lovely meat

      «Она была милой, раз уж мне всегда нравились милые, очаровательные вещички — всё было очевидно. Она была беззаботной и лёгкой, подобно молодой бабочке. И жизнь по своей непродолжительности тоже как у этого очаровательного насекомого — незамысловатая капустница.

      

      По вкусу мясо напоминало свинину… Слегка сладковатое и очень мягкое. Было много вариантов, каким образом его приготовить, но, поскольку оно оказалось само по себе достаточно качественным, я остановился на запекании. Всего полчаса в маринаде из прованских трав, чёрного молотого перца и растительного масла придало куску новые, дополняющие его собственный вкус, оттенки. Долго не держа, с мяса удаляется лишняя влага, оно чуть обсыхает и с веточкой розмарина и парой головок чеснока погружается в рукав для запекания.

      

      Сто восемьдесят градусов и полтора часа, мясо покидает свой душный плен и неприкрытым возвращается в духовку для аппетитной хрустящей корочки. После, разумеется, веточка розмарина для торжественной красоты водружается поверх куска.

      Непревзойдённое сочетание — нежная Лилиан с аппетитной румяной корочкой».

             Тетрадный лист отправляется на подоконник к другим хаотично разбросанным бумажкам.              Всегда стоит заканчивать начатое вовремя, чтобы потом не приходилось возвращаться со слишком свежей головой к некогда брошенным делам.              Свет бьёт в окно. Хёнджин предпочитает естественное освещение, поэтому то и дело порывался выкрутить лампочки в квартире, но как тогда работать ночами? Да и арендодательница бы не одобрила подобную инициативу. Эта милая старушка так злилась, когда беспокойный квартиросъёмщик сменил ключи, чтобы она не могла приходить когда вздумается… Хёнджин думал, нет, надеялся, чтобы её тогда хватил удар и квартирка перешла к её спокойному и приятному супругу — месьё Роберу. Иногда он приходил вместо хворавшей старушки за арендной платой.              Чета Атталь Хёнджину нравилась, ведь квартира сдавалась за копейки и хлопот с хозяевами было минимум. Разрешалось делать что угодно — красить, обклеивать, увешивать, вырезать и сносить, если то не несущая стена, но не трогать гипсовую лепнину на стенах и потолке. Как-то случайно Хёнджин снёс кусочек — ну маленький вензелёк, и месьё Робер услужливо предупредил, что следует это исправить в короткие сроки, пока его супруга этого не заметила — дрожащими морщинистыми руками мадам Валери задушит арендатора, но также подсказал, что немного гипса завалялось в чулане. Хёнджин тогда хмыкнул, отдал деньги и пошёл на поиски строительного материала, который, как ни странно, был там, где сказано. Он давно здесь живёт, но всё ещё не разбирал самые тёмные закоулки квартиры.              Давно живёт, потому стал таким себе неплохим строителем-любителем, то и дело ровняя отколотые и поломанные изгибы архитектурных деталей. Ему это даже нравилось — когда-то давно мечтал быть дизайнером, правда, усилия требовало колоссальные, особенно когда приходилось часами стоять на носочках и неустойчивой конструкции из нескольких поставленных поверх друг друга стульев, тянясь к неприлично высоким потолкам.              Лепнина от времени валилась уже, а не от его рук, но кого это волновало?              Хёнджин потягивается, сидя у окна, и отодвигает подальше тетрадь без полей и клеток. На свои дела желания не остаётся, когда заканчивает разбираться с чужими. Он хочет отдыхать, не зря же взял отпуск в издательстве, но бумажки, статейки и переводы всё равно его атаковывали даже в нерабочее время. Кто-то беременный, кто-то жалкий, а кто-то — друг, ну как тут откажешь? Когда в начале следующего месяца он появится в офисе, то рассчитывает, что его как минимум завалят подарками. Пустые благодарности не интересуют и довольствия не доставят.              И есть ему хотелось тоже. Давно наступило утро, Хёнджин самолично лицезрел рассвет из распахнутого настежь окна. Низенькая, чуть пожелтевшая от времени батарея неприятно холодила ногу, когда та прислонялась обнажённой голенью.              Ночи в Париже холодные, поэтому так и тянет скрасить их присутствием человеческого тепла в своей кровати. Ранние утра тоже, а в осеннее время батареям работать не положено. Но Хёнджину нравится этот лёгкий холодок на коже, не зря же окно раскрыл, приятно обдувает тело с вечно поднятой температурой.              Хотелось есть, но не подниматься, чтобы сходить за этой самой едой, однако раздражающее урчание и боли в животе здорово подстёгивали. Хёнджин нормально залезает ногами в свои любимые бордовые тапочки, подошва которых уже давно скаталась и примялась под стопами, и лениво поднимается с низкого стула с тихим скрипом расшатанных ножек. Есть ли в этой квартире что-то целое? Едва ли.              Хёнджин устало плетётся к невысокому холодильнику, который он купил сразу, как въехал — не привык жить без холодильника. Еду ему куда девать: в землю, куда поглубже и похолоднее закапывать? Или срок годности скоропортящихся продуктов — ночь на подоконнике у открытого окна, пока следующим утром не станут завтраком? Да и окна открывать было не обязательно: они были старыми с местами чуть мутными и потрескавшимися обычными стёклами в деревянных рамах, так что безбожно пропускали холод. Никто не приглашал, а паршивец всё захаживал.              Но Хёнджин уже привык и к вечной лёгкой прохладе, про себя шутил, что дольше продержится свеженьким и не испортится, а вот когда приходили редкие гости — требовались тапочки и включённый обогреватель. Хёнджин хороший радушный хозяин, крайне гостеприимный, пока гости званые.       Холодильник тихо работал и резко замолчал, заставив настороженно прислушаться, но снова ожил. Хёнджин выдохнул, услышав возобновившиеся признаки жизни: совсем не хотелось, чтобы содержимое испортилось. Он открывает дверцу и недовольно оглядывает полупустой холодильник, вздрагивая от громкого женского голоса.              — А на что ты надеялся? Еда должна волшебным образом появляться на полках?              Хёнджин игнорирует высокий голосок, продолжая устало пялиться на отсутствующее содержимое в надежде, что что-то вдруг и правда волшебным образом материализуется на полках, но холодильник жалобно запищал, прося перестать его мучить.              — Ma puce, начни уже жить нормально, проснись и прогони этот кошмар. Вернись к тому, каким ты был.              Хёнджина эти поучения раздражают, он устало вздыхает, закрывая холодильник. Иногда других людей надо просто игнорировать для сохранения собственного душевного покоя. Больше сладковатый запах не щекочет нос.              Как это «жить нормально»? Что не так с его жизнью, почему кто-то посмотрит и скажет, что она «ненормальная»? Хёнджин точно так же может посмотреть и на того, кто озвучил подобное непрошенное мнение. Он живёт — не существует, и даже наслаждается своей жизнью, что, увы, не каждому в наше время дано. У него есть приносящая достойный доход работа, есть друзья, которых, как сам считает, чем меньше — тем лучше, ведь связь теснее, и даже хобби, которому он уделяет всё свободное время. И в любви искупаться он может себе позволить — внешностью не обделён, а что ещё надо, чтобы подцепить кого-нибудь под вечер? В темноте всё равно все красивы, а если ещё и пригубив винца… Ну что за чудо, Париж ведь недаром «город любви».              Хёнджин подходит к небольшому радио, чтобы пошевелить, а то оно начинает хрипеть и неприятно искажать звук. Однажды он выдернет его из розетки, но явно не сегодня. И не завтра…              Ещё Париж — это город багетов. Этот ароматный хлеб давно уже нравится не только франкоговорящим гурманам, среди туристов ведь даже идея есть, мол, побывал в столице и не попробовал багет — плохо отдохнул. Хёнджин тут живёт уже слишком долго, чтобы ловить особые впечатления с обычного, пусть и вкусного, хлеба. Но сейчас, когда в холодильнике толком ничего, а на завтрак из скудного содержимого пойдёт только масло — он хочет багет. Конечно, тут продаются и классические буханки, но он, чёрт возьми, в Париже и, даже несмотря на проведённый десяток лет в этом городе, хочет брать от него всё лучшее снова и снова.              Приходится сменить непонятный домашний бохо-шик на приличные штаны и рубашку, чтобы без угрызений совести выйти в свет. Правда, что небрежно свободные коричневые штаны, что хлопковая рубашка с нелепым принтом турецкого огурца особо приличного вида не создают. Что ни день — Хёнджин всё наслаждается собственной модой.              На выходе из квартиры он замирает перед зеркалом, стоящим в углу.              Оно без рамы, без подставки — без всего, просто ростовое зеркало, которое Хёнджин однажды нашёл кем-то оставленное у стены дома, видимо, те, кто решили избавиться от мусора, устали и бедняжки не донесли двух метров до мусорных баков. Оно тогда выглядело идеальным в полутьме позднего вечера и одиноко брошенным, так что Хёнджин воровато оглянулся по сторонам и подхватил находку, ускорившись по полупустой улице. Дома он понял, что зеркало не самого товарного вида — низ был криво отколот, о чём новый владелец узнал, получив неглубокий порез, а на серебряном покрытии позади была пара полос, незаметных в темноте и если не вглядываться. Хёнджин же мастер на все руки: лаком для ногтей обмазал острый край и замотал скотчем для верности. Сейчас, когда оно стоит обломанной стороной в пол, даже незаметно, что с ним что-то не так. И что лак синий с блёстками — какой уж был. Выглядит как часть странного беспорядочного интерьера.       Хёнджин тоже иногда выглядит как часть странного интерьера. Он не вписывается в эту квартиру, а квартира не вписывается под него, но в этом и изюминка, которая так нравилась парню: они странные и разные, но вместе смотрятся гармонично. Хёнджин всё думал, как же это явление назвать, но так и не дошло, в голову давно ничего кроме коротких беглых мыслей не приходит.              Ещё он не знает, как назвать то, что его лицо ему не подходит. Он наклоняется, хмурится в зеркало, улыбается, напоследок изображает удивление и надевает лёгкую улыбку. Иногда ему кажется, что он просыпается каждый день с новым лицом. Оно определённо всё то же, но нет, что-то в нём меняется. Что-то едва заметное, едва уловимое. Заставляющее напрячься. Он пару раз хлопает себя по щеке и разгибается, надевая свои любимые потёртые чёрные гуччи-сандалии.              Если задуматься, так странно идти по улице и осознавать, что ты на себе носишь чью-то годовую зарплату. И ещё страннее, что стоимость образа поднимают исключительно сандалии. Хёнджин просто увидел их за стеклом витрины и понял, что они для него, почувствовал образовавшуюся связь. Они настолько для него, что если бы они были в последнем экземпляре, который кто-то купил прямо перед его носом, то он бы выследил этого модника и придушил, после не забыв снять обувь.       Хёнджин никогда не воровал и в принципе был до жути законопослушным — всегда ждал зелёного света, даже если опаздывает. Просто та пара обуви — любовь с первого взгляда. А за любовь надо сражаться, если доведётся, насмерть. Даже сейчас водитель ему активно кивает, мол, «проходи, парень!», но Хёнджин сдерживает смех и принимается ждать зелёного.              Совсем чуть-чуть не успел до красного.              Любимая пекарня недалеко от дома, к слову, потому и любимая; негромкий звон колокольчика над дверью, обмен улыбками и ароматный горячий багет в руках у покупателя. Хёнджин шелестит крафтовым пакетом, из которого хлеб слишком выглядывает, и по дороге домой откусывает верхний золотистый край. Хрустит. И эта хрустящая корочка делает багет весьма капризным продуктом, так что Хёнджину следует постараться и доесть его за день, потому что в условиях сохранения изначального наиболее аппетитного вида слишком много «не».              То, что лично привлекало Хёнджина в этом национальном хлебе — сочетание хрустящей корочки и мягкой серединки. Из интереса он спрашивал: мякиш воздушный, потому что выпекается на водяном паре. Так что хлеб привередливый не только в хранении, но и в изготовлении. Слишком привередливый для какого-то хлеба.              Прежде чем вернуться домой, Хёнджин забегает в магазин в соседнем здании, чтобы прикупить бутылочку молока.              Он лениво поднимается на свой второй этаж и вставляет ключ в замок. Не открывается. После смены замка Хёнджин всё не может запомнить, какой стороной надо вставлять ключ: засечки вверху, а может, надо чтоб снизу… В квартире он скидывает сандалии, наступая на них ногами, и спешит сбросить покупки на кухне, чтобы надеть обратно свой домашний безобразный стиль.              Прежде чем нарезать небольшими ломтиками багет, Хёнджин ещё раз подносит его к лицу, чтобы вдохнуть сладкий аромат и случайно замарать нос в муке. Хлеб уже еле тёплый, под зубчатым ножом с тихим хрустом быстро режется. Хёнджин быстро приоткрывает щель в холодильник, чтобы достать масло. Нож всегда так плавно входит в масло, что напоминает Хёнджину лёгкую терапию, почти успокаивает нервы. Подтаявший продукт легко размазывается по хлебу тонким слоем.              Выложив пару несерьёзных бутербродов на тарелку, Хёнджин включает чайник, кинув по две ложки сахара и кофе на дно высокой кружки. С громкими хрипами и звуками, так напоминающими крохотные взрывы, чайник кипятит воду, но, несмотря на свои негодование, прибор согревается быстро, не халтурит со скидкой на возраст. Хёнджин заливает воды чуть выше уровня дна и размешивает концентрированную смесь. Всё остальное пустое пространство кружки заполняется молоком, что в совокупности даёт приятный бледно-коричневый оттенок.              Хёнджин несёт свой уже поздний завтрак на столик у окна. Его не волнует, что люди спокойно могут разглядеть как квартиру, так и её жителя — Хёнджин всё равно считает это место самым комфортным и приятным для времяпровождения.              Да, он ради этих двух кусочков хлеба сходил за полноценным багетом, но ведь не только за ним — ещё купил молока, чтобы выпить своё любимое еле тёплое кофе с молоком. Вернее, молоко с кофе. Поначалу этот специфический напиток давал странный, тошнотворный вкус, но со временем Хёнджин не просто привык — сросся с ним.              Хлеб можно было съесть с джемом или с оливками, которые уже третий год стоят прижатые, вероятно, примёрзшие к дальней стенке холодильника, но Хёнджин не использовал ничего, кроме масла. Оно приятно тает во рту, ровно как и хлебная мякоть, радуя вкусовые рецепторы, которые наконец-то увидели адекватный завтрак. Первый за долгие месяцы.              Он хотел именно это сочетание, именно этот вкус.              Хёнджин только вышел из своего периода, который любовно называет «серым», а в моменте утрированно — «лучшие-худшие годы», хоть те и длятся месяцы или того короче — недели. Жизни не надо катиться под откос, чтобы Хёнджин от неё устал. Всё вокруг просто ни с того ни с сего кажется блёклым и давящим, теряет краски, а завтраки из ликёра и сигарет — эстетичными. Бред. Хёнджин морщится, но только потому, что сейчас он вернулся в своё адекватное состояние.              Холодильник всё ещё забит открытыми и недопитыми бутылками сладкого алкоголя — кофейный, сливочный, клубничный, да даже лимонный ликёр. Последний Хёнджин выкинет, когда руки дойдут. И вкусом не нравится, и слишком позитивный ярко-жёлтый оттенок бесит. Когда мир теряет краски, Хёнджин сам их привносит — рисует, неплохо так, не зря на курсы ходил. Но рисует, избегая жёлтого и оранжевого, просто потому что; рисует всё что угодно: абстракции, пейзажи, животные, люди — несколько женщин расставлены по углам холостяцкой квартиры. Рисует, пока не надоест, пока одежда и всё вокруг не окрасится маслом, гуашью и перламутровой акварелью.              Сигареты тоже при парне — пачки четыре начатых в тумбе у кровати валяется, ожидая следующего «серого периода» Хёнджина.              Простенькие бутерброды с маслом, молоко с кофе кажутся гораздо вкуснее. И скоро судьба решит, начнутся ли у Хвана его «лучшие-худшие годы». А пока он должен продолжать работать и наслаждаться нормальной едой.       

