Сицилиец

1933

Чикаго, Иллинойс

Неоновые огни освещали ночной город. Луна скрылась за тучей, оставив место лишь искусственному свету фонарей и зазывающих вывесок ревущего Чикаго — города-пустыни, усыпанного множеством вырытых ям, где покоились души бывших больших шишек и главарей уличных банд, а также сильных мира сего, коих искали, но не нашли. Город, переполненный деньгами и пылающей страстью, искусственной любовью. Город, где пахнущие грязью и омежьим парфюмом купюры значили намного больше, чем человеческая жизнь. По дороге промчался кадиллак, скрывшийся от множества денежных глаз и пытливых умов, несдержанных ртов и длинных языков на темной улочке средь частных домов, держащихся от праздной жизни в стороне. Любой гражданин, проезжавший мимо небольшого двухэтажного особнячка, неприглядного, неяркого, не выделяющегося, и не подумал бы, что здесь живет игрок в бильярд, любитель Аскотских скачек, букмекер и владелец казино, если бы не идеально стриженный газон и отсутствие почтового ящика. Люди, ведущие знакомства с теми, с кем нельзя «дружить», обнимаясь при встрече и пожимая друг другу руки, не любят получать письма. Черный автомобиль, на корпус которого пала тень от раскидистого дерева, перекрывая отражения пошлых огней пустынного города, припарковался около неприметного дома с девственно-белыми шторами. Мужчина вышел из машины, глухо хлопнув дверью — лишь звякнули ключи в руке, залилась лаем дворовая собака со спутанной белой шерстью. Альфа бросил короткий взгляд на пса, скривив губы, и подошел к двери, прислушиваясь. Из дома доносился плавный сонный блюз. Маленькие, чуть пухловатые губы мужчины растянулись в приятной улыбке. Стоило войти, как в нос ударил аромат цветочного парфюма, выпрошенного истинным хозяином дома неделю назад. Мужчина облегченно выдохнул — тяжелый груз долгого рабочего дня свалился с плеч. Длинный темный коридор, куда свет проникал лишь через маленькое окно с колышущейся от ветра занавеской, со множеством реплик известных картин, а также некоторыми оригиналами, выкупленными за бешеные деньги на аукционе, остался позади. Мужчина знал, куда ему идти. Это была ванная. Он не хотел касаться грязными руками главной прелести своей жизни, чтобы не опорочить, не испортить, не ранить редчайшую, хрупкую, будто хрусталь, красоту молодого омеги. Белая дверь вела в спальню. Тихий поворот ручки был неслышен, но мелодичный звон колокольчиков с дельфинами из розового стекла ознаменовал чужой приход. Омега даже не обернулся — он нашел разглядывание глянцевого журнала с новой коллекцией одежды куда занятнее, чем возвращение собственного мужчины домой. — Ты выпил? — донесся бархатный, чуть низковатый для омеги мягкий голос. Омега повернул голову — колыхнулись светлые пряди, ниспавшие на виски и лоб, пухлые губы, обрамленные удивительно прелестной родинкой, растянулись в приятную улыбку. — От тебя пахнет вином. — Римляне любят говорить, что годы, любовников и бокалы вина не нужно считать, — устало произнес зрелый мужчина — Чонгук Сигел — и огладил бархатную кожу бедер молодого любовника. Альфа опустился на край постели — кровать была столь большой, что занимала половину спальни. Омега, носящий имя Тэхен Монро, спустя долгую минуту молчания и тишины, небрежно повернулся на бок, шевельнув ногами. Ночное платье из мягкой приятной ткани задралось, обнажив чуть больше запретного плода — кожу бедра выше колена. Аккуратная изящная стопа задела бедро мужчины и тотчас оказалась в крепкой хватке шершавой ладони. Тэхен проследил за тем, как длинные пальцы зажали тонкую щиколотку. Чонгук Сигел — коренной американец, но от американского в мужчине была лишь фамилия и гены отца. Папа был корейцем — невысоким, очаровательным омегой, что заставил не только мужчин, но и всю Америку пасть к его ногам. Чего стоил лишь один взгляд оленьих глаз — черных, в коих не было