Корм под именем Феликс

      Суни залезает носом в давно пустую пачку корма «Felix», елозит ей по полу и шуршит. Громкое мяуканье трёх котов раздражало нежный слух уже около двадцати минут. Оно не затихало дольше, чем на минуту, окончательно сводя с ума. Голодные. Но Минхо не мог ничего поделать, мясо готовилось не быстро, а перед этим требовало должной обработки. Взгляд ползёт по небольшой студии, где всё было как на ладони, цепляется за едва заметное движение на грязной кровати. Привык как-то жить в мусоре, не убираться месяцами, забывать сходить в душ и многое, многое другое.       Довольно грустная жизнь для двадцати трех лет, думает Минхо, прикрыв глаза. Один, сколько себя помнит. Жил всегда небогато, трудно находил общий язык с людьми и вообще их боялся, даже собственных родителей. Но в последнем ничего удивительного — они были теми ещё уродами. И породили на свет такого же. Урода. Плохо социализированного, забитого мальчишку, который сходился только с животными, поэтому Дори так нежно тёрся головой об его ногу.       Так и дожил до своего возраста. Без единого по-настоящему близкого человека рядом. Ли сложный, а таких никто не любил и не хотел пытаться полюбить. В двадцать лет он узнал, что находится в аутистическом спектре, отсюда идут проблемы с адаптацией в обществе. Дальнейшие новости тоже не спешили радовать. Биполярное расстройство приводило к затяжным депрессиям и слишком сильным периодам мании. Минхо принимал таблетки около двух лет, а затем забросил это дело, потому что в жизни появилось кое-что получше.       Кое-кто, если говорить точнее. Феликс. Слишком дружелюбный сосед сверху, переехавший в очень холодную для Кореи зиму. Он стал для Минхо ярким солнцем, веснушчатым чудом, влюбил в себя с первого взгляда и не собирался томить невзаимностью. Младшего не пугала зажатость и лишняя нервозность, мусор в квартире, неухоженность его новоиспечённого парня и список болезней. Такой абсолютной любви Хо никогда не видел и не чувствовал. Он наслаждался ей, упивался и любил не меньше в каком-то своём, немного неправильном смысле. Но всех всё устраивало. До определённого момента.       — Минхо... — низким и хриплым голосом слабо зовут из угла комнаты, где и стояла та самая кровать. Парень уменьшает огонь и спешит преодолеть то небольшое расстояние, которое разделяло его с возлюбленным. А голос становился всё слабже. — Температура опять. И чешется всё.       Феликс выглядел плохо в последнее время. Это всегда расстраивало, потому что Минхо отказался в своё время идти в медицинский и теперь никак не мог помочь. Только кивнул и вытащил из-под кровати большую аптечку, перебирая разнообразные, давно забытые лекарства в поисках бинта и обеззараживающего средства.       — Погоди немного, лучик, сейчас обработаем, — проворковал Хо с маленькой улыбочкой, стаскивая с юноши одеяло, до этого прикрывавшее его тело.       Картина могла бы ужаснуть любого, даже самого подготовленного человека. Ликс давно перестал быть похож на самого себя. По крайней мере потому, что раньше у него были ноги, а не бессмысленные обрубки в виде тонких бёдер. Минхо уже не кривится, как первые недели. Сам же стал виновником произошедшего, хотя его любимый, кажется, не возражал стать кормом для их трёх милых котов. Тем более, что они так любили мясо и ели всегда с удовольствием.       Это сумасшествие началось раньше, чем могло показаться. После полугода отношений Феликс решил открыться, рассказать то, о чем молчал годами. В самом юном возрасте он подвергался сексуальному насилию со стороны матери, потому так жался к своему парню, стоило только какой-то женщине заговорить с ними. Будь то соседка, кассир в круглосуточном или незнакомка на улице — он боялся до приступов тошноты и кошмарных панических атак, после которых мог днями не выходить из своей квартиры.       Все улыбки, всё то тепло, что он готов подарить миру — настоящее. Но глубоко внутри хранились травмы, страхи, ужасная болезнь, которая снова начала проявляться, стоило поразить сердце таким сильным чувством, как любовь. Рядом с Минхо Феликс цвёл, они оба распускались, менялись в самую худшую сторону из возможных. Им нравилось цвести и сходить с ума вместе, даже если это абсолютно ненормально и опасно.       Таким образом, когда очередная фаза мании Ли подходила к концу, а в доме закончился корм, он долго не мог понять, что делать. Идея просто пройтись до магазина казалась ему худшей, невозможной, словно его заперли в этой коробке из бетона, а после выхода на улицу его тело просто взорвётся. Спящий в то утро Феликс ничего не подозревал, пока нежная кожа с редкими веснушками не начала рваться под ножом для мяса. Крики пришлось заткнуть подушкой, но даже тогда они были ужасны, отвратительны, тошнотворны. Словно кто-то решил зарубить свинью неумелым образом, принося ей только больше боли.       В тот день Минхо все же пришлось поменять постельное бельё спустя долгое время, потому что запах и вид крови был невыносимым.       — Смотри, все не так плохо. Это просто слизь, заживает вроде хорошо, — заживает ужасно, на самом деле, но и Хо не профессионал. Да, кожа по краям открытой раны, кажется, уже давно гноилась, но об этом можно не упоминать. Все ватные диски вскоре пропитываются кровью, в студии витает сладковатый запах разложения. Двое игнорируют его, а Дуни с интересом принюхивается со своего места на полу. Смена бинтов всегда привлекала котов, тем более первые разы, когда мясо ещё было свежим, а Феликс чувствовал себя лучше. Сейчас же он молча глотал слезы и терпел, притворялся, будто новая ткань не раздражала ещё больше, а боль уходила вместе с окровавленными обрывками бинтов.       — Спасибо, — шепчет с привычной солнечной улыбкой, вздрагивая всем телом, хотя в квартире более, чем тепло.       Такая уж абсолютная любовь. Принимает всё, смиряется со всем, прощает самое ужасное. Чтобы ни случилось, сердце бьётся быстрее, стоит Минхо нависнуть сверху и коснуться чужих, искусанных до рубцов губ. Внутри снова цветёт, как в первую их встречу и не хочется отпускать старшего, но сил хотя бы сжать его руку не хватает. Ли встаёт, потому что человеческое мясо давно готово. В ожидании, пока оно остынет и окажется в железных мисках, проходит ещё около получаса, которые Феликс проводит в полубреду. Головные боли становились хуже с каждым днем.       — Милый, ты спишь? — ответом служит слабое качание головой. Минхо ложится рядом под звуки звона железа, обвивает руки вокруг исхудавшего парня, тело которого недавно перестало принимать что-то тяжелее воды и детского питания. Это могло бы послужить тревожным звоночком для кого угодно, но не для них. Ли впивается в губы напротив, целует глубоко податливый рот и вылизывает внутри языком. — Я хочу тебя, Ликс.       И Феликс плавится от этих слов сильнее, чем от повышенной температуры собственного тела. С трудом тянет руки и просто кладёт их на худые щёки возлюбленного, сам целует мелко-мелко, но зато со всей нежностью. Минхо показал ему, что такое грубый секс, наполнил его любовью и научил не бояться. И Феликс не боялся, даже когда находился в самом беспомощном состоянии.       Легкое тело переворачивают на живот, подкладывая под низ живота мягкую подушку. Заботливо, трепетно целуют каждый дюйм обнажённой спины и не стесняются оставлять багровые засосы. Либидо Минхо заиграло новыми красками, когда он променял таблетки на солнечного парня. Пару часов назад они уже занимались любовью, о чем свидетельствовало вполне легкое растяжение, когда два смазанных пальца обвели сфинктер, а затем проникли внутрь. Ничего сверхчувственного, ладошки у них одинаково небольшие, но Феликс стонет так, будто оказывается в раю в этот же момент.       — Красивый, самый замечательный, — почти мурлыкает Ли на ухо, выцеловывая после заднюю часть шеи, находя губами каждую едва заметную веснушку. Тело под ним горячее во всех смыслах, а отсутствие ног совсем не смущало. Это нормально. В их собственном мире это очередное доказательство любви. — Такой податливый котёнок для меня. Прогни спинку, Ликс, сделай мне приятно.       И ведь прогибается, изо всех сил старается, чтобы доставить удовольствие обоим. Под таким углом даже короткие пальцы Минхо проникают достаточно глубоко, чтобы стимулировать чересчур чувствительную простату подушечками, выдавливая из младшего очередной стон.       Вторая рука тянется вверх, путаясь в отросших волосах. Несмотря на всю свою неопрятность, Хо никогда не игнорировал то, что его бойфренд любил быть чистым везде, потому помогал ему принимать душ ежедневно.       — Пожалуйста, любимый... М-Минхо! — Феликс еле сжимает пальцами простыни, судорожно выдыхая на каждое движение. В последнее время он мог только умолять и плакать от удовольствия, а большего от него и не требовали. Быть подушечным принцем немного расстраивало: он хотел как раньше опуститься перед Минхо на колени или самостоятельно вбиваться в него самым нежным образом. Они оба не брезговали побыть снизу или объездить бедра друг друга. Сейчас такой возможностью обладал только один из них.       Чувствовать себя просто бесполезной игрушкой и любимой дыркой для удовольствия было унизительно. Вслух это никогда не произносилось, но после практически добровольной ампутации Феликс превратился в мастурбатор, за которым очень хорошо ухаживали. В каком-то смысле подобное унижение каждый раз напоминали о детстве, но вместо отвращения юношу накрывала лишь новая волна возбуждения.       За своими размышлениями он игнорирует несколько вопросов, но Минхо привык к выпадению из реальности, поэтому не мучает долгими прелюдиями. Хотя в начале их половой жизни у него была страсть к долгому вылизыванию мягкой дырочки Ликса, сейчас это могло только окончательно утомить до состояния обморока. По крайней мере, Хо не пренебрегает растяжкой, поэтому член легко и сразу скользит внутрь до самого конца с характерным шлепком кожи о кожу.       — А-ах... нгх-х, — Феликс подминает под себя вторую подушку, всеми силами сдерживаясь, чтобы не заткнуть себя. Минхо любит, когда громко, а младший с удовольствием даёт ему это. Буквально вскрикивает, надрывает связкими низкими стонами, потому что темп сразу задаётся быстрый, а головка идеально скользит по железе́ каждый раз при столкновении крепким бёдер с худыми ягодицами. — Хорошо! Ещё, прошу, ещё...       Кто же Хо такой, чтобы отказывать? Он легко садится на кровати и одновременно поднимает своего парня, устраивая на свои бедра. Да, Феликс больше не мог прыгать на нем, как сумасшедший, но был достаточно лёгок для того, чтобы самостоятельно вбиваться внутрь него, удерживая за талию.       Минхо утыкается носом в шею и чувствует, как холодный пот буквально льётся по ней. Это заставляет толкаться только грубее и быстрее. Стонет, целует кожу, кусается и шепчет сотни похвал, даже если они пролетят мимо ушей. Рука скользит ниже, очерчивает едва заметный пресс, пупок, а затем пальцы окольцовывают аккуратный член, из которого так и текло. Хотя Ли очевидно нравилось то, как бессмысленно подскакивал пенис с каждым толчком до этого. Лёгкие поглаживания в неравномерном темпе уже доводят младшего до экстаза.       Под звуки чавканья пушистых питомцев, Феликс натурально ревёт, уже не в силах по-другому выразить то, насколько удовольствие вскружило голову. И вся та боль от потери конечностей, — которые с таким удовольствием сейчас доедали коты — очевидного даже ему заражения и банальной, но невыносимой усталости, меркла по сравнению с тем, как закатывались его глазами с очередным толчком.       — Всегда узкий, как девственник, боже, — хрипит Хо, после впиваясь зубами в усыпанные звездами-веснушками плечи, оставляя новый уродливый след. Если Феликс умрёт после этого оргазма, то его смерть посчитают насильственной. Но нет, в их сексе так много любви. Её изобилие в каждом действии, даже в том, как сильно вельветовые стеночки сжимают в себе член после недавнего растяжения, лишь бы хорошо было всем. — Это сумасшествие... Я кончу внутрь, хорошо? Ты хочешь этого, мой котёнок?       Невнятное бормотание и быстрые кивки служат вместо ответа. Минхо обхватывает слабое тело поперек талии, ласково просит Феликса повернуть такое красивое, заплаканное личико, чтобы слиться в несдержанном, мокром поцелуе, больше похожим на обмен стонами. Вместе с этим движения на члене ускоряются, покрасневшую головку сжимают до хриплого скуления. Старшего натурально ведёт. Плевать на боль в каждой мышце, его толчки сбиваются с прежнего ритма, каждый раз попадая аккурат по простате, без шанса избежать стимуляции.       Феликс тихо скулит в любимые губы, закатывает глаза и бессмысленно открывает рот, изливаясь мутными струями в чужую ладонь. Вместо того, чтобы сжать член внутри себя ещё сильнее, парень обмякает и позволяет Минхо гнаться за его удовольствием, даже если он корчится от болезненной сверхстимуляции.       — П-пожа-алуйста, Минхо, Минх-о, — младший плачет, потому что сразу после оргазма к нему возвращается боль, ощущение невыносимого жара и озноба одновременно. — Быстрее...       Любовно втирая в кожу живота круги, Ли все таки замедляется, но угол входа не меняет. Вылизывая рот младшего, периодически цепляясь зубами за нижнюю губу, в итоге он кончает с хрипом и от ощущения горячей спермы внутри Феликс сгибается пополам, скуля от сухого оргазма. Слишком сильно для умирающего парня, он буквально отрубается, соприкоснувшись лицом с промокшей от слюны и слез подушки.       Минхо плохо-хорошо. Он тяжело дышит и его руки всегда слишком сильно дрожат, чтобы нормально позаботиться о партнёре после секса. Раньше Ликс делал это сам, а теперь физически не мог, позволяя белым каплям толчками выходить наружу. Это даже сексуально, только пропускается мимо глаз, потому что такой же обессиленный Хо валится рядом со спящим телом, кое-как поглаживая пальцами веснушчатую щёку. Влажная от пота, холодная в заражённом жаре.       Стоило бы давно обратиться в больницу, но сам Феликс упирался. Он любил и его любили в ответ. Их чувства обволакивали друг друга, накрывали с головой и притупляли боль лучше любого обезболивающего. Феликс твёрдо решил, что умрёт скорее в объятиях Минхо, как сейчас, чем на больничной койке под писк аппаратов.       — Я люблю тебя, лучик, так люблю, — шепчет старший, переплетая их пальцы. Мяуканье котов больше не сводило с ума, вскоре они сами улеглись в его ногах, сыто зевая. — Всегда буду.