      «Она была очаровательной молодой женщиной лет тридцати, кажется. Её характер был весёлым, негромкий смех — звонким. А смеялась она особенно часто… Муж бросил, оставив её совершенно одну в этом большом мире, и она потерялась. Потерялась в ночных улицах Парижа, барах и алкоголе. Частые посещения питейных заведений, одинокие вечера с дешёвым алкоголем сотворили с ней ужасное — мясо было откровенно сомнительным, если без грубости, оскорбляющей дам, но я не растерялся. Пару дней вымороженное оно чуть подтаивает и легко поддаётся острому ножу, нарезается под два миллиметра толщиной. Нарезать надо тонко, нож нужен острый, и пришлось предварительно его заточить.

      

      Маринад на основе облепихового сока приятно пахнет и хорошо выручает, если мясо попалось не слишком удачное. Также ягода даёт приятную кислинку без, в отличие от лимонной, приобретения неаппетитного бело-серого оттенка. Пришлось постараться: помимо пресловутых соли и сахара в маринад летят соевый соус, мёд, имбирь и кориандр для пикантности, а также красный, нарезанный кружочками перец для остроты. Но следует быть особо осторожным: мясо тонкое, его легко повредить и того хуже — в кашицу перемолоть. Невесёлая ночь в маринаде, бережная раскладка на противень и в духовку на низкий градус и два часа, не забывая переворачивать полосы.

      

      Плотная и концентрированная структура, на вкус недурно, особенно к красному сухому вину; несчастная закуска, но с остринкой — вяленая Амели».

      

