мог никак вынести этого… Не готовили меня в армии такие новости сообщать… - Никого не готовили… Электричка остановилась. Я вздрогнула, влепилась носом в стекло и поняла, что моя станция. Спешно схватила портфель, поправила шапку и, взглянув на Виктора, прошептала: - Мои соболезнования вам и вашей жене… Он быстро вытер глаза, хлопнул склеенными ресницами, и кивнул. Сказал: - Спасибо, Ксюша, спасибо… Мне стало чуть легче от этой ноши. Я слегка улыбнулась и выскочила из вагона. На улице было морозно, где-то подвывали собаки. Электричка сделала несколько гудков, а потом тихонько заскользила дальше. Я обернулась, поймала печальный взгляд Виктора, который махал мне и удалялся. Пока шла домой, поняла, что мне ужасно жарко. А потом обнаружили, что у меня температура. Я снова укрылась, уставилась в потолок. Думала об мужчине, думала о его жене. Сказал ли он ей? Плачет ли она сейчас? Я услышала, как мама придвинула табуретку, начала гладить меня по голове, а потом стучать спицами. Только сейчас я не стала за ней наблюдать, отвернулась и закрыла глаза. В этот раз я уснула. А во сне видела незнакомых людей. Лишь Виктора знаю. Он улыбался, открывал бутылку шампанского и всех целовал. Только, казалось, что был моложе, чем тогда, в вагоне. Рядом сидела женщина с мальчишкой, пыталась накормить его каким-то салатом. А напротив более пожилая пара. С улыбкой они следили за детьми и внуком, кивали друг другу, а руки их обвивала чёрная лента…