видно ни зрачка, ни радужки. Именно такие глаза смотрели сейчас на омегу — безотрывно, хищно. В этих глазах Тэхен видел лишь себя. Грубые ладони, с множеством мелких ран и сухими подушечками пальцев, невольно царапали бархатную, нежную кожу омеги. Чонгук аккуратно перехватил вторую ножку и переложил ту себе на бедра. Подушечка большого пальца поддела выпирающую косточку на щиколотке, очертив ее по периметру. Тэхен молча позволил мужчине больше — то, чего он не позволял никому другому — осквернить себя. Американский денди, Сигел, лицо со шрамом — у Чонгука было много имен. Но Тэхену было интересно только одно: — Чонгук. Альфа готов положить мир к этим ногам, преклонить колени, опустить голову под хитрым взглядом лисьих глаз, если нужно — лечь на землю, раскинув руки и ноги, дать закопать себя под песками. Чонгук выроет себе яму, стоит Тэхену попросить. Стоит ему раскрыть свои пухлые губки, провести по ним влажным язычком и назвать его имя. — Да, маленький? — Я скучал, — промурчал Тэхен, хихикнув. Американец почувствовал, как стая мурашек пробежалась вдоль его хребта, как кровь ударила в голову, как забилось бешено сердце, норовя пробить ребра. — Погладь… — потребовал омега, кинув короткий взгляд на свои розовеющие ноги. Мужчина сжал обе ступни в ладони, согревая их. Шершавыми подушечками методично ощупал каждый пальчик, сминая его и растирая. Большой палец скользнул меж пальчиков, а после плавно скатился вниз, на внутреннюю часть стопы, круговыми движениями разминая чужую ногу. То же самое альфа сделал и со второй. Тэхен, удобно устроившись на боку, продолжал листать глянцевый журнал, любуясь моделями на гладких страницах. Чонгук перевел взгляд на Монро. Взор поднялся с щиколоток до острых коленок, на одной из которых белел шрам, полученный в детстве, с колен ринулся выше, к бархатистой коже бедер, и встретил преграду в виде подола белого платья. В свои девятнадцать Тэхен был очарователен до беззакония; его чуть золотистая кожа блестела, стоило на нее упасть свету. Белесый, едва заметный пушок, тянулся от щиколоток до колен, становился редким, опоясывал округлое бедро и скрывался под предательской тканью. Тэхен тихо зевнул и перевернулся на спину, из-за чего платье ниспало в выемку меж двух бедер, образовывая перевернутую арку греховного соблазна для мужчины. Одно колено, по-детски острое, блестящее, омега согнул и игриво качнул ногой, сохранив при этом безмятежность лица. Маленький демон, не осознающий до конца всей той силы, что он возымел над сорокашестилетним американцем — Чонгуком Сигелом. Дом, казино, все бизнесы, в том числе те, что отмывались белыми воротничками, автомобиль — все находилось в собственности девятнадцатилетнего Тэхена Монро. В банковской ячейке лежало два миллиона долларов наличными и драгоценности, что потянут на половину этой суммы. Невинное создание, ангел в порочном людском обличии, знал лишь о последнем — Чонгук доверил ему ключ. Тэхен не знал лишь одного — это были все деньги альфы. Сигел доверил ему все, что имел, иначе к чему любовь? Зачем любить, если не можешь доверить все, что имеешь, этой любви. Альфа скользнул левой рукой по голени, задевая девственный пушок, коснулся нежной кожи под коленкой, вынудив омегу хихикнуть и дернуться от щекотки. Вновь дрогнуло платье, на долю секунды — считанное мгновение, обнажив то, что под ним скрыто. Мужчина, не торопясь, пощекотал Тэхена кончиками пальцев, вровень с местом, где кончалось обнажение и начиналась ткань. Тяжелая горячая ладонь накрыла бедро поверх платья, огладив то, легла на низ плоского живота. Тэхен тихо выдохнул через разомкнутые губы, образовавшие соблазнительное кольцо — альфа успел перехватить цепким взором эмоцию с лица. Глаза омеги, медовые, яркие, как солнце, глядели без тени злости и порочности, но их лисий изгиб выдавал в уже переросшей нимфетке дерзкую натуру. Тэхен улыбнулся и блеснул ряд нижних зубов, вновь скрывшихся за пухлыми не целованными, а оттого бледными, губами. Чонгук подался вперед, поставив колено меж двух длинных ног омеги, и навис над ним. Согнутая ножка не позволила мужчине придавить омегу к постели, лишь коснуться его губ своими — сухими, жесткими, грубыми. Альфа целовал нежно, с оттягом. Крупные клыки на верхней челюсти против воли американца царапали чужие губы. Чонгук мягко, но настойчиво проник языком в податливый пытливый рот, встретившись с влажным языком прикрывшего глаза омеги, чьи светлые ресницы волнительно подрагивали, а грудь медленно, тревожно дрожа, вздымалась и опускалась. Тонкая лямка платья спала с плеча, обнажив молодую, вздернутую девственную грудь с мягким розовым соском и нежной, полной ареолой. Мужчина позволил себе небывалую за эту ночь вольность, и грубая ладонь накрыла пухловатую омежью грудь, проникнув под платье, сжала ее. Ощутимо, настойчиво, зажав мягкий сосок меж худых пальцев, выбив изо рта омеги болезненный, но короткий всхлип без слез. В качестве извинений Чонгук оставил на заалевших от пыток поцелуями губах звонкий «чмок». Тэхен открыл глаза, проморгавшись. Мужчина, ранее нависавший над ним, ровно сел на кровати, одарив омегу острым взглядом черных глаз. Тэхен приподнялся на локтях, только сейчас заметив, как торчит его обнаженная грудка, и оправил лямку тонкими пальцами. Янтарный взор скользнул по чужим чертам: мужчина разменял пятый десяток, а потому виски его начали седеть. Суровые глаза глядели с теплотой лишь на него одного. Чонгук Сигел состоял из одних острых черт: челюсти, скул, впалых щек, бровей, взгляда. Лишь умилительно закруглялись кончик носа и подбородок, делавшие лицо альфы моложе и привлекательнее для омег. Но опыт и зрелость являл не только пустой взгляд черных глаз, жизнью которых служило отражение Монро, — длинный шрам от левого виска тянулся до кончика носа, прерывался на сантиметры и вновь продолжался коротким, но глубоким рубцом, разрезавшим верхнюю и нижнюю губы. В тот роковой день Сигел чудом сохранил себе глаз, пожертвовав лицом. Тэхен смущенно улыбнулся. — Я сделаю тебе кофе, — Тэхен ускользнул из рук альфы раньше, чем тот успел сказать слово — кончиков его грубых пальцев едва ощутимо коснулась подлетевшая ткань платья. Омега вернулся с золотой чашечкой горячего кофе, когда Чонгук, избавившись от полосатого пиджака, сняв запонки и расстегнув ворот рубашки, сидел в кожаном черном кресле, стоящем напротив розовой кровати. Все в этой спальне было кораллово-розовым: шелковая постель, подушки, одеяло. Ковер под ногами, атласные шторы, которые, если раскрыть, полностью скроют от глаз то грехопадение, что происходило в этих стенах. Всю ту абстракцию невинной молодости и пошлой зрелости. Весь тот срам. Всю ту любовь. Полумрак спальни делал ее красной. Тэхен неспешно поставил чашку на низкий кофейный столик около кожаного кресла. Чонгук, подперев подбородок рукой, продолжал любоваться омегой — его местами неловкими, неуклюжими движениями, его молодой резвостью, движениями пытливого рта. — Покажись, — потребовал Сигел охрипшим голосом. Чонгук курил крепкие сигареты — позволял себе не больше двух — это единственное, чем он не мог поступиться ради Тэхена, но, признаться, становящиеся влажными глаза омеги, его разомкнутые губы в попытках ухватить больше воздуха, искривленный ротик — все это по-скотски очаровывало мужчину, даровало ему… удовольствие, о котором не принято говорить вслух, когда речь идет о молодости. — Прошу тебя, маленький. Тэхен выпрямился под нечитаемым взором глубокой черноты, прикусил пухлые губы. Омега поджал пальчики на ногах, собрав ими ворс мягкого ковра, шевельнул коленками, потерев их друг о друга. Эти неловкие, соблазнительно-греховные движения, что запросто могли погубить мужчину, опьяненного расцветшей красотой. Тэхен