      Хёнджин грызёт край ручки и зачёркивает чуть кривоватой полосой «недурно». Недолго он пытается придумать слово получше, подписывает над перечёркнутым «пойдёт», но чертыхается, зачёркивая и его. «Недурно», как ему кажется, всё же подходит больше. Нет, оно подходит идеально.       «You won't admit you love me       And so how am I ever to know?»              У него же отпуск. Почему он не может просто лечь пластом на кровати и не шевелиться все тридцать дней? Иногда Хёнджин чувствует себя перфекционистом и слишком ответственным, хотя не является ни тем, ни другим. Не может он взять и бросить то, что начал, тем более, доделывать всё надо, пока в голове по полочкам разложено, пока помнишь.              От раздражающих бумаг отвлекает приятная мелодия и негромкое «oh no, this thing has gone too far», которое Хёнджин слушает, тут же губами подхватывая слова, и только на «it's too late» выдаёт громкий, нескромный вокал, заглушающий тихую, шуршащую музыку из кухни. Он иногда ходит обнажённым по квартире, не удосуживаясь зашторивать окна, так что подпеть будильнику может, вложив душу. Вся песня такая тихая по сравнению с припевом, так что на мелодию будильника была вырезана часть поближе к середине, чтобы хоть слышно было, и так есть тенденция беззаботно просыпать. Отключать играющую песню он не спешит, продолжает покачивать головой в такт песни, пританцовывая, он всё же тянется к телефону.              «And I don't wanna wind up       Being parted, broken-hearted»              Сегодня у него особенный день, сегодня у него свидание с человеком, которого он мечтал увидеть три долгих месяца, ограничиваясь переписками, видеозвонками и обменом фотографиями.              Настроение у Хёнджина сразу же поднялось от этого напоминания, он поднимается, начиная через раз подхватывать слова песни и без особого старания танцевать, пока подходит к рейлу с одеждой. Хёнджин хочет произвести должное впечатление, ему необходимо нечто эдакое, и он перебирает одежду, двигая плечики, подпевая тихой песни из кухни: «So if you really love me…».       Он решает надеть что-нибудь вызывающее и сексуальное.              «Perhaps, perhaps, perhaps…»              Хёнджин брызгает на себя синий парфюм, который уже доживал свои дни, но всё не заканчивался, хватает ключи с пошарпанного комода и спешит на улицу к любимому новенькому, но ужасно старому «Кадиллаку» шестидесятого года выпуска, купленному за смешные тридцать тысяч долларов, храни Господь нерадивых отпрысков, без задней мысли сбывающих семейное старьё. Винтажное удовольствие, требующее постоянного обслуживания во избежание появления ржавчины и из-за особой ломкости деталей, но всё равно сопровождаемое периодическими случайными поломками. Автозапчасти и ремонт также влетают в копеечку, что Хёнджин вполне себе может позволить, как и дорогую страховку. Зато каждая поездка в этом автомобиле сопровождается небольшим путешествием в прошлое и восхищённо-удивлёнными взглядами окружающих, что приятно поглаживает самолюбие. Единственное, что Хёнджину не нравилось, это когда с его блестящей чёрным глянцем малышкой фотографировалась всякая шпана и не только. Это просто вызывало странные ощущения, пока ты поодаль стоишь с пакетом покупок, наблюдая, как какой-то прохожий покруче корчится рядом с машинкой явно не по статусу. Одно хорошо — такие быстро шугались от одного лишь звука открытия автомобиля с брелока.              Дневное солнце висело высоко в небе и было слишком ярким и тёплым для осени, Хёнджину пришлось прикрыть тёмными очками глаза. Весь этот год был особенно располагающим к выходу из дома, давно он такого не припоминал. Словно сама судьба благоволила этой встречи.              Полчаса езды под какую-то приятную радиоволну, которую Хёнджин никогда не переключал, считая, что звучащие ретро песни отлично подходили к машине и царившей в ней атмосфере. Полчаса под негромко играющие песни Френка Синатры по большей части пролетели незаметно, и вот уже перед глазами показался простенький и излишне современный «Париж-Орли».              Заехав на полупустую парковку аэропорта, Хёнджин заглушил двигатель и принялся набирать сообщения в телефоне, и только успевает отправить, поднимает глаза на двери аэропорта, из которых чуть не вываливается запыхавшийся парень. Хёнджин узнал Феликса сразу, не мог не узнать это прелестное личико. Посигналив, принимается ждать, когда блондин дошагает до машины.              В салоне парни обменялись весёлыми и шутливыми «bonjour».              — Хорошо добрался? — интересуется Хёнджин, попутно помогая Феликсу пристегнуться.              — Да? Да. Неплохо, почти ничего не затекло, кроме шеи, там прям грустно, — Феликс касается тыльной стороны шеи и даже думать не хочет, который раз за сегодня принимается её парой движений разминать. — Ты выглядишь… Вау.              Феликс окидывает Хёнджина взглядом, понимая, что парень как с недели моды, и думает, а не сказывается ли так парижский воздух на своих жителях. Рубашка с серебристым змеиным принтом и кожаные штаны — явно привлекающий лишнее внимание образ, так ещё и тёмные очки, но на Хёнджине всё выглядит не пошло или вызывающе, а стильно, Феликс глаз оторвать не может.              — А ведь ты говорил, что работаешь в издательстве, а не моделью, — неловко делает комплимент Феликс, чем вызывает улыбку.              — Я просто люблю анимализм в одежде, — отмахивается Хёнджин, заводя мотор, — и кожу, как видишь. Просто люблю одежду, а сегодня настроение такое, знаешь, покрасоваться.              — Потому что я приехал?              — Именно.              Автомобиль медленно выезжает с парковки. Всю дорогу играет ненавязчивый приятный джаз. Хёнджин расспрашивает Феликса, как тот добрался, как себя чувствует, и просто наслаждается голосом, который так долго хотел услышать вживую. И Феликс с особым энтузиазмом, не подавая и вида на утомлённость продолжительным перелётом, отвечает на всё и даже больше.              Не предлагая особый креатив, Хёнджин предложил поехать сразу к символу Парижа.              Когда машина остановилась на ближайшей от Трокадеро парковке, парни вышли и, прежде чем пойти на саму площадь, Хёнджин притянул Феликса для запоздалого «faire la bise». Он звонко оставил по два воздушных поцелуя у щёк смущённого парня, начиная с левой. Феликсу же больше нравился простой и понятный физический контакт в виде объятий, от которых он не отказался и в этот раз. От Хёнджина пахло чем-то приятным, и он был очень тёплым, рядом с ним чувствовался непривычный комфорт и накатывала расслабленность.              Даже когда парни идут по обычной улице, каких десятки в любом городе, Феликс с интересом оглядывается вокруг, хотя ничего примечательного нет, чуть ли не с замиранием сердца заходит на площадку с подножия ступеней Дворца Шайо.              Трокадеро считается одной из лучших смотровых площадок с видом на главную, но, по мнению Хёнджина, переоценённую достопримечательностей Парижа — Эйфелеву башню. Уже издалека величественный силуэт открывается восхищённому взору Феликса. На мозаичных плитах полно людей, что неудивительно: почти в любое время суток найдётся с десяток тех, кто захочет сделать фото с известной металлической конструкцией. Хёнджин из интереса приходил сюда и днём, и ночью, и ранним утром, когда не понятно, утро ли вообще, результат один — всегда кто-то есть. И раз на раз не приходится количество людей в толпе, где кто с фотоаппаратами, кто с видеокамерами, у кого-то даже металлические треноги были, но большинство, конечно же, с телефонами.              Феликс тут же вырывается вперёд и идёт к краю, чтобы на какие-то сантиметры ближе рассмотреть башню. Хёнджин ускоряет шаг, догоняя спутника, и предлагает сделать пару фотографий. Феликс и сам хотел попросить, но боялся выглядеть в его глазах глупо. Это и правда было глупо, как ни глянь, но никого из парней не волновало. Феликс счастливый позировал, улыбался, кривлялся, пока Хёнджин как самый профессиональный фотограф-любитель менял ракурсы, приседая, нагибаясь, смещаясь под разные углы. Конечно же, под конец личной фотосессии впервые посетившего Париж парня, они сделали и совместное памятное селфи.              Феликс улыбался как ребёнок, был счастлив донельзя, что заставляло улыбаться и Хёнджина. Этот парень выглядит как маленькое очаровательное солнышко, золотые волосы которого развивает лёгкий ветер, а веснушки контрастируют со светлой кожей.              Феликс ещё некоторое время мечтательно поглядывал на башню, понимая, что больше такой радости явно не выпадет, а Хёнджин в это время, запримеченный толпой девушек как идеальный фотограф, делал снимки туристок на их телефоны. Иногда же надо делать хоть что-то хорошее.              Люди мельтешили, пока парни шли сквозь толпу, покидая смотровую площадку. Спустившись по большим ступеням, они прогуливались по пешеходной дорожке вдоль гигантского фонтана, на фоне которого, опять же, Феликс не мог удержаться и не сделать фото. Хёнджин особо не любил фотографироваться, не когда он выглядит не самым лучшим образом, но хотелось запечатлеть их с Феликсом счастливые моменты.              Небо было чистым — ни облачка, и светло-голубым. По пути парням встречается различная уличная еда, но Феликс от всего отказывается, ссылаясь, что не голоден, пока Хёнджин сам не останавливается, чтобы купить ему мороженое, ведь тот всё-таки не ел три дня, питаясь только водой и минеральной водой. От одного мороженого ничего страшного не произошло бы. Яркие цветные шарики политы сладким сиропом и посыпаны крупной арахисовой крошкой. Хёнджин не обманул: до подножья Эйфелевой башни и правда было около пяти минут неспешной ходьбы.              Огромная беспокойная толпа поглощает парней, но Хёнджин позаботился о билетах, и единственное, с чем остаётся столкнуться, это не слишком длинная очередь. В этом зное Феликс начинает чувствовать, как магия Парижа развеивается или, вернее, расплавляется и оседает понемногу на горячем асфальте. Кто-то из людей толкает Хёнджина, и тот сразу выдаёт негромкое выразительное «putain», но, поймав удивлённый взгляд Феликса, теряется и спешит добавить «pardon». Тоже почему-то на французском. Феликс жестом показал, что всё в порядке, улыбнулся, в любом случае, со своим отсутствующим знанием языка он всё равно понял только общеизвестное «пардон».              Стоя у самого основания конструкции, парням открывается вид на четыре фута переплетённых металлических балок, которые возвращают Парижу магию обратно. Люди в сравнении с этой гигантской махиной кажутся крошечными, Феликс и представить не мог, какой башня окажется непомерно огромной. На фотографиях с экрана она выглядела… меньше. В жизни она была настолько массивная и величественная, что это даже начало пугать где-то глубоко внутри.              Электронные билеты позволили парням не стоять в ещё более невозможной очереди и сразу направиться к зелёной будке, чтобы пройтись по короткому лабиринту, выставленному из отдельных металлических заборчиков и балок, соединённых толстыми лентами, к первому уровню башни и лифту.              То, как они поднимались, а за стеклом отдалялся и уменьшался окружающий мир, напомнило Феликсу колесо обозрения, как когда оно поднимает тебя к своей вершине. Ну и кабинки были схожи. Это ещё повезло, что его прижало к окну, а не как некоторых несчастных вжало в середину, облепив не самыми приятными на запах и вид телами… Стоило подниматься пешком — так думал каждый турист в этих тесных стенах, по лицам понятно было. Но Хёнджин достаточно джентельменски собой отгородил Феликса от других людей, за что тот был особенно благодарен. Феликс ужасно не любил толпы, большие скопления людей, особенно в крохотных местах, явно создающих тесноту и духоту. Сомнительное удовольствие — ваша Эйфелева башня.              И снова Феликс забирает свои слова, когда выходит на второй этаж строения и видит открывшийся захватывающий вид на Марсово поле, набережную Бранли и Трокадеро, заметно уменьшившиеся в размерах. Столица Франции открылась её гостям во всём своём великолепии. Феликс жалеет, что не приехал под вечер, ведь Хёнджин сказал, что во время закатов и ночью, когда город мерцает в огнях, Парижский горизонт выглядит ещё более потрясающим.              Обратно спускаться с башни Хёнджин предложил по лестнице, на что Феликс охотно согласился и не пожалел — дышалось свободно и легко, людей было совсем немного, только открывался лишний вид на внутреннее устройство достопримечательности. Сплетения металлических конструкций, балки разных размеров и тросы сквозь металлическую сетку лестницы, напоминающую клетку для хомячков, особо не восхищали. На самом деле, после медленного спуска под характерный металлический звук от шагов, Феликс заключил, что Эйфелева башня не впечатляет ни внешним, ни внутренним устройством.              Иногда что-то хорошо смотрится только на фото, и лучше не стоит встречаться с этим вживую. Или, может, больше чем шестьсот ступенек винтовых лестниц, которые пришлось пройти, оказали своё влияние на мнение парня, который поначалу пытался их считать, но из раза в раз сбивался, пока окончательно не бросил затею.              Их импровизированная экскурсия по достопримечательности не была разочарованием, нет, Хёнджину было привычно и без разницы, а Феликсу в целом понравилось, к тому же он наделал много фотографий себя, себя с Хёнджином и его отдельно, потому что тот выглядел слишком красиво, чтобы не сфотографировать.              Феликс вычеркнул один из пунктов своего мысленного списка желаний.              Начав от Эйфелевой башни, которую все гиды предпочитали оставлять на потом как элегантное завершение тура — вишенка на торте, парни прошли по Марсовому полю, зелень которого была забита загорающими, сидящими и лежащими людьми, а у некоторых и вовсе были уютные пикники, и направились к роскошному архитектурному комплексу — Дому Инвалидов, внутри которого находились музей, собор и военный некрополь.              Феликс никогда особо не любил исторические достопримечательности, максимум глянуть, насладиться интересной архитектурой и фактом, что увидел собственными глазами, и сфотографировать на память. У Хёнджина все эти места вызывали ещё меньше каких-либо эмоций: когда продолжительное время живёшь в городе, никакие его уголки не впечатлят тебя так, как постоянно прибывающих туристов. И Эйфелева башня кажется ему просто грудой металла, почему-то воспетой народом, опорой линий электропередач.              Но Феликсу нравилось бесцельно гулять по улицам Парижа, значит есть смысл продолжать.              Парни перешли на противоположный берег, прошлись между впечатляющими зданиями дворцов — Большого и Малого, величественно стоящими друг напротив друга через авеню Уинстона Черчилля, к сердцу Парижа — площади Согласия, попутно Феликс делал кучу фотографий как окружающих вещей, так и себя с Хёнджином. Хёнджин всё понять не мог, когда же память у телефона закончится и Феликс посвятит себя не созданию бесполезных для него воспоминаний, а своему спутнику. Наконец, дойдя до главного проспекта города — Елисейских полей, который давно уже не является эксклюзивным променадом для богатых, они прошлись вдоль роскошных магазинов класса «люкс», весело подмечая известные бренды, и стильных ресторанов, насладились атмосферой и завершили прогулку, вместе с рассказом Феликса о своих ожиданиях от столицы, триумфальной аркой.              Феликс недолго побродил у подножия огромного сооружения, весь декор которого был в лучших традициях первой половины девятнадцатого века, думая о том, что ноги отваливаются, а ведь ещё предстоит возвращаться до брошенной у площади машины… Когда устаёшь созерцать, уже не до восхищения. Несмотря на то, что Хёнджин позаботился заранее о всех сложностях с билетами, понимающе улыбнулся, мол, подниматься на арку и сам не хочет, и быстро заказал такси обратно.              Такси довезло парней до садов Трокадеро минут за пять, и Феликсу даже стыдно стало, что он сдался и не смог обратно дойти сам, хотя идти было от силы минут двадцать, так что без раздумий согласился прогуляться вдоль Сены. Всё равно в салоне немного отдохнул.              Неважно, на какие расстояния, всеми рекомендуется ходить по Парижу именно пешком, чтобы насладиться улицами такого романтичного города. Правда, Хёнджин уже давно никакой романтики не видел, за исключением редких целующихся молодых парочек, но и оно как-то его не впечатляло.              А Феликса впечатляло всё, даже несмотря на усталость и болящие ноги. Почему те болели, он понятия не имел, но, когда залез в телефон и посмотрел пройденное количество шагов, быстро смекнул, что отходил три своих нормы.              Время летело слишком незаметно. Оба парня наслаждались прожитым днём, только Феликс — таким новым для него Парижем, а Хёнджин — Феликсом. И всех всё по итогу устраивало.              Скоро солнце должно было заходить, созерцательная прогулка затронула почти все классические места, которые обычно планируются посещаться туристами, завершившись у набережной. Хёнджин поначалу подумывал предложить посетить речную экскурсию, но быстро сориентировался, что идея такая себе: стоять в крикливой толпе сорок минут, чтобы в заполненном не менее шумными туристами рейсовом кораблике увидеть всё то, что они уже видели и увидят снова, пройдясь до машины. Ничего предельно нового и особенного экскурсия не предлагала, всё те же красивые парижские мосты, только с дополнительным, но не особо захватывающим видом «снизу».              И Феликс не отказался пройтись, поэтому речной круиз отправился в очередной заплыв без них.              Парни болтали на отвлечённые темы, казалось, за три месяца их общения они уже знали друг друга слишком хорошо, но всё равно находилось что обсудить. Хёнджин знал Феликса даже слишком хорошо, вплоть до родословной и отсутствия у того наследственных или каких-либо ещё заболеваний. Даже группу крови знал — четвёртая, самая малочисленная, таки намекающая на неординарность своего обладателя. Хёнджин особо не верил в то, что звёзды могут предсказать характер и судьбу, а кровь — тем более, но Феликс оправдывал японских психологов, отличаясь своим внешним позитивом и любовью к жизни, которая проявлялась в его ниспадающем с лица счастье, парень не заострял внимание на негативе, легко забывая неприятные моменты и, как ребёнок, радовался чуть ли не каждой мелочи, например, тому же мороженому, купленному Хёнджином.              Сена разделяла столицу Франции на два берега, придавая этому романтическому городу особый шарм. Парни прогуливались вдоль её южного берега, откуда открывался неплохой вид на такие достопримечательности, как уже опробованная Эйфелева башня, музей Орсе, а на противоположном берегу — Лувр, Большой дворец и площадь Конкорд.              На набережной работало множество кафе и ресторанов, стояли уличные столики, почти полностью заполненные людьми всех возрастов, однако молодёжь предпочитала совсем уж простенькие беззаботные посиделки на краю набережной, глядя на реку и перекусывая с друзьями, игнорируя наличие свободных скамеек.              Утомительная прогулка вдоль берега реки продолжалась до одного из самых известных мостов Парижа — моста Александра III, потому что не задержаться на нём — Феликс бы потом себя не простил, хотя и было стойкое ощущение, что они сделали крюк по городу. Мост уже издалека привлекал своим тщательно продуманным орнаментом и горящими оранжевым светом фонариками. Архитектура была тяжёлой и вычурной, но красивой, Феликсу нравилось всё, начиная с выпуклых мраморных балясин, заканчивая гигантскими фонарями, изобилующими мелкими деталями. Золото моста красиво сочеталось с золотистой верхушкой отдалённого Дома инвалидов. Живописный вид хочется запечатлеть не только в памяти, тактильно кончиками пальцев, но и на фотографиях.              Окончанием прогулки стала остановка за наружным столиком одного из ресторанов. Хёнджин настоял, чтобы Феликс, впервые побывавший в Париже, встретился лицом к лицу с вином и сыром, которыми Франция также славилась.              Это было более чем романтично, вот так с кем-то выпивать вино неподалёку от Сены и любоваться заходящим солнцем, Эйфелевой башней на горизонте. В Париже. Феликс всё ещё не мог поверить, что он здесь, наконец-то он попал в свою детскую, а после и юношескую мечту.              В тот момент для него Париж казался и правда самым красивым и атмосферным местом на планете. Даже не планируя, Хёнджин без особых усилий смог устроить идеальное для Феликса свидание в столице Франции.              — Это было чудесное знакомство с городом, — улыбается Феликс, отпивая из бокала фруктово-пряную жидкость.              Вино приятно ласкало язык шёлковой текстурой, было насыщенного гранатово-красного оттенка и с выразительным ароматом тропических фруктов.              — Я рад, что тебе понравилось.              В голове Феликс комментирует это словами: «А кому это может не понравиться?», но не озвучивает, вместо этого ещё раз благодарит Хёнджина. За всё.              — Как только вечереет, сразу же холодок опускается, — начинает Хёнджин, смотря на закатное солнце, — есть ещё какие-то пожелания или можем возвращаться к машине?              — Нет, думаю, я сделал за сегодня даже больше, чем мог мечтать, больше впечатлений просто не переживу, — неловко отвечает Феликс.              Так он говорит, что уже устал. И не удивительно, ведь как только он сошёл с самолёта, сразу же с горящими глазами пошёл покорять столицу любви и моды.              Парни ещё недолго любуются закатом, обсуждают впечатления, хотя, скорее, Хёнджин с благоговейной улыбкой слушает монолог Феликса, попивая вино. Берега реки считаются одними из самых романтичных мест в городе, идеально подходящие, чтобы провести время с кем-то особенным. И пока Феликс болтал, любуясь неумолимо меняющимися цветами неба и блеском воды, Хёнджин любовался им.               — Что ж, увидел Париж, теперь можно умирать, — довольно заключает Феликс, вызывая у Хёнджина лёгкий искренний смех.       

• • • • •

             Квартиру Хёнджина Феликс находит… необычной. Что ремонт, что интерьер выглядели непривычно для современного мира, причудливо и странно, но несли в себе определённый шарм. Словно и не жилое помещение, а небольшой винтажный музей со всеми этими побелёнными, а не натяжными слишком высокими потолками, крашеными матовой светлой краской стенами, деревянными рамами стеклянных окон и обилием лепнины. Феликс даже не знал, как эти маленькие витиеватые скульптурки называются, пока на пороге не уточнил у хозяина квартиры.              Хёнджин прикрыл массивную деревянную дверь, заперев на пару внутренних замков, и из комода достал Феликсу пару тапочек — не гостевых, а новых, купленных специально для долгожданного гостя. Феликс имел определённую симпатию к розовому цвету, поэтому с радостью сунул ноги в белых носках в пушистые розовые тапочки.              Тёмные, отдающие рыжим оттенком, выложенные угловатым узором половые доски скрипели через раз, но тихо и ненавязчиво, пока Феликс робко проходил вглубь квартиры. Хёнджин куда-то ушёл, бросив дружелюбно: «Располагайся, mon chéri». Феликс просеменил к небольшой софе, присаживаясь на мягкую поверхность, и принялся рассматривать детальнее убранство комнаты, которая, по всей видимости, являлась гостиной.              Мебель была как из прошлого века, но слоем пыли не покрыта — Феликс по пути проверил пальцем, в углу стоял из непонятного светлого дерева массивный шифоньер и рядом комод того же материала, резные стулья и столик у окна, на полу лежали ковры с замысловатыми персидскими узорами, а напротив, наверху с потолка свисала простенькая люстра, которую не помешало бы включить, раз уж вечереет.              Этот вычурный лепной декор так и притягивал взгляд Феликса своими матовыми фигурами, орнаментами, заполняющими не только стык стен с потолком, но и их самих. Рельефных украшений было не так уж и много, как поначалу Феликсу показалось, чтобы ремонт выглядел безобразно, наоборот, было в этом что-то притягательное, давало странное изящество и пробуждало интерес. Вероятно, сам жить в подобном месте продолжительное время парень не смог бы, но, если Хёнджина устраивает, всё в порядке. Только тихо играющая откуда-то музыка немного напрягала Феликса, заставляя ощущать слабую тревожность. И так в этой квартире как в триллере сидишь, так ещё и радио шипит.              Декора, создающего уют и ощущение, что кто-то всё же живёт в этом месте, было мало: криво свисающая на окна, горящая тёплым светом гирлянда, которая, возможно, раньше висела над ними; металлический рейл с одеждой, которая явно принадлежала Хёнджину — любимые анималистичные принты парня, что-то кожано-латексное и просто непонятное, но интересное; разбросанные на окнах, столике и полу книги, бумаги, тетради, пишущие принадлежности. И прочие мелочи вроде вазочек со свежими цветами, пара грязных кружек, пепельница с окурками и небольшой металлический полупустой стенд со всяким хламом вроде парфюмерии, каких-то коробочек, светильника с ажурным пожелтевшим абажуром.              — Прости, тут немного не прибрано, — признаётся Хёнджин, вынося мягкое полотенце, сложенное в аккуратную стопку. — Но я пытался прибраться, честно.              Феликс уже заметил ту жалкую попытку навести порядок в творческом хаосе: в углу были скромно сложены три разной высоты стопы книг.              — Всё в порядке, мне даже нравится, — Феликс не врёт. Ему и правда тут нравится, есть в этом своя специфически-приятная атмосфера. Такого точно не довелось бы в жизни повидать.              — Ванная… — тянет Хёнджин, прикидывая в голове, как же лучше будет объяснить. — Сейчас выйдешь из зала, там поворот направо и первая дверь. На ней ещё есть такая приличная царапинка… Смотрел «Сияние»? Почти как там от топора. Или тебя проводить?              — Найду уж.              С улыбкой Феликс забирает принесённую ему вещь.              На местах, где одна комната переходила в другую, располагались немассивные колонны с детализированными капителями, но без вензелей. За исключением ванной — там была дверь, и правда, как из фильма ужасов, словно за ней не раз пытались укрыться от психопата, правда, вооружённого не топором. Феликс хмурится и с интересом касается несквозных дыр в двери, для себя решая, что, может, всё же это был и топор. Или особо агрессивные попытки пробить себе путь ножом, во всяком случае, на кухне иногда встречаются ножи не хуже топоров.              Ванная комната была не менее специфическая, можно сказать, под стать квартире, но не вписывалась в общую цветовую гамму: плитка, которая покрывала пол и стены до середины, была приятного глазу бирюзового цвета и под что-то, напоминающее слабо выраженный мрамор. В середине комнаты располагалась пара сливов, что Феликс нашёл удобным — легко прибирать комнату, достаточно просто сполоснуть, и всё, по идее, должно стечь в канализацию. Если гидроизоляцию при укладке не нарушили, разумеется, иначе соседство с чёрной плесенью тут обеспечено. Феликс немного брезгливый, но плесени при беглом осмотре комнаты не замечает, только пару багрово-коричневых пятнышек в светлых плиточных стыках. По левую сторону стояла приличных размеров чугунная ванна, снаружи покрашенная под цвет плитки. Совсем чуть-чуть Хёнджин не попал в тон.               Феликса не смутило ничего, кроме окна. Окно в ванной — разве не странно? Он скидывает полотенце на потрёпанный стул, как те, которые стояли в гостиной, и идёт задёргивать штору. Окно ещё и по размерам достаточно приличное, ведущее пусть и не на людную, но улицу, и, выглянув, даже в этом закоулке Феликс озадаченно разглядел пару прохожих.               Душ, его лейка и шланг не были изъедены ржавчиной, наоборот, выглядели отлично и блестели чистотой, словно отполированные, без единого развода. Даже у Феликса не так чисто было. И он задумывается, вспоминая, что, несмотря на лёгкий беспорядок в квартире, всё было предельно чистым: ни пыли, ни пятен, за исключением окончательно въевшихся, ни разводов.               «Бери всё, что нравится, и не стесняйся, — доносится из-за двери, заставляя Феликса от неожиданности вздрогнуть и чуть налить воды мимо ванной, — или можешь вовсе набрать воды и полежать». Прежде чем Феликс успевает придумать ответ, слышатся негромкие удаляющиеся шаги и скрип половиц.               Лежать он в ванне не собирается точно, и это не из-за брезгливости или недоверия к чистоплотности хозяина квартиры — уже не терпится выйти и закончить вечер. Финальный аккорд ещё не сыгран, только его предчувствие витает в воздухе, заставляя сердце биться чаще при мысли о нём.               Феликс включает воду погорячее, наслаждаясь тем, что она бежит однородная, не как когда он мылся дома — то холодом, то кипятком чередуется каждую миллисекунду, и непонятно, в чём проблема. В сумме, конечно, получалось нечто тёплое, но перепады были ощутимы, а мыться надо было как можно чаще. Хёнджин говорил, что это не обязательно, но Феликс всё равно нервничал и залазил в ванну минимум по три раза на дню. Родители, заметившие обострившуюся чистоплотность, даже в мизофобии подозревали.               Феликс пытается угадать, что же из стоящего на полочке — гель для душа, а что — чёрт знает что, но всё же выбирает бутылёк и намыливает тело пахнущей ягодами жидкостью.               Это был определённо хороший день, если не один из лучших: Феликс почти закончил со всем, что хотел увидеть, узнать, попробовать. И с Хёнджином было хорошо, он оказался гораздо лучше, чем Феликс себе представлял, внешне ужасно понравился и характером, так что даже жаль немного. Поначалу Ли был не уверен в том, что делает, но сейчас чувствовал, что делает нечто правильное, что всё идёт так, как должно. Страшно было сорваться в другую страну, в незнакомый город без знания главного, наиболее распространённого языка, так ещё и к парню, которого знаешь всего три месяца от силы. Но Феликс ни о чём не жалеет, родителей только немного жаль, но они его поймут. А если нет — уже без разницы, это будут не его проблемы.               Феликс вытирается принесённым полотенцем. И высовывается из двери, чтобы позвать Хёнджина.               Парень приходит быстро, приносит с собой только шприц и блистер. Он достаёт ампулу, для себя встряхивает, по насечке обламывает стеклянную головку и опускает иглу шприца, втягивая прозрачное содержимое, пару раз пальцами бьёт по шприцу и чуть выпускает жидкости нажимом на поршень, окончательно выгоняя воздух.               Феликс всегда боялся уколов. Причём именно уколов, с капельницами, операциями и любыми другими контактами с колюще-режущим проблем не имел. Было дело, когда в детстве родители отправили парня в стационар, он со слезами умолял врачей, чтобы ему тоже ставили капельницу вместо уколов, но так и так, а родители подписали согласие и выбрали, что выбрали. Особенно униженным и грустным себя Феликс чувствовал, когда врачи проворачивали с ним известную хитрость: звонкий неожиданный шлепок по ягодице ладонью с зажатой меж пальцев иглой. Действенно, но оставляло мальчика в сомнениях. Он потом после походов в процедурный кабинет долго лежал на своей кровати обиженным ребёнком, с завистью глядя, как другим подросткам ставили капельницы. И чуть-чуть радовался, когда криворукая медсестра попадала не с первого раза.              Может, если бы Хёнджин сейчас воткнул укол со шлепком, Феликс был бы и не против, но укол, увы, не в ягодицу.              Феликс, как ребёнок, просит его подержать, на что Хёнджин улыбается и протягивает руку. Игла выглядит длинной, но очень тонкой, хотя Феликсу лучше от этого не становится. Хёнджин трогает бедро, мнёт мышцы, присматриваясь, просит расслабиться и вонзает иглу, выдавливая раствор. Феликс дёргается, но то, как руку сжимает Хёнджин и успокаивающе поглаживает большим пальцем, немного отвлекает.              Это было не больно, Феликс бы и не заметил, если бы не впивался глазами в этот шприц. Хёнджин говорит, что этого недостаточно, и Феликс, стискивая зубы, позволяет провести над собой ещё несколько одинаковых манипуляций.              Места уколов немного болят.              — Не слишком больно? — интересуется Хёнджин, потуже затягивая жгут выше колена.              — Ты меня обколол, так что всё равно я скоро не почувствую ничего, — улыбается Феликс, пытаясь скрыть появившиеся внутренние противоречия, и бросает взгляд на множество побелевших подкожных бугорков на бедре.              — Я надеюсь, — ласково говорит Хёнджин и подаёт сложенную в несколько раз плотную ткань, — но зубами сожми.              Феликс видел, как иногда в фильмах люди в критических, выглядящих весьма болезненно ситуациях это делали, поэтому быстро соглашается. Он откидывается спиной на напольную плитку в ожидании чего-то очень неприятного, хотелось быстрее уже начать и закончить, но анестезия не спешила разворачивать действие в полную силу. Хёнджин то и дело касался бедра, надавливал и чуть впивался ногтями, спрашивая, чувствует ли Феликс что-то. Феликс чувствовал и отвечал мычанием разной продолжительности и тональности, но это было странно, словно эта часть, которая принимала касания, была не его. Она была мягкой и занемевшей, как когда проводишь продолжительное время в неудобной позе и под конец обнаруживаешь, что конечность онемела. Онемела, но всё ещё была отчётливой частью тела, поэтому Феликс сглотнул и стал дышать чаще, когда Хёнджин потянулся к ножу. Острому, несомненно, острому, новому и блестящему, но не оставляющему надежд на отсутствие болевых ощущений.              — Смотри в потолок.              После короткой команды Феликс неразборчиво мычит и всеми силами старается оторвать взгляд от лезвия, приближающегося к коже. Он с замиранием сердца смотрит, как оно медленно входит в кожу. Внутри всё скручивается, но не от неприятных ощущений, а от одного лишь вида ножа в бедре — мерзко. Феликс не боялся вида своей крови или чьей-либо вообще, с интересом смотрел фильмы ужасов и спокойно сдавал анализы, за исключением крови из пальца, но тут тоже, скорее, какой-то психологический барьер и страх перед скарификатором и безбожным сдавливанием пальца. Он предпочитает ланцеты, которые в больницах были не всегда.              Феликс лежит, тяжело дышит и сжимает зубами ткань. Болевые ощущения усиливаются. Может, было гуманнее сначала убить его? Нет ведь, он захотел стать частью и прочувствовать явно больше, чем может вынести. На лбу Феликса выступает холодный пот, а сердце бешено стучит в груди. Он морщится, чувствуя, как в ноге продолжает двигаться нож, разрезая кожу и мышцы, как из него бежит тёплая кровь, затекая под тело. Непередаваемые ощущения в хорошем и плохом смыслах, заставляющие забыть, как дышать. Жгут уже не ощущался на ноге.              Хёнджин откладывает окровавленный нож, принимаясь за ручную дуговую пилу, на благо «пациента», настоящую хирургическую. Выравнивает осанку, смещая под угол плечо, локоть и запястье с лезвием пилы, пытаясь прочувствовать инструмент получше. Ему нервничать нельзя, но он нервничает — всё же над Феликсом старается, а не над кем-то ещё. Он прислоняет ножовочное полотно, примеряясь, выравнивая по начерченной в воображении линии, и начинает первые короткие движения под острым углом. Когда чувствует, что полотно пилы достаточно вошло в кость, ускоряется и начинает пилить во всю длину. Единожды на середине работы замирает, поворачивает голову, чтобы вытереть вспотевшее лицо о плечо. Это всё требует определённого старания и аккуратности, раз уж Феликс пока умирать не планирует. В этот раз Хёнджин не убийца, у них всё по обоюдному, так что он прилагает все силы, чтобы не причинять лишнюю боль парню, который уже лежит на грани обморочного состояния. Раньше Феликс приподнимался, напрягая пресс, чтобы заглянуть, что там с его ногой происходит, но от страха, отвращения или потери сил — бог знает чего больше подобным не промышляет. Лежит, упёршись взглядом в потолок, периодически смотря на Хёнджина, который так старательно, приняв более удобное положение на коленях, активно работал пилой. Смотрел и любовался, находя Хёнджина до безумия красивым, особенно когда тот так серьёзен.       Хёнджин покрепче сжимает рукоять, удобно лежащую в ладони, и заставляет анатомический инструмент двигаться в устойчивом ритме, надавливая во время толчков.              Феликс из интереса предварительно загуглил, как выглядят его кости, и не представляет, как такое можно разделить — они казались слишком толстыми и плотными. На лбу Хёнджина снова выступила испарина от усилий и скорости. Феликс был уверен: несмотря на простреливающую острую боль, на передавливание ноги жгутом, он чувствует, как с влажными звуками пилится его кость, каждое быстрое прикосновение маленьких зубчиков пилы ощущалось отчётливыми вибрациями, от которых сводило конечности и к горлу снова подкатывала тошнота.              Когда нижняя часть ноги с чавкающим звуком отделилась окончательно, Хёнджин снова вытер лоб, марая лицо кровью, и взглянул на Феликса. Теперь понятно, почему он больше не слышал мычание и сдавленные стоны.              — Что ж, — Хёнджин поднимается, чтобы привести инструмент в порядок, — ты неплохо держался, Ликси.              Хёнджин облизывает высохшие губы, оглядывает лежащего без сознания парня, из разреза на ноге которого лениво стекает густая кровь. Наспех он останавливает кровотечение, заматывает рану и относит тело в спальню, заботливо вытирая перемазанное в слезах и поте лицо. Его милый мальчик хорошо постарался.              Слив в полу ванной — это и правда удобно. Напор посильнее легко смывает кровь с плиток, устремляя её по плитке в сливы. Только едва ли это архитектурное решение предполагало подобное использование.              Прежде чем начать заниматься небольшой уборкой, Хёнджин поставил ногу в ванну, чтобы кровь немного стекла, так что, когда он закончил, нога даже стала немного легче. Сполоснув её из душа, Хёнджин обтёр её полотенцем и понёс на кухню.              На большом кухонном столе, прикрытом прозрачной плотной скатертью-клеёнкой, Хёнджин расположил конечность. Прежде чем начинать все свои грязные манипуляции над частью тела, он прибавляет громкость радио, которое никогда не выключается, лишь играет тише. Хёнджину не нравится находиться в полной, давящей тишине, ему кажется, что она его поглощает и тянет на самое дно.              Кожа — орган большой и достаточно плотный, так что, сделав несколько длинных надрезов ножом с коротким лезвием, Хёнджин подцепил лоскут и начал тянуть, подрезая соединительную ткань, обнажая мускульную массу. Он старался полосовать не слишком глубоко, чтобы не повредить главное, не спеша снимал кожу вдоль линии мышц небольшими частями. Дойдя до ступни, Хёнджин прекратил оголение, начав в крупный целлофановый мешок убирать разбросанные по столу ошмётки кожи. «Хорошая такая», — негромко восхищается он, поглаживая большим пальцем по окровавленной поверхности, подмечая нежность и ухоженность.              В ногах находилась наибольшая мышечная масса, так что это была удобная мясистая часть человека. Хёнджин крупным и длинным ножом начал отделять мышцы с кости. Куски были достаточно крупными, но были бы ещё больше, если бы он свежевал именно бедро, а не его кусочек и голень. Но, опять же, обстоятельства не те — это же Феликс, а не кто-то другой.              — Cause I'm so in love with you, — Хёнджин подхватывает слова заигравшей песни, которую уже успел выучить наизусть с её-то частым повтором.              Вариантов, каким образом приготовить мясо, было много, но Хёнджин собирался выбрать наиболее скорый в приготовлении. Всё движимый единственной причиной.              «I'm laughing on the outside       Crying on the inside»              После мытья и просушки бумажными полотенцами куски имели приятный красно-розовый оттенок. Нарезая мясо на части меньшего размера, Хёнджин отрезал себе маленький край и закинул в рот. Оно было слегка сладковатым и немного напоминало молочного телёнка. Изысканный, нежный вкус. Феликс был хорош как есть, ему не требовалось долгое лежание в маринаде или пахучие травы. Это был явный деликатес, не ждущий большого количества ингредиентов, всего лишь сливочного масла, розмарина, соли и перца. Хёнджин сразу решил, что для такого мяса совершенно не подходит кислота.              Среди не последних людей в кулинарии было много споров по поводу того, когда солить и перчить стейк — до или после жарки. Хёнджин предпочитал делать это сразу, будучи уверенным, что в таком случае оно лучше раскроет свои вкусовые качества, даст наиболее насыщенный аромат.              «But when I cry, my eyes are dry       The tears are in my heart»              Хёнджин ставит новенькую сковороду на плиту, разогревая до высоких температур, и кидает квадратик сливочного масла.              «Cause I'm so in love with you», — негромко тянет любимую строчку Хёнджин, выкладывая куски мяса на сковороду. Он даёт им поджариться, выдерживая не больше пяти минут, и переворачивает в первый раз. В сковороду добавляется веточка розмарина, пара раздавленных зубчиков чеснока и ещё один небольшой кубик сливочного масла.              В воздухе уже начинает витать приятный запах. Обжаривается мясо снова до пяти минут, после переворачивается и поливается образовавшимся ароматным сочетанием из масла и мясного сока. Хёнджин доводит стейки до прожарки медиум.              «Crying on the inside…»              Готовые стейки выкладываются на тарелку и «отдыхают», чтобы у мяса был шанс стать мягким и нежным, а сок распределился равномерно. Подносит тарелку к носу, вдыхая аппетитный запах. Мясо отлично напиталось сливочно-чесночным ароматом, а сковорода-гриль придала красивый внешний вид.              Хёнджин заранее разрезает мясо на кусочки, чтобы Феликсу было удобнее, и не позволяет себе попробовать раньше, чем это сделает милая веснушчатая пассия. Прежде чем отнести виновнику торжества угощение, у радио снова убавляется звук.              В себя Феликс приходит с трудом и ужасом в широко распахнутых глазах. Хёнджин дал парню понюхать нашатырь, мазнув того по краю носа и губному желобку. Феликс поморщился, потянулся вытереть лицо, но понял, что руки просто не поднимаются. Хёнджин смекнул и заботливо вытер влажный, смердящий аммиаком след сам.              — Bonjour, mon amour, — Хёнджин игриво щурится, но, заметив темноту за окнами, спешит поправить себя. — Bonsoir.              — Салют, — с ярким акцентом бросает Феликс и с трудом начинает выдавливать из себя вопрос, делая непродолжительные паузы между словами, — я… долго был в… отключке?              — Как сказать, — Хёнджин касается шеи, чуть массируя, — но мне хватило, чтобы приготовить тебя.              Феликс плохо соображает и не чувствует запах содержимого тарелки, которую Хёнджин держал в руке. Хёнджин подходит к кровати и присаживается на край, бросая беглый взгляд на пропитанные кровью бинты на обрубке бедра. Светлое постельное бельё и матрас пропитались кровью.              — Я впервые так с кем-то носился, — честно признаётся Хёнджин, насаживая кусочек мяса на вилку, — так что сложно всё идеально рассчитать.              Сначала Хёнджин думал проводить ампутацию бедра правильно, по Гритти, но быстро отказался от этой идеи во избежание лишних заморочек и в силу отсутствия всякого смысла.              — Но ты постарался, — слабо приподнимает уголки губ Феликс и открывает рот, снимая с зубчиков мясо.              — Считай, souper tardif, — негромко смеётся Хёнджин, а Феликс делает вид, что всё понимает и не умирает.              С задумчивым лицом он тщательно жуёт, щурится, пытаясь что-то для себя понять, и выдаёт негромкое: «вкусно». Он думал, что будет хуже, но это и правда напоминало обычное мясо, какое именно — он не мог сообразить, голова и так непозволительно плохо работала. Совсем уж вблизи мясо пахло аппетитно, но было жестковато, а мысль, что оно твоё собственное, почти не напрягала.              По лицу Хёнджина было понятно, что ему тоже нравится, и Феликса это радовало. Ему казалось, что их связь находится на предельно ином уровне.              — Даже я чувствую, что тут всё в крови, — медленно начинает Феликс, бесцельно шевелясь и смотря в сторону ноги. Ему кажется, что он видит очертания того, чего больше нет. И чувствует её тоже, кажется. — Зачем ты положил меня на кровать?              — Не мог же я бросить тебя на полу в ванной, — Хёнджин снова пропускает тихий смешок и насаживает ещё один кусочек с тарелки, протягивая Феликсу, который ест, но без особого энтузиазма. — Да и ты выглядел уставшим, решил, что тебе лучше полежать.              — Как мило с твоей стороны.              Феликс чувствует, что дышать слишком сложно, всё тело становится тяжёлым и двигается медленно, независимо от его желания.              — Знаешь, у тебя лучшее мясо, что я пробовал, — отпускает комплимент на любителя Хёнджин, — хотел бы я оставить тебя на подольше.              — А что мешает?              — И правда.              Хёнджин отправляет в рот очередной кусочек. Текстура ощущалась уникальной, мясо было неимоверно сочным и нежным, а розмарин придал лёгкий шарм, хотя Хёнджин готовил себя к тому, что куски будут жёсткими и слишком жилистыми, поскольку из рабочей мышцы.              Он был до последнего не уверен в этой странной затее, но обоюдное согласие — всяко приятно, никто не кричит и не дерётся, отбирая лишнюю энергию как физическую, так и моральную. Не хочется размозжить эту визжащую голову чем-нибудь тяжёлым, звукоизоляция в квартире, между прочим, не самая лучшая. Не хочется беспокоить редких глухих соседей.              — Хёнджин, мне холодно. Феликс чувствовал, что усталость быстро овладевала им, чтобы пошевелиться, чуть подползти на кровати повыше требовались особые усилия. Хёнджин поднимает голову на парня и поднимается, чтобы убрать полупустую тарелку на прикроватную тумбу. Он идёт к концу кровати, подхватывает край одеяла и начинает укрывать Феликса, но чувствует, что его штанину сжимают с тихим: «нет».              — Не так, ты тёплый, — Хёнджин хмурится и перестаёт укрывать парня, присаживается рядом на кровать, чувствуя, как еле тёплые руки касаются его руки. — Подари мне своё тепло, s'il vous plaît.              Хёнджин не может отказать, когда Феликс просит его с таким видом, да ещё и на совершенном французском.              Он наклоняется, чтобы накрыть губы парня своими, подмечая, какие те холодные и сухие, проводит языком по потрескавшейся грубой коже, возвращаясь к согреванию губ поцелуем. Когда Хёнджин мелкими касаниями губ спускается вниз по лицу, углу челюсти к шее, Феликс издаёт тихий стон. Хёнджин и правда кажется таким тёплым, он обжигает холодную кожу своими нежными касаниями. Содрогаясь в нетерпении, Хёнджин прижимает Феликса ближе, достаточно близко, чтобы почувствовать, как жизнь покидает тело, почувствовать, как напряжённые мышцы медленно расслабляются. Он отстраняется, оставляя Феликса отчаянно нуждаться в своём тепле, и стягивает рубашку, которая всё равно была уже испачкана. Он просто купит новую одежду, хотя кожу на штанах ещё можно попробовать оттереть…              Распустив бинты, Хёнджин трогает мягкую влажную плоть на разрезе, скользит окровавленными пальцами к обрубку кости, чуть надавливая на шершавый ровно отрезанный край. Тёплая, приятная на ощупь скользкая кровь. Хёнджин беспорядочно водит руками по телу Феликса, пятная красными следами, жмётся ближе, чувствуя прохладу тела, отчего предвкушение лишь нарастало, отзываясь неприятным тянущим ощущением в паху. Хёнджин обжигал горячим дыханием шею Феликса, прикусывал эластичную кожу и облизывал, не в силах унять возбуждение. Язык слишком заманчиво холодило.              Он знал, что это неправильно, но бешеный стук сердца и весь этот прекрасный вид парня под ним размывал всякую ясность в мыслях; он чувствовал, как Феликс гладил его горячую кожу своими холодными пальцами — они скользили, уговаривали, просили о большем… Хёнджин дрожащими руками приспускает боксеры и проводит окровавленной рукой по пульсирующему члену, прежде чем медленно войти в Феликса. Хёнджин начинает медленно, тяжело двигаться, чувствуя, как внутри тесно и ещё тепло, закидывает единственную целую ногу парня себе на плечо, покрепче впиваясь пальцами в покрытое белыми шрамами бедро. Ему не потребовалось много усилий, чтобы начать получать удовольствие, и он ускоряет темп.              Феликс молча, без сопротивления принимает всё, что с ним делают, давая повод Хёнджину быть уверенным в себе и своих действиях. Хёнджин слышит тихое свистящее дыхание и наваливается на лежащее под ним тело, жмётся ближе, разгоряченно цепляясь за этот успокаивающий холод и глухо постанывая.              Кончив глубоко внутри, у Хёнджина на секунду перехватило дыхание и к нему подкралось смущение. Он обнимает, притягивает Феликса к себе, прижимается к этому идеальному мрамору, понемногу успокаивающему бурлящую кровь. Он подержал тело ещё несколько мгновений, а затем осторожно уложил обратно на кровать, замирая, смотря на перемазанное кровью постельное бельё. Из раны уже не текла кровь, которой было перемазано всё вокруг, включая тела обоих парней. Так, немного сочилась.              Кожа Феликса в белом лунном свете казалась особенно бледной. И холодной, но Хёнджин полагает, что это у него снова подскочила температура. А кровь на губах парня напоминала яркую помаду танцовщиц столичного кабаре. Хёнджин чувствовал, как кровь на нём начала неприятно подсыхать, чувствовал, что его слегка подташнивает и это заставляет задуматься, слезть с кровати.              — Мне снова холодно, Хёнджин.              Но Хёнджин игнорирует негромкий голос, призывающий повторить, подхватывает тело и несёт на кухонный стол. Кровь мельком капает, пачкая начищенный с хлоркой пол, а стопы оставляют неполные светло-красные отпечатки.              — Хёнджин, я люблю тебя.              Хёнджин замирает на секунду, но тут же отворачивается обратно к подставке с ножами, выбирая наиболее подходящий.              — Je t'aime, je t'aime, mon chérie, — бормочет Хёнджин, неглубоко вонзая короткое лезвие ножа в грудную клетку парня, — а как иначе.              Он отвлекается от Феликса и наспех вытирает окровавленные руки полотенцем, пока быстро шагает к приоткрытому окну. Громкое и раздражённое «juste ferme-la» разносится эхом в темноте ночи, заставляя пьяные голоса резко замолчать, притаившись. Эмоции — неотъемлемая часть нашей жизни, и не всегда эти эмоции бывают положительными, частенько хочется выразить отчётливое несогласие со словами или действиями кого-то, желательно как можно грубее, если ситуация располагает. Хёнджин снова нервничает, но почему — понять не может.       «Va te faire foutre! — вдогонку к просьбе агрессивно добавляет он и на всякий случай дублирует, как для туристов-иностранцев: — Fuck y'all». Не окна же ему закрывать, ещё чего.              Подышал воздухом, покричал и даже легче стало.              Выдохнув, Хёнджин старается вернуть былое спокойствие, чтобы не портить о себе впечатление и не ставить Феликса в неловкое положение. Он бросает извинения, несколько раз на разный манер растягивая «pardonne-moi», подходя к старенькому радио, и крутит кругленький регулятор громкости, прибавляя звук. По ночам всегда играет особенно приятная старая, частенько джазовая музыка, а со своим похороненным режимом сна Хёнджин успел выучить некоторые наиболее часто повторяющиеся песни.              — Итак, радость моя, на чём мы остановились? — нараспев тянет Хёнджин, хватаясь за рукоять торчащего из грудной клетки ножа, — как невежливо с моей стороны. Но ведь лучше, когда всякие маргиналы не орут под окнами, так?              И Феликс соглашается, но говорит, что ему плохо видно, поэтому Хёнджин спешит за другим ножом, чтобы сделать длинный надрез вдоль шеи.              Он давно уже нарушил все свои правила, всю технологию и выработанную годами последовательность действий, пренебрёг первостепенным сливом крови с тела и не спешит отделять оставшиеся конечности. Раз уж они с Феликсом вышли на предельно новый уровень отношений, он хочет его сердце. Хочет познакомиться с его внутренним миром, пока тот тёплый, стать ещё ближе, потому что Феликс — это не просто мясо и больше, чем деликатес.       «Why does the sun go on shining?       Why does the sea rush to shore?»              С нажимом он продолжает надрез до самого затылка, пересекая гортань. Как только мягкие, податливые мышцы с хлюпающими звуками были перерезаны, Хёнджин принимается с нажимом разделять позвонки под их весёлый хруст.              — Тебе же тарелочку достать? — Хёнджин кладёт нож на стол и спешит вытереть руки полотенцем, на котором почти не осталось чистого места.              — Разумеется, с меня капает, — отзывается Феликс, — хотя это явно потом не мне убирать, знаешь.              Хёнджин заглядывает в настенный шкафчик с посудой, прикидывая что посимпатичнее, чтобы любимому человеку было приятно, и достаёт базовое белое блюдце с волнистой кромкой. Поставив его на столешницу рядом с плитой, Хёнджин с нетерпением возвращается к Феликсу. Он чуть наклоняет голову, пытаясь понять, как бы потактичнее обхватить парня, но в итоге берёт того за щёки и случайно роняет на пол. Голова с глухим стуком валится под стол, а Хёнджин, знатно пристыженный самим собой, тут же рассыпается во всевозможных извинениях, спешит невежливо поднять Феликса за волосы и поставить на тарелку. Но и на тарелку тот не с первого раза встаёт. Хёнджин виновато улыбается, заметив недовольное выражение лица Феликса и его осуждающий взгляд.              — Не думал, что ты выскользнешь, — неловко начинает он и лезет в выдвижной ящик за салфетками.       Слюной смочив край, Хёнджин пытается вытереть перемазанное кровью лицо.              — Всё в порядке, — улыбается Феликс, — бывает.              А ведь у Хёнджина и правда бывает, с головами он не дружит. Как-то давно, когда он поднял со стола голову своей первой жертвы, то тут же выронил, не ожидав, что та весом будет сравнима с шаром для боулинга — лучше хвататься сразу за волосы, если они достаточной длины. Но с Феликсом так грубо обращаться он не хотел.              Закончив вытирать его лицо, которое начинало нравиться всё больше, Хёнджин повернул тарелку вместе с головой, чтобы Феликсу было лучше видно. Всё ещё по возможности учитывает все пожелания парня.              «I can't understand, no, I can't understand       How life goes on the way it does»              Наконец-то Хёнджин возвращается к ножу, торчащему из груди Феликса, и, вновь взявшись за рукоять, начинает делать продольный разрез от гортани, проходя между центральной частью рёбер до живота, начиная любительское вскрытие. Когда кожа разошлась, Хёнджин начинает аккуратно отрезать плоскую кость в середине грудной клетки — грудину вместе с частями оплетающих её мышц, держа нож то почти вертикально, то помогая себе и надавливая второй рукой на тыльную сторону режущей кисти. Не самое простое занятие, но увлекательное, а осознание того, чьё это тело в руках, — ввергает в восторг. Грудные хрящи поддаются хорошо, Хёнджин приподнимает длинную кость, подрезая соединительные ткани, и, наконец, с усилиями и хрустом загибает, открывая доступ к органам.       Таки распахнул шкатулку с внутренним миром Феликса.              — Это отвратительно, — комментирует Феликс, наблюдая за тем, как чужие руки утопают в его внутренних органах в поисках чего-то конкретного.              — Тебе кажется, — негромко отзывается Хёнджин, продолжая поиски в мягком, тёплом содержимом.              Хёнджин чертыхается и с короткими извинениями вытаскивает тонкий и толстый кишечник, освобождая себе немного места. Свет от старой лампы слабый и желтоватый, приходится действовать по наитию, опираясь на ощущения, потому что внутри весь органокомплекс одинаково тёмный. На самом деле, Хёнджину даже нравится это податливое и нежное содержимое, обволакивающее кисти рук. Он, наконец, нащупал нужный орган и нежно поглаживал его уже несколько секунд, прежде чем начать тянуть из общей массы, подрезая мешающие вены, аорту и лёгочный ствол.              Держа сердце в руках, Хёнджин не может понять, что испытывает. Не то чтобы оно не оправдало ожиданий, просто… Ему всё больше начинал нравится Феликс «до», когда тот был ещё цельный. Внутрь пробирается липкое, холодящее сильнее осенней стужи в промозглый день, чувство.              «Why do these eyes of mine cry?       Don't they know it's the end of the world?»              Хёнджин подпевает концовке: «It ended when you said goodbye», не оборачиваясь к голове, которой это адресовано.              Он не ошибся: Феликс был одинаково красивым как снаружи, так и внутри. Сердце было благородного винно-бордового цвета, упругим и гладким на ощупь.              — Так и будешь продолжать пялиться? — раздражённо спрашивает Феликс, и Хёнджин по голосу слышит, что тот напряжён излишне пристальным вниманием к своим внутренностям.              — Всё, уже убираю обратно.              — И что ты собираешься делать дальше?              — Тебя надо разделать, расфасовать, а от косточек избавиться, — незамедлительно отвечает Хёнджин. — Хочешь, их в Сену скину? Ох, знали бы люди, сколько там косточек плавает… La Seine, La Seine, La Seine… Ну что за красота!              Хёнджин смеётся непозволительно громко для ночи и укладывает сердце обратно в грудную клетку, только не топя в лёгких, как ему положено, а над ними, после, по просьбе Феликса, начиная возвращать остальное вытащенное содержимое. И только хочет приняться разделывать тело дальше, осекается, подходя к недоумевающей голове. Он поднимает блюдце и направляется к холодильнику.              — Прости, не могу свежевать тебя, пока ты смотришь.              Хёнджин ставит тарелку с Феликсом на ближайшую кухонную тумбу и открывает дверцу холодильника.              — Oh là là, а вот и ты, — вновь раздался высокий женский голос. — Так понимаю, заменить меня решил, неверный?              — Мишель, s'il vous plaît, не сейчас, — устало стонет Хёнджин, залезая руками вглубь холодильника. — А то я начну пить таблетки.              Он вытаскивает голову молодой кудрявой шатенки, которая цыкает, когда её волосы случайно придавило рукой, и сквозь смех выдаёт подобие пения: «Vous les hommes, vous êtes tous les mêmes», а после серьёзно смотрит и отвечает, что теперь ей без разницы, вернётся Хван к таблеткам или нет. Хёнджин ставит её рядом с Феликсом, наклоняется, почти касаясь носами, и полушёпотом выдаёт: «Dis-moi merci», и тоже смеётся.              Настроение у него под вечер поднялось, часто так поднимается.              — Так таких, как я, много было? — ревниво возмущается Феликс.              Хёнджин пододвигает тарелку с Феликсом ближе к краю, чтобы удобнее подцепить, и ставит на место предыдущей головы на полку полупустого холодильника.              — Не прям чтобы, — начинает оправдываться он, — но ты мой самый любимый, так что ты останешься здесь до нескорых первых признаков гниения, а после я что-нибудь придумаю…       

Cette fois c'était la dernière.

Этот раз был последним.