Навстречу Рождеству

Воды. Он всего лишь хотел воды. Переминаясь с ноги на ногу, - ступни в одних только тапочках покусывал долетавший не пойми откуда сквозняк, - Фридрих поежился. Легко сказать. Он не мог. Выбрался из постели, из спальни, неслышимой, насколько получилось в тапочках, тенью прокрался в ночи, по темным замковым коридорам. Нормальной ночи, черной, с лунными дорожками на темном паркете, оказываясь на которых, невольно, иррационально, чувствуешь себя в безопасности. Даже если защита этих тусклых пятен света призрачна, как и они сами, и случись что - не поможет. Даже если ты солдат и по идее, вообще не должен бояться. Чушь. Солдаты бывают разные. И ночи разные. И коридоры. В тот, что лежал перед ним, он честно, боялся сделать тот самый первый шаг. Выглядывал, сильней цеплялся побелевшими пальцами за шершавый камень стен в попытке остановить подкатывающий ужас и не мог. Не мог. Эти несколько метров, оставшиеся до кухни, были такими мертвенно - серыми, бледными. Никакими. Будто кто - то выкачал всю краску из этого места или вовсе забыл добавить цвета. Оставил только мерцающий из - за мчащихся ввыси туч серп луны и серость, серость, сплошную серость везде: на стенах, полу, за окнами, окутав вековые деревья Компьенского леса туманной плотной завесой, такой, что виднелись одни только верхушки, навевая воспоминания о старых, услышанных когда - то сказках и живущих в них чудищах. И тишина. Абсолютная, не считая его собственного прерывистого дыхания, мертвая тишина, паутиной повисшая в лабиринтах древних стен. Идти назад, в обнимающую его за плечи темноту, Фридрих боялся. Теперь да. Преодолеть, хоть бегом, эти несчастные несколько метров - тем более. Ни за что на свете, только не под этот холодный, леденящий кровь, душу и разум лунный свет. И сзади, в полумраке, и спереди, в инфернально - жутком коридоре, его как будто ждали. Не забредшие сюда ранние постояльцы замка, ни его хозяин. Нет. Что - то, кто - то более могущественный и злой. Как тот, кто мог бы глядеть на Фридриха через замерзшие окна, прячась за тучами, но не сводя с него желтого сощуренного зрачка - луны. Кто - то, кого подрисовывает тебе услужливое воображение, видать, желающее тебе скорейшего инсульта в неполные двадцать. И плевать ему, что страшно. До холодка по спине и шее и отнюдь не из - за сквозняка. До дрожи в коленях и руках, из каких - то последних остатков храбрости еще цепляющихся за угол. До детского отчаянного желания, чтоб спасли, помогли. Чтоб спасительный силуэт Влада, Ноэ, хоть кого - нибудь вышагнул из темноты, разгоняя ее не лунно - иллюзорным, а настоящим светом. Отвлекая Фридриха от очередного, заведомо проигрышного сражения с самим собой, до него донесся скрип. Длинный, протяжный. Рядом. Совсем рядом, на грани обострившегося слуха. Со стороны кухни. Больше неоткуда. Здесь рядом ведь больше нечему так скрипеть? Сердце, по ощущениям, в секунду провалилось туда, где ему быть вообще не положено, забилось тише, тише, пока отдающийся в ушах стук не сменился медленным, едва ощутимым трепыханием. Затаив дыхание, его хозяин пытался сжаться, став как можно меньше, и наверное, случайно задел стену. Или оступился, сам того не заметив в безуспешной попытке стать невидимкой, или что - нибудь еще, любое неловкое движение, которое он - то с его изяществом мог проворонить, но незамедлительный шорох и странно - шлепающие шаги со стороны коридора сомнений не оставили Его услышали. И теперь идут сюда. Что его сподвигло высунуться из своего ненадежного по всем пунктам укрытия, Фридрих не ответил бы и под угрозой оказаться в десяти таким коридорах подряд. Не знал. Страх, сковывающий холод безнадежