Хрупкое перемирие

Мужчина напротив сидит, откинувшись на спинку стула, и пьет горьковатый виски янтарного цвета. Отхлебывает, облизывает губы — медленно, с чувством, но в то же время и как-то небрежно, ничуть не пошло на первый взгляд… Все в нем кажется расслабленным — от склоненой вбок головы до тонких и длинных пальцев, рассеянно барабанящих по старой деревянной столешнице. Кажется, будто отдыхает он — но Александр знает, что это не так. Александр знает, что Эзра напряжен всегда. Любой хлопок двери, любое резкое или подозрительное движение со стороны кого-нибудь из посетителей он слышит, оценивает и запоминает интересные моменты. Например бармена который кому то налил разбавленного пива или того тихого парня который слишком часто нащупывает что-то в своем кармане. Эзра насторожен почти всегда: семейные особенности от которых ни куда не деться. И всякий раз, когда Александр пытается вытащить скелеты из его шкафа, брови его сходятся в жёсткую черту цвета ночи на высоком лбу, и становятся одной тонкой полоской бескровные губы. — Не лезь не в свое дело. : говорит всегда. И Александр не смеет настаивать. Иногда ему становится до безумия любопытно, что за тайны скрывает в потаённых уголках души Эзра, чем он живет и о чем мечтает, но Альбус знает, что нельзя, не нужно этого спрашивать. Эзра попросту закроется от него, и то хрупкое подобие перемирия, что каким-то чудом между ними образовалось, исчезнет, разлетится вдребезги, как нежнейший горный хрусталь. Скрипит входная дверь, и полуночный ветер — мягкий, летний и теплый, но все же довольно сильный — врывается в помещение, колышет шторы, вышвыривает из рук официанта исписанный лист заказов. Эзра скашивает глаза, замечает пьяного посетителя и, устало вздохнув, вновь поворачивается к Александру, усмехается криво, отчего линии рта кажутся какими-то изломанными, совсем уж неправильными. — Ты смотришь на меня так, будто увидел призрака. : Александр только головой качает едва уловимо, и его почти друг замечает как старинные часы в кармане ловят отблеск свечи с тяжелого медного канделябра на барной стойке. — Прости отвлекся. : Потом, отставив пустые стаканы и покинув кафетерий, они довольно долго гуляют по ночному Лондону и говорят о разном: о книгах, что под слоем золотисто-прозрачной пыли скрывают многолетние тайны; об отчаянных путешественниках, которые, исследуя неизведанное, забираются в самые потаённые уголки планеты; о далёких галактиках, что хранят свои тайны от всей вселенной и можно только догадываться, что скрывается за пределами этого мира, но ни слова — о личном. Разговоры о невероятном захватывают дух и будоражат воображение; в воздухе пахнет травами и медовым цветением — в садах алеют розы и мальвы, выглядывают из-за кустов маленькие пестрые бархатцы, сквозь серые обочины кое где продирается одинокая трава. Налетевший ветер шелестит в пышных древесных кронах, гонит по пустынной дороге смятый обрывок газеты, мягко скользит по щекам и теряется в волосах. Волосы Эзры — цвета вороньего крыла, а при свете луны и звезд отливают безмятежным океаном, и Александру очень хочется коснуться их, заправить за ухо непослушную прядь, но он не решается протянуть руку, — только смотрит, завороженный тем, как хозяйничает в локонах ветер. В этот момент Александр ветру почти завидует. Эзра, судя по всему, истолковывает его взгляд по-своему. — Опять собрался меня в чём нибудь обвинить, да? : Излом бровей становится жестким, придавая ему сходство с хищной птицей. — Нет.: Честно говорит Александр. — Тогда что уставился? — Я… : Кажется, этой ночью Александр сошел с ума. А может, он всегда был сумасшедшим, просто только сейчас заметил. — Я хочу тебя поцеловать.: На улице становится тихо. Настолько тихо, что даже ветер смолкает и больше не тревожит густые кроны деревьев. Эзра с минуту смотрит на Александра очень внимательно — будто бы оценивает и решает, что со всем этим делать. — Аа, — наконец протягивает он, и тонкие губы трогает снисходительная, но все же чуть более мягкая, чем обычно, улыбка. — Ну что же изволь. :И, подаваясь вперед, целует Александра первый.