Когда надо молчать

Глаза Хаска слипаются. Спать хочется просто пиздец — он готов улечься на барную стойку, за которой тот в последнее время проводит большую часть своего времени и прямо там заснуть. Да Хаск бы так и сделал, если бы... А, хотя, нет. Не сделал бы. Вместо этого он бы пошёл в свой номер, завалился на мягкую кровать и там уже погрузился в сон. В общем, занялся бы чем угодно, кроме сраного стояния часами у десятков бутылок алкашки. Но не тут-то было — Энджел мудак херов. Свалил куда-то ещё вечером. Просто взял и ушёл без объяснений. Кто, куда, зачем, почему — не ясно. Хаск его окликал, спрашивал, куда он прётся в своём привычном шлюшьем виде и предупреждал, что по мнению Чарли им вообще уже часа через два спатки пора. Энджел тогда отмахнулся, пробубнел себе под нос какую-то абсолютно нелепую причину выйти из отеля и сказал, что скоро будет. Хаск пожал плечами и забил, кратко провожая Энджела взглядом. Ну, тем не менее — три часа ночи и сорок четыре минуты, а его нет. Никто из отеля этого придурка не видел уже ровно семь часов, тридцать минут и пятнадцать секунд. И всем плевать — кроме Чарли, мамочки эдакой. Весь вечер ходила туда-сюда, нервничала и в итоге попросила Хаска подождать прихода Энджела. Хаск, конечно, проворчал, что наркоман этот, скорее всего, сам уже приход словил и сейчас развлекается в постели с каким-то богатеньким демоном, но Чарли всё равно настояла на своём. Так что, да. Хаск сидит посреди ночи у барной стойки исключительно по вине Энджела и, возможно, совсем немного, Чарли. Допивает уже шестую бутылку крепкого пива и не пьянеет. Его и при жизни алкоголь не сильно брал, но в аду он стал вообще совершенно невосприимчивым к нему. Быть может — это даже к лучшему. Иначе утром принцесса увидела бы крайне неприятную картину обблёванного Хаска на полу и, вероятно, Энджела рядом с ним. А Хаску лень после этого выслушивать нравоучения Чарли и наезды Вэгги. Легче уж просто подождать его ещё час-два и на законных основаниях пойти спать. Вместо часа Хаск ждёт шесть минут, прежде чем раздаётся скрип двери. Тот думает: ну неужели. Встаёт из-за стойки и собирается в кои-то веки пойти спать, как видит Энджела, медленно шагающего по направлению к алкоголю. Шатающегося, помятого, с пиджаком, сползшим на плечо и без одной из четырёх перчаток. Голова опущена вниз, лица не видно и тот всё время спотыкается, будто впервые свои излюбленные каблуки надел. Издаёт время от времени какие-то странные звуки. Видно — либо в край оббуханный, либо в край обдолбанный. А может, всё вместе. Хаск почему-то не уходит, хотя мог бы. Смотрит на него такого и стоит на месте. Создаётся назойливое ощущение, что что-то с Энджелом не так. Очень уж назойливое и раздражающее. Энджел кое-как доходит и усаживается по ту сторону барной стойки. Кладёт голову на стол и молчит. Хаск ожидает попытки полапать его, очередного предложения отсосать, да обычного подката в конце-то концов. Но нет. Энджел ничего не говорит и лишь лежит на столе. Хаск уже думает, что он прямо так и уснул, как раздаётся голос. — Налей. Тихий, хриплый и словно еле выдавленный из своей глотки. Такой странный и неподходящий Энджелу — обладателю звонкого и заигрывающего тона, которым тот изо дня в день отпускает свои привычные пошлые шуточки. Хаск хмурится. — Ты где был? — Не важно. — Отмахивается Энджел. — Принцесса чуть с ума не сошла из-за тебя. — Фыркает Хаск. — Меня тут, значит, заставили стоять всю ночь, а ты- — Пожалуйста. — Хаск резко замолкает, слыша это. — Просто налей. Хаск пару секунд стоит в своеобразном шоке от "пожалуйста", прозвучавшего из уст Энджела. Вежливые слова и порнозвезда ада... Это что-то из разряда невозможного. Тьфу. Хаск встряхивает головой, словно "вытряхивая" из неё лишние мысли и быстро приходит в себя. Разворачивается к полкам с алкоголем и мельком окидывает взглядом. Энджел не сказал, чего конкретно хочет, но Хаск сразу же по какому-то своему особому барменскому чутью тянется к бутылке коньяка. Значит, коньяк ему и нужен. Тёплый, освежающий и сладкий коньяк с медовым