позволил себе подумать. Спустя вечную минуту омега коснулся пальцами лямки платья, отпустив ту — она скользнула на середину плеча, обнажив вздернутую грудь. Повременив, сомневаясь от стыдливого чувства, омега опустил и вторую. Платье опало. Легкое движение обеих рук, ткань упала на ковер, скрыв от тяжелого взгляда мужчины стопы. Переминаясь с ноги на ногу, Монро мягко выступил вперед, смяв под стопами ткань одежды. Медленно обнажилась и вторая ножка, и платье оказалось под ней. Вновь поджались аккуратные розовые пальчики. Чонгук шумно выдохнул, выпуская через нос дым от сигареты. Взор американца охватывал омегу по частям, начиная с длинных изящных ног, стройных, плавно расширяющихся голеней, острых коленок, округлых бедер. Взгляд коснулся маленького опустившегося члена с очаровательно розовой головкой и аккуратной мошонкой, а также полностью голым лобком — омега позаботился о том, чтобы альфе нравилось то, что он видит. Подтянутый живот, чуть выпирающий внизу, острые подвздошные косточки придавали омежьему телу формирующейся взрослости, выдавая готовность к родам. Плавный изгиб талии тянулся вверх бархатом золотистой кожи. Окрепшие от холода соски алели, грудки, опоясанные едва видимым пушком, глядели в стороны и придавали внешнему виду омеги легкой небрежности. Круглые узкие плечи напряжены, руки заведены за спину в покорнейшей из поз — тонкие, будто кукольные. Однако у омеги был здоровый вид. В меру худой, он очаровывал мужчину границей завершенного отрочества и начавшейся юности, приближавшейся к зрелости. — Повернись, — выдохнул мужчина, облизав пересохшие губы. Тэхен плавно повернулся к американцу спиной. Чонгук задержал дыхание. Выпирающие лопатки, плавный изгиб ровной спины, россыпь крошечных родинок, напоминающая созвездия на ночном небе, вот только звезд в Чикаго не видно. Тело Тэхена покрылось гусиной кожей — белесые волоски, включая прелестнейший пушок на загривке, вздернулись. Альфа опустил глаза на капельковидные ягодицы, поднял выше и увидел острые локти, вновь опустил, наблюдая за тем, как омега нервно переступает с ноги на ногу, повиливая бедрами. Великолепнейшая — порочнейшая из порочных, главнейшая из грехов — невинность. Но лишь на первый взгляд. Сигел уже вкушал это тело, и не раз. За последние полгода ему удалось попробовать Тэхена на вкус три раза, каждый из которых четко отпечатался в памяти, будто его выбили, как чернильный рисунок, на подкорке. Омега повернул голову чуть в бок — шевельнулась шея, показался утонченный профиль, крупный нос с круглым кончиком и предательской, еще одной, родинкой. Дрогнули опущенные светлые ресницы. Чонгук не видел, но знал, что под глазом таится еще одна — любимая — родинка. Тэхен был ими расписан, словно художник, желая довершить портрет, брызнул на картину краской. Монро. Монро. Монро. Тэхен Монро. Обольститель. Искуситель. Самый вожделенный из дьяволов в ангельском обличии. Одно слово, один взгляд — этот город падет к его ногам. Лет через двадцать омега заставит мир повиноваться ему и его нескончаемой, с каждым днем все растущей, власти. Чонгук вручил ему ключи от сейфа. Вручит и город. Чикаго запомнит Тэхена Монро — бежавшего из Сицилии — родины сицилийца, урожденного по отцу итальянцем, а по папе — корейцем. Но Тэхен не знал итальянский. Он с ошибками говорил даже на американском английском. Но Чонгук готов читать его эмоции вместо слов. — Умница, маленький. Подойди ко мне, мой ангел. Омега повернулся к мужчине лицом и, неспешно ступая по ковру, приблизился. Сухие грубые ладони легли на обнаженные бедра. Взгляд глаза в глаза. — Ангел мой. — Чонгук, — Тэхен прервал мужчину, наклонив голову чуть в бок. Заставил альфу повиноваться своему взгляду, целиком отдаться вниманию. — Ты возьмешь меня сегодня? Ты… мы сделаем сегодня это? — А ты хочешь, душа моя, грех мой? — Я не грех, — Монро широко улыбнулся, чуть сузив глаза, — я достался тебе молодым омегой, а не ребенком. Чонгук промолчал. Он не сводил с омеги пристального взгляда. Тэхен мучился, пытаясь в этих глазах что-то прочесть. — Позволь мне. Тэхен прикусил нижнюю губу, вызвав у мужчины глухой, протяжный рык нетерпимости, после чего произнес тихое: «Да». Сигел провел ладонями вдоль бедер — верх и вниз. Подавшись вперед, альфа коснулся сухими губами остро очерченной ключицы, оставив на ней нежный поцелуй. Подразнил шейку горячим дыханием, чем вынудил омегу встрепенуться. Мужчина принялся дарить омеге поцелуи один за другим: выцеловывал шею, не стремясь оставить следов, что испортили бы золотистый облик этой кожи. Спускался к ключицам, позволяя себе описать их изгиб языком, каждую попеременно. Кончиком носа и ртом американец ласкал грудь, плавно вбирая в рот поочередно каждую, языком играясь с твердыми сосками и сморщившимися от тепла ареолами. Омега стоял, держась за плечи мужчины, и тихо постанывал, когда волна приятной неги скатывалась вдоль хребта, легким зудом распространяясь на жаждущую ласки взмокшую дырку и окрепший аккуратный член. Сигел прильнул губами к чужому животу, попутно его жесткая, грубая, горячая ладонь поддела розовую мошонку, едва ощутимо ее смяв. Тэхен задрожал, широко раскрыв рот и зажмурив глаза. Ласки мужчины перестали быть невинными, когда он позволил ему больше. Как это было тогда — три прошедших раза, от которых сердце в груди предательски сжималось, а волнение окутывало омегу с головой, вынуждая думать о невозможном, о запретном. Подушечка среднего пальца нырнула под мошонку, скользнув по липкой, пахнущей телом и легкой кислинкой смазке, к анусу. Плотно сжавшаяся дырка неприветливо встретила толкнувшийся по первую фалангу палец — Тэхен сжался, не позволив проникнуть глубже. Чонгук недовольно прорычал, схватившись рукой за собственный член, упиравшийся в ткань полосатых брюк. Мужчине было тесно. Тэхен сжался, чувствуя, как щеки его начинают гореть — благо, полумрак комнаты позволил ему скрыть это бесстыдство. — Возьми то, что по праву твое, — выдохнул Тэхен, развязав руки мужчине, не знавшему доселе слово «нет». Лишний кривой вздох Монро мог заставить Сигела замереть. Этот омега по праву мог считаться тем, кто способен снять с короля Чикаго его золотую корону. Молодость прощает альфам многое, а зрелость припоминает грехи и дарует новые. Тэхен успел лишь охнуть, когда оказался на руках у своего американца. Чонгук прижал его к теплой груди, даруя защиту в своем запахе — горьком, таком, что оседал на языке, не перебьешь даже самой сладкой из конфет; густом, что заполнял легкие до отказа, оставаясь на воздушных стенках, и не позволял свободно дышать. Одеколон мужчины — свежий, яркий, а также запах выпитого на работе вина — все это опьяняющая смесь, которая действовала на Тэхена, будто опиум. Оказавшись на розовом шелке, Тэхен забрался повыше, к подушкам. Именно по его прихоти спальня была столь яркой. Мужчина практически никогда не мог ему отказать. Чонгук терялся, стоило Тэхену умело построить ему хитрые глазки. Это власть. Неоспоримая, всецелая. Одна лишь в мире власть была реальной — похоть. Страсть способна развязать войны, разрушить семьи, погубить множество людских душ, и для этого не обязательно пробовать на вкус и запах член. Порой мужчинам достаточно взгляда на непорочную молодость, чтобы святой предался греху, правильный нарушил правила, а негодяй примерил на себя смирительную рубашку. Вожделение. Молодость. Красота. Стон. Тонкий, будто звон колокольчика, стон разнесся по комнате. Омега задрожал, раздвинув перед мужчиной ноги. Чонгук был голоден. Он слишком долго желал его соков, отчего едва ли не терял голову. Губы альфы прильнули к округлым бедрам, выцеловывая на них сложнейшие узоры. Клыки оставляли на золотистой коже следы, которые белели и быстро сходили, не оставляя