Звон

Чукотка ужасает и поражает. Холодная наощупь, но в тëплых красках, приятных глазу. Маленькие городки, затерявшиеся в бесконечных облаках снега. Природа, растекаяющаяся от зелëного к красному после того, как растает последняя снежинка. Проломники, скребущие о камни жадными листочками, как в сказке «Неизвестный цветок». Всюду крапинки чего-то лимонного и малинового в земле! Озëра и реки, окружëнные розовыми и фиолетовыми цветами, сухими желтоватыми травами, длинными, смятыми и прижатыми к земле копытами, лапами и сапогами «первопроходцев». Короткое лето радует ароматами полезных растений с яркой окраской! А ещё тут есть Эльгыгытгын — могучее синее озеро, в котором купаются свободолюбивые звери. Малиновые закаты и коричневые горы, напоминающие пирамиды… Но мы опишем не восхищëнный пейзаж-этюд, а страшную историю, что скрывается глубоко в пещерах в этих тëмных горах, что мелькает в глазах жителей, когда они оборачиваются… Раз в 50 лет, в первый день леленкы, когда в небе виден мягко-трясущийся бирюзовый млечный путь, рождается на Чукотке всевидящая, способная видеть духов умерших и помогать им обрести покой, уйти от ветров и гор в царство без забот и проблем. Всевидящую с детства воспитывает старейшина – предыдущая всевидящая – а народ собирает для них самые сытные яства и теплейшие шкуры, задабривая, прося замолвить за них словечко на том свете. Благодаря такой своеобразной системе чукоты жили счастливо на протяжении многих столетий, однако мало кто знает, с каким трудом поддерживается хрупкий мир между живыми и мёртвыми. Есть правило — всевидящая не должна встретить своих умерших родственников. Своеобразная плата за сверхъестественные способности, с которой семья вынуждена согласиться и никогда не навещать свою маленькую всевидящую. А что же случится, если завет будет забыт? Говорят, если всевидящая узнает в лице духа своего родственника, по небу проплывёт светящийся крылатый змей, и раздастся его рык, что будет отдаваться звоном в стёклах и горшках, ушах и головах следующие 50 лет… Но что будет с людьми, с народом, не знает никто. «Поэтому надо быть осторожными. Ты можешь умереть, Въинэвыт», — говорили белобородые и беззубые мудрецы своей всевидящей, наклоняясь к ней тëплыми худыми телами и дыша на неё старостью. Всевидящие всегда стоят на грани жизни и смерти, стоит немного увлечься, оступиться — и ты потеряешь связь с одним из миров навсегда! Если не сможешь связаться с миром мёртвых — чукчи не найдут покой на небесах. Если не сможешь остаться в мире живых… Ты не останешься в мире живых. Не увидишь ни вьюги, ни солнца, озаряющего из-за горизонта зеленеющие поля, иноземные дицентры и ковры кальмии, ягоды брусники, укрывшиеся среди мелких камней… Но, возможно, Въинэвыт это было и не нужно. Она была всевидящей, мечтающей отыскать брата и жить вместе с ним на небесах. Юная Въинэвыт уверена — народ будет продолжать свою мирную жизнь, охоту, рыбалку, готовку (строганина, долбанина, нежнейший пререм из оленины, жирное мясо в собственном соку и ароматный суп опанэ!) несмотря на какой-то там звон — а на свою жизнь ей плевать! «О, Творец, о, Звëзды! Я готова принести любую жертву, лишь бы встретиться с милым братиком!» «Ты — истинное доказательство того, что Бог — это женщина, насладись же своей жизнью!» — смеясь, говорила старейшина. Весëлая, лохматая, бронзовокожая и кареглазая, зрачки утопают в радужке чëрными дырами, будто женщина вечно в трансе. Красная краска и запах мертвечины. Ничто не говорит о том, что её кто-то когда-то любил. «Завидую тебе белой завистью. Пользуйся тем, что имеешь!» — говорили те немногочисленные сверстницы (острословные и ядовитые, если не замученно-тихие), с которыми Въинэвыт сумела познакомиться. Но ей надоели все эти слова, надоели богатые убранства, цветные ленты и ковры (ходить по трупам — кто это придумал?) и надоела вездесущая охрана, следящая за её сном. Въинэвыт устала смотреть на веселящийся в кругу семьи люд из своего угла. На целующихся и обнимающихся, делящих общие воспоминания и общее хозяйство. Она не знает ни отца, ни матери, а значит, и любви. Если родители её бросили ради «великой ноши», разве это любовь? Наверняка старейшины благодярят её родителей за такую дочь, дарят им ценные вещи, а они и рады! И вот однажды Въинэвыт сидела в санях под тяжёлыми пледами, ожидая своего обычного сеанса общения с духами у проруби, и плакала, вспоминая своего брата Тыгрынкээва. Тыгрынкээв был славным юношей. Он погиб, желая встретиться с сестрой, к которой его никогда не подпускали. Не знали доселе эти вершины такого смельчака, что понимал несправедливость работы всевидящих и хотел сломить прутья серебряной клетки без намëка на помощь или вознаграждение, безвозмездно… Он мчался на санях к жилищу всевидящих у занесëнных сугробами гор, голыми руками отбрасывая северных стражей. На много шагов разносился лай псов и громкие крики… Но всё же мальчик был ещё слишком юн для такого подвига, один против десятка заполярных самураев он не мог прорваться… Только ему показалось, что мужики расступились в бессилии, как его сердце пронзила стрела, казалось бы, взявшаяся из ниоткуда, подстëгнутая свистящим ветром. Даже оленей Тыгрынкээва повалили в снег… ноги подкосились и скрутились их шеи. Вышедшие на шум увидели всё это широко раскрытыми глазами. С оханьями и аханьями бабы уводили всевидящую обратно, толкая, оттягивая рукава плотного серого платья, постоянно оглядываясь назад. Въинэвыт не грустила, но стала угрюмей, не понимая, как тот, кто её не знал, мог так любить её. И окончить существование напрасно. Так что теперь, в этот солнечный голубой день девочка была намерена понять это, спросив у брата напрямую. Злость, отчаяние и любовь пришли к решительности. На улице был такой сильный холодный ветер, что слёзы незаметно выпадали из глаз на щёки и разносились по воздуху. Из мыслей Въинэвыт вырвал дух, с силой дёргающий мокрыми руками за деревянную удочку. — Всевидящая, давай же, упокой мою душу, — нетерпеливо сказал едва заметный силуэт, булькая в воде. — Сначала расскажи мне кое-что, — собравшись с духом ответила девочка. — Что же? — Как я могу увидеть своего брата, Тыгрынкээва? Ты можешь позвать его сюда? Полупрозрачное лицо духа вытянулось в изумлении. — К-как же… Ведь Вам нельзя видеть своих родственников, иначе… — Теперь можно. Правила изменились! — соврала Въинэвыт. Колокольчик звякнул на шее у оленя, когда он резко поднялся и тряхнул головой, разбрасывая во все стороны хлопья снега. — Учти, дух, я не помогу тебе, если ты не поможешь мне, — грозно добавила всевидящая, наклоняясь и сверкая глазами, и было уже ясно: дух молодого мужчины согласится помочь. Он рассказал, что дух Тыгрынкээва не может быть узнан сестрой, так как старейшины изуродовали его лицо в ту злосчастную бурю-ночь. А значит, Въинэвыт нужно найти тело брата и запомнить его облик. И вот, она отправилась к древним усыпальницам, воспользовавшись тем же способом, который избрал Тыгрынкээв, пытаясь встретиться с ней: сани, запряжённые лучшими оленями, несущиеся с огромной скоростью. Конечно, если сильный мальчик в такой затее был повержен, Въинэвыт надо особенно постараться. Когда её заметили, едущей к серой и мрачной, самой большой в этой деревне яранге, то попытались стащить с саней, но она ловко уклонялась от рук взрослых, подгоняя любимых оленей яростными возгласами: «Вперëд! Вперёд!» Тогда стражи подстрелили тонкие ноги зверей, и они, взвыв, упали в снег… Въинэвыт пришлось соскочить со своей повозки на ноги. Не обращая внимания на крики «Ох уж эти капризные глупые отпрыски!» и щипки чужих рук, не видя ничего, кроме яранги впереди, на лёгких сапожках из светлой оленьей кожи она мчалась вперёд, тяжело и влажно дыша. Ей оставалось только открыть гробницу и взглянуть на голубоватое лицо мальчика без каких-либо опознавательных черт: без глаз, на месте рта крестообразные раны, нос сплюснут. Лик похож на маленькую шишку. Зрелище настолько ужасное, что каждый шрам неосознанно отпечатался в памяти. Также всевидящая поняла, что уже видела это безликое существо среди духов, но не обращала на него внимания, поскольку заставлять людей