Мало тебя

Древняя готическая церковь пропахла многолетним ужасом тех, кто лежит в склепах позади возвышенности и мрачным одиночеством того, кто в ней обитает. В средние века в святыню приходили христиане, молились и предавали земле усопших. Пока церковь не заняло чудовище, что уже век блуждает от своего упрямства, оставив свою любовь в горделивом одиночестве. Но ровно через век после он всегда возвращается. Джисон уже даже не помнит, из-за чего они поругались и он опять ушел, хоть и на какой-то век, для вампира это недолго. Запах вечно зеленых елей, которым греховный дом пропах полностью, придавал холодному убранству внутри большей аристократичности и духа средних веков, пусть они и давно закончились. Когда-то большой храм превратился в единственно сохранившийся пустой длинный коридор, отныне ведущий к разрушенному алтарю. Остальное было разрушено верующими, что не смирились с осквернением, и войной, что не оставил в покое даже лесную святыню дьявола. Ночь приносила чистую прохладу мха и запах белых звезд, заставляя Джисона дрожать,но он продолжал сидеть в развалинах древнего алтаря с немного большей надеждой. Белый шелк на худом теле развивался от ветра в мелких трещинах старого дерева,иногда холодом проползая к холодной белой коже груди, живота и спины. Волосы цвета Вороного крыла лезут в темные глаза и на искусанные до крови губы, принося еще больший дискомфорт. Деревянный черный пол проскрипел самым невесомным звуком, отдаваясь в стены, поднимаясь по колоннам и через нервюры сползая. Оповещая Хана, что он пришел. На пороге греховной церкви стоял Минхо. Черная рубашка жемчужного шелка висела на мощных и голодных по прикосновениям Хана плечах, а бордовые волосы растрепались в ночном ветре под куполом неба. Что и век назад, Ли смотрит на свою любовь с тоской и страстью, готовый разорвать и снова сделать своим. Летающие шаги пронеслись через древний святой коридор, а руки и лопатки Хана раздраженно и грубо вжали в холодное греховное дерево тысячу раз оскверненной габаритной иконы Божьей Матери. Холодные мертвые пальцы Минхо сжимали запястья, а горячие губы остервенело сминали губы Джисона, который от игры в обиду кусал до (откуда бы ей взяться?) крови, высасывая ее. Хо шипит, сильнее сжимая нежные руки, а свободной рукой отлаживает белую кожу Хана, медленно поднимаясь с талии по груди, к тонкой шее, сжимая ее. Кровавые следы жарких губ спускались поцелуями к вороту шелковой блузки, марая ее красотой чужой смерти, оставляя засосы на уже наполненном чьей-то жизнью теле. Жемчужные пуговицы разлетаются по иконе, четко закрывая глаза Богородицы и Иисуса от порочной похоти. Белый рукав лег на рот Божьей Матери, отбирая мнимую возможность молитвы. Белоснежная грудь Хана вздымалась от каждого прикосновения, в то время, как Ли оставлял свою подпись на собственность на его груди и подтянутом животе. Плотные брюки сильными руками стягиваются с худых белых ног вместе с нижним бельем, любуясь абсолютной наготой. -Хо -что? Ты хочешь остановиться? -нет... Почему ты вернулся? -я скучал -а зачем уходил? -...мне мало тебя Минхо мало Хана. Он нужен ему весь. Хо поцеловал лоб Хана, покрытый испариной и поднял его ослабевшее тело, прижимая к сильной груди. Губы спускались с плечей к запястью, нежно задевая клыками кожу и оставляя мелкие царапины. Резко зубы впились в запястье, выпивая всю кровь, оставляя Джисона полностью пустым. Бескровное, уже навсегда мертвое тело, подобное снегу, разрезается на куски серой плоти старинным ножом с именем Джисона. Минхо съедает его. Каждый сантиметр прекрасного тела поглощается, уделяя больший трепет белому сердцу и члену, тщательно вылизывая его, прежде чем поглотить полностью. Но Ли не хватает его. От Хана остался лишь скелет, который Хо любовно превратил в пыль, расщепляя кости деревом греховной церкви. Он дышал им. Но все еще не почувствовал Джисона. И вдруг Минхо понял, что его больше нет. Больше Хан Джисона не существует. Он в Хо, но его нет. Ужасная эйфория сменилась на дикую истерику, выискивавшая свою любовь во все святыне. Разрушая все на своем пути. Не нашел. Ли понял, что сотворил. Горячие слезы потекли по хладной коже, а черные ногти до крови царапали руки, убившие Хана. Близился рассвет. Он вышел к солнцу и сгорел заживо от горя, оставляя лишь лужу свернувшейся черной крови перед грешной, пропитанной любовью и горем святыне.