шрамов. Язык же скользил по теплой солоноватой коже, оставив сладкое на десерт — лишь разрушив собственно возведенные рамки, Сигел слизал омежьи соки. Липкие, сладковатые, оседающие на языке, будто пленка, которую не сглотнуть. Тэхен выгнулся в спине, требовательно уткнувшись ладонями в темную набриолиненную макушку американца. Чонгук вылизывал его, причмокивая губами и сглатывая обильную слюну, пока кончик языка ласкал тугую звездочку и щекотал под розоватой мошонкой. Горячая глотка альфы приняла в себя аккуратный омежий член, вынудив Тэхена взвизгнуть и позорно излиться. Чонгук проглотил все без остатка. Сигел не просто готов был преклонить колено перед омегой. Он уже был в его ногах. Американец отстранился от ног омеги, хищно облизываясь. Тэхен прикусил губу изнутри так сильно, что ощутил боль и поморщился. — Маленький… — на выдохе произнес мужчина, расстегивая ремень на брюках и высвобождая заалевший от притока крови член. Красная головка соблазнительно поблескивала от предэякулята, и Тэхен невольно облизнулся. — Повернись ко мне спиной, агнец мой. Омега неловко, боясь не устоять на разъезжающих от легкой тряски коленях, повернулся к мужчине спиной. Горячая ладонь настойчиво и с усилием надавила ему между лопаток, вынудив без сил упасть в подушки и уткнуться в те горячей розовой, как и шелк, щекой. Чонгук мягко, но настойчиво обхватил бедра омеги практически у самого таза и приподнял, заставив Монро оттопырить вылизанный зад. — Умница, маленький мой, — Сигел огладил взмокшую поясницу омеги и вновь надавил, заставив Тэхена раскрыться. Со стороны Монро послышался стыдливый стон. Натруженная ожиданием и ласками умелого языка дырка сжималась и разжималась — мужчина позволил себе полюбоваться ею. Надавив на анус шершавой подушечкой большого пальца, альфа немного подразнил омегу. Следом мужчина заставил омегу свести ноги и ласково огладил бархатистую попку. — Держи бедра сжатыми, разум мой. Тэхен шумно выдохнул через рот и резко прервался, ахнув, стоило горячему члену мужчины надавить на бедра и скользнуть между них. Чонгуку пришлось применить усилие и несколько раз настойчиво потолкаться в бедра, чтобы выбрать лучший угол. Одной рукой Сигел придерживал Тэхена за талию, а второй прижимал одну ножку к другой, приставив к ней колено, чтобы под натиском извращенной страсти ноги омеги не разъезжались. Толчки мужчины были методичными, последовательными. Крупный горячий ствол поддевал влажные опустевшие яички омеги, дразнил небольшой, но все еще вздернутый член. Тэхен стонал, повизгивая, скорее от осознания поглощающего его с ног до головы стыда, чем от накатывающего постепенно удовольствия от непрекращающейся стимуляции, имитировавшей… те взрослые игры, коим молодой сицилиец и зрелый американский денди предавались в темноте, одуревшие от собственного грехопадения. Мужчина кончил, перепачкав подтянутый живот омеги и потемневший и без того под ним шелк, удерживая трясущегося омегу в коленно-локтевой позе, пока аккуратный член выплескивал из себя умилительно-скудное количество спермы, означающей лишь одно — эта ночь завершилась. Мужчина не позволит себе более порочить это тело, пока не проспится и с утра не взглянет на розовеющие щеки, искусанные губы и хитрый огонек в стыдливо бегающих глазах. Чонгук запустил руку под живот омеги, а вторую под грудь и прижал к своему разгоряченному взмокшему телу. Сигел даже не снял рубашку, что пропиталась феромонами и потом; приспущенные брюки были перепачканы соками омеги и густой спермой самого американца. Тэхен, ощутив лопатками мощную грудь любовника, расслабленно выдохнул, запрокинув голову и положив ее мужчине на плечо. Короткие, щекочущие поцелуи принялись покрывать его висок, скулу и щеку, пока омега не дернулся, обозначая свое нежелание получать дразнящую ласку после опустошения изможденного и покатанного на простынях