прийти за смертью — не её работа. Въинэвыт услышала гул и шорох у входа в ярангу, и поспешила скрыться, подняв шкуры и ткани в другой стороне. Только она вдохнула свежего воздуха, как тут же один из окружавших строение стражников схватил её за запястье, но она ловко выкрутилась, сняв варежку, и, воспользовавшись моментом, села в близстоящие сани и натянула поводья большого мохнатого оленя. Въинэвыт всегда любила свободное чувство ветра, потому была лучшим ездоком в упряжках. Не давая запугать себя возгласами всполошившихся людей, она направилась к своей проруби. Там она, взяв себя в руки, приготовилась к обычному ритуалу: отвязала оленя, уселась в санях, взяла оставленную ранее удочку и опустила крючок в воду, произнеся заклинание, чтобы показались сразу все неупокоенные души. Теперь не составляло труда среди десятков тел, скучковавшихся над дырой во льду, найти своего брата. В отличие от всех остальных, желающих подобраться к Въинэвыт поближе, он был глух и слеп, и лишь бесцельно блуждал вдалеке, держа под уздцы своих верных оленей с добрыми чëрными глазками, окаймлëнными длинными ресницами. Найдя помогшего ей накануне духа, она спросила его: «Как мне позвать Тыгрынкээва ближе? Отвечай, только после этого попадёшь в свой Рай!» Парень ответил, что всевидящей нужно лишь коснуться лица Тыгрынкээва в отражении на воде в проруби, тогда мальчик почувствует прикосновение и подойдёт. Въинэвыт послушалась, и, произнеся слова упокоения для духа, опустившись у самой проруби и найдя нужный ракурс, опустила палец в колючую воду прямо над отражающимся лицом брата. Прошла рябь в несколько колец, потом ещё в несколько. И вдруг Тыгрынкээв спросил: «Сестрица, это ты?...» Въинэвыт снова коснулась изуродованного лица на блистающей водной глади и произнесла тихое «да». Дух Тыгрынкээва выпрямил спину, олени подвели его ближе к всевидящей. Она, задержав дыхание, коснулась брата, но теперь уже не на водной глади, а ощущая на розовых ладошках призрачное, мягкое лицо. Он выплыл, улыбаясь. Не теряя времени, она спросила: «Зачем ты ждал меня? Отчего искал меня?» Пальцы её дрожали на щеках Тыгрынкээва. — Сестра… Как я мог не любить тебя, зная, какая ноша лежит на твоих плечах, сколько делаешь ты для всех нас? Расстояние только сильнее заставляло меня желать встречи, чтобы отблагодарить тебя. Я ведь надеялся жить долго, и тебе не пришлось бы рисковать собой во время ритуалов. Но они всё испортили… Я мёртв, а теперь и ты можешь умереть. И народ. – Казалось, бестелесный мальчик вот-вот заплачет, шёпот льётся через силу и стиснутые зубы. — Всё вовсе не страшно, - поспешила заверить Въинэвыт, — для меня высшее наслаждение — познакомиться с тобой. А народ… Я уверена, что всё будет хорошо. Ведь это нечестно, что звёзды забирают у нас тех, кого мы любим! Такие детские слова прозвучали из уст Въинэвыт, но и её брат был лишь ребёнком, поэтому ответил: «И правда… Ведь должна быть справедливость в этом мире! Теперь… мы всегда будем вместе! Мы наверстаем упущенное! И я смогу сказать тебе «спасибо»… – прошептал Тыгрынкээв, становясь всё прозрачнее. Всевидящая была счастлива услышать ответ на свой вопрос, счастлива встретить брата и услышать его голос, и счастлива заметить, что шрамы Тыгрынкээва начали бледнеть и показывать яркие детские глаза, в которых видно упорство и упрямство. Упокоенный дух мальчика запряг оленей и отправился наверх. И история должна бы кончиться хорошо… Въинэвыт вспомнила все слёзы, пролитые от тоски, от скуки, от ненависти на остальных людей, и улыбнулась, подставив бледное лицо месяцу и звёздам на крушащемся небе. Вот и день прошёл, как жизнь… Тьма постепенно сгустилась тяжёлыми парами над деревней. Последние блики северного сияния отделились, скрутились между собой и превратились в огромного змея. Небесное чудовище глубоко и хрипло вздохнуло и выпустило звенящай крик о том, что чукотский народ отныне не сыщет покоя в следующие 50 лет. Старики будут умирать в темноте. А душа Въинэвыт в наказание схлопнулась и рассыпалась, и крупинки ухватило за собой уносящееся ввысь сияние.