привкусом. Хаск никогда с подобным не ошибается. Ни-ко-гда. Тот ставит стеклянный бокал на стойку и щедро льёт туда коньяка — не жалея, да побольше, почти что до краёв. Энджел в это время одной парой рук хватается за голову, а второй нервно по столу постукивает. Хаск уже хочет попросить прекратить стучать, но рот почему-то так и не открывается. В конечном итоге, тот со вздохом решает забить и двигает бокал ближе к Энджелу. Он наконец поднимает голову. Выглядит лицо Энджела, мягко говоря, не очень. Уставший, можно даже сказать заёбанный взгляд опухших от слёз глаз обращается сначала к Хаску, а потом к бокалу перед ним. Одной трясущейся рукой Энджел берёт коньяк, а второй трёт глаза, ещё больше размазывая тушь с подводкой, и без того потёкшие на самые щёки. Розовая перчатка очерняется тёмными разводами от остатков макияжа. Энджел не обращает на это внимания и подносит бокал ко рту, залпом выпивая всё его содержимое. Тот со звоном стекла ставит бокал обратно и снова роняет голову на стол. — Ещё. Хаск медленно кивает и берёт бутылку в руки, наливая вторую порцию. А у Энджела, в это же время, каким-то боком резко развязывается язык. И не для того, чтобы сказать какую-то свою фирменную извращённую фразочку. — Сука, как он меня заебал... — Речь Энджела до ужаса неразборчивая — Хаск еле разбирает, что он говорит. Тот слышит от него тихий то-ли стон, то-ли всхлип. — Ублюдок... — Кто "он"? — Уточняет Хаск, не совсем понимая, ком сейчас речь. Вновь даёт бокал Энджелу, а он, в свою очередь, вместо посуды хватается сразу за бутылку и начинает практически с жадностью хлебать из неё коньяк. Энджел спустя пару мгновений таки отрывается от горлышка и вновь по случайности стирает макияж перчаткой. — Босс мой. — Энджел чуть ли не булькает и чудом не блюёт прямо на барную стойку. — Этот хрен Валентино, что-ли? — Уточняет Хаск. Тот видит, как кулаки Энджела нервно сжимаются, когда он произносит это имя. — А кто же, блять, ещё. — Хаск отчётливо слышит дрожь в голосе Энджела. С каждой секундой он дышит всё чаще и громче, пока не начинает практически задыхаться. На глазах выступают слёзы и Энджел панически хватает ртом воздух. Делает ещё пару глотков коньяка, прежде чем вновь заговорить. — Он... Он... Хаск, видя это всё "представление" и будучи от него в крайнем замешательстве, не находит решения лучше, чем взять из стоящей неподалёку салфетницы пару салфеток и протянуть Энджелу. Энджел принимает их и трёт своё лицо, бросая обратно на столешницу уже смятыми огрызками, перепачканными в туши, подводке, тенях, пудре и помаде. — Я говорил ему... Говорил, что не хочу, что не буду... Он меня не слушал... Никогда не слушает... — Без остановки, словно в бреду каком бормочет Энджел. Быстро и не чётко, проглатывая звуки, недоговаривая слоги, прерываясь на середине фразы. Будто бы не Хаску, а сам себе говорит. И даже несмотря на это, Хаск, к сожалению, понимает всё до единого слова. Дополнительная доза алкоголя беспощадно бьёт в Энджелу голову, вынуждая продолжать и продолжать. — Ненавижу, сука... Да чтобы его на чистке ангелы своими ебаными копьями перехуярили... Уёбок херов... Энджел всхлипывает, берёт так и не выпитый бокал с коньяком и с силой швыряет в стену за Хаском, словно там этот проклятый Валентино и стоит. Бокал проносится в считанных миллиметрах от головы Хаска, но тот даже не дёргается. Слышит громкий звон разбитого стекла и оборачивается. Коньяк медленно стекает по стене и беззвучно капает на пол прямиком к осколкам бокала. Энджел в бессильной злобе бьёт по столу, шмыгает и в состоянии полнейшего опьянении говорит дальше. Говорит о том, что переживает каждый день. О мучительных часовых съёмках с извращенцами, о пожирающих похотливых взглядах в клубах, о мерзких клиентах с не менее мерзкими желаниями и... О Валентино. О том, как он обманывает и манипулирует. Как забирает практически всю зарплату, как доводит на работе буквально до изнеможения, как пичкает своей какой-то особой дурью в сигаретах и как насилует просто из садисткого удовольствия. Со временем, Энджел даже начинает