тела, коему хватило того, что в домах терпимости называют «игрой». — Чонгук, отпусти меня, — потребовал Тэхен, и мужчина подчинился, уложив омегу на кровать. Однако Тэхен надолго на ней не задержался — успела лишь мелькнуть перед мужчиной розовая стопа и умилительно-мягкая задница. Омега скрылся в душе, чтобы справить нужду и обмыться — валяться на влажных, от творящегося на них, простынях Монро не любил никогда. Чонгук обтер член и бедра простыней, после чего небрежно сбросил ту на пол. Вместо простыни он растянул на постели одеяло. Американец потянулся к чашке с уже остывшим кофе, оставленной на столике, как звон колокольчиков, висящих над дверью в спальню, ознаменовал возвращение омеги. Золотистая кожа блестела от влаги, крупные капли стекали с шеи, оставляя за собой тонкие дорожки. Аромат омеги вновь стал чистым. Чонгук внезапно осознал, что по радио давно играет джаз вместо блюза, отчего непринужденная улыбка растянулась на его губах. Однако неожиданно для себя мужчина заметил, как омега нервно мнется, стоя недалеко от порога. — Маленький, — обеспокоенно произнес мужчина, — что случилось? Тебе больно? — Нет, — ответил Тэхен, отрицательно мотая головой. — Я… у меня для тебя подарок. Чонгук замер, изумленно глядя на омегу. Тэхен стоял перед ним совершенно обнаженный, а оттого куда более невинный, чем был несколько минут назад. Вновь бушующий в нутре омеги дьявол, сокрытый от глаз тех, кто не умел распознавать красоту в ее истинном обличии, сменился на невинный облик ангела. Мужчина шумно выдохнул. От волнения его чувства обострились — он слышал, как тикают часы на стене и как тянется к потолку дым дотлевающей сигареты в хрустальной пепельнице. — Подойди, маленький. Что за подарок? Тэхен неуверенно приблизился. Решив, что непринятие лучше отсутствия попытки, омега резко убрал руки из-за спины, протянув мужчине коробочку из заменителя бордовой замши. Это была совсем дешевка. Мужчина протянул руку, чтобы принять подарок, с удивлением увидев, как его пальцы трясутся от волнения. Сигел раскрыл коробочку и замер, глядя на то, что было внутри. — Его сделал Фернандо де Марино… — признался Тэхен, поджимая от волнения пальчики на ногах и начав ковырять фаланги пальцев на руках. — Оно… именное. Внутри есть надпись. Я купил его… сам. У Тэхена Монро — бежавшего итальянца, при себе была связка с остатками одежды и работа в хорошем ресторане, куда удалось пробиться благодаря смазливой внешности. Проработав там меньше двух недель, омега, как ему было суждено, встретил его — мужчину, ставшего для него всем. Около полугода Тэхен продолжал работать в ресторане, пока альфа не предложил ему переехать и забыть о съемной комнатке в отдаленном от работы закутке пустынного города. Заработанные деньги Тэхен хранил, надежно спрятав от мужчины в подаренный им же шелковый платок, среди кучи белья. Чонгук не раз находил этот закуток, но ни добавлял, ни забирал оттуда ни одной бумажки, хотя он мог и жаждал подарить омеге все, что заработал за столько лет. Ведь деньги со временем перестают быть источником счастья, былые радости более не радуют, а потребности меняются, как зрелость меняет людей. У американца было все, и он завещал это Тэхену — любовь Чонгука хранится в плотно сложенных друг к другу стопках купюр в банковской ячейке и в казино, стабильно приносящем ему прибыль. Тэхен же отдал все, что имел, чтобы заказать у мастера обычное серебряное кольцо с гравировкой внутри и надписью: «Моей любви». На второе кольцо для себя у омеги не хватило. Деньги, которые безвозмездно давал Чонгук, омега не смел считать по праву своими. В результате Тэхен отдал мужчине все, что у него было. Сигел долго смотрел на кольцо, не находя нужных слов. Альфа его не надел. И никогда не наденет, не сдаст в банк, не покажет пресытившемуся светскому обществу. Ведь отныне это его величайшая драгоценность.