бредить о том, как хочется ему иногда под ангельское копьё броситься. Броситься и больше ничего не чувствовать. Ничего из этой адской хуйни. А Хаск слушает. Ни слова не пропускает мимо ушей. Не отвечает, не реагирует словесно, не утешает. Но и не уходит. Головой изредка кивает в знак того, что понимает, о чём Энджел вообще хрипит. Подаёт вторую бутылку коньяка, когда первая заканчивается и молча слушает звуки глотания алкоголя с параллельными рыданиями. Делает всё, что в его силах — а сил на большее чем это не хватает. Не умеет Хаск обнимать, гладить по головке и тешить ложными надеждами, что всё будет хорошо. Хаск в курсе — нихуя хорошо не будет. Контракт с демоном — это контракт с демоном. От него никуда не денешься. Можно сколько угодно горько рыдать, рвать на себе волосы и бить бокалы об стенку, но ничего не изменится. И всё потому, что это — Ад. А Ад должен быть, как бы иронично это ни звучало, чертовски отстойным. И Хаск может только хмуриться, разливать коньяк по бокалам, да подавать салфетки. А из Энджела, кажется, уже все соки выжали. Истерить он перестаёт и пустыми, обдолбанными глазами просто глядит в стенку за Хаском. Замолкает, наконец. Из-за столика встаёт, но сразу падает. Дрожащие ноги не держат от слова совсем. Энджел предпринимает пару попыток встать, но тот настолько в дрова, что даже за стол ухватиться не может. Хаск, смотря на это довольно жалкое зрелище, думает уже плюнуть на свои принципы и помочь ему, но Энджел таки кое-как поднимается. Пошатывается, еле ноги переставляет и идёт к лестнице наверх. Что-то говорит Хаску вслед, но вот этого тот услышать уже не может. Без слов провожает Энджела взглядом, пока он не скрывается за поворотом. Хаск смотрит на разбитый бокал неподалёку. М-да. Уж не думал Хаск, что у них когда-либо состоится подобный разговор. Что Энджел... Такой. Разбитый, как осколки бокала на полу. Казалось бы: и что у него может быть не так? Секс, наркотики, популярность — абсолютно всё у Энджела есть. Но на деле — ничего у него нет. Есть слёзы в подушку, горстка психологических травм и потёкшая тушь. Из радостей в жизни у Энджела — только та маленькая свинка, которую Хаск пару раз замечал бегающей по отелю и тайком ворующей джамбалайю Аластора. И сам собой напрашивается вопрос: а каково ему так жить? Каково жить под маской клоуна, когда в личной жизни происходит такой пиздец? Каково жить, осознавая, что ты даже не можешь распоряжаться собственным телом и являешься лишь деньговыжималкой для богатых извращенцев? Каково жить с клеймом главной сосалки Ада? Каково жить, когда ты знаешь, что это навсегда и никто тебе не поможет? Каково? Хаск не хочет и не собирается об этом думать. Хаск уверен — Энджел настолько обдолбался, что утром уже и не вспомнит их разговор. Всё, что свидетельствует о произошедшем — перепачканные в косметике салфетки на столешнице, пустые бутылки коньяка и осколки разбитого бокала на полу. Убери этот бардак — ничего и не заметно будет. Да Хаск подозревает, что даже если Энджел чуть позже увидит это, то он всё равно ни черта не поймёт и лишь пожмёт плечами, а потом как всегда побежит флиртовать с Аластором, ссориться с Вэгги и пытаться протянуть все четыре своих проворливых ручонки за барную стойку к алкоголю покрепче. Будет громко и задористо смеяться, пошло шутить, улыбаться во все тридцать один белый и один золотой зуб. Снова станет красивым, весёлым и сексуальным, а потом вновь уйдёт на пару часиков "по делам". Словно ночи этой и в помине не было. Энджел не вспомнит. А Хаск не напомнит. Хаск промолчит. Будет исподтишка время от времени поглядывать на него, пока протирает бутылки с алкоголем, но ни словом не обмолвится. Потому что Хаск знает, когда надо молчать. Знает, когда необходимо закрыть рот на замок и выбросить ключ куда-то в реку. И знает, что эта ситуация — определённо из таких. Пусть Энджел дальше думает, что никто понятия не имеет. Так будет легче. Легче всем. И Энджелу, и Хаску. Хаск тоже постарается забыть. Но это потом. А сейчас, Хаску самому нужно вспомнить, где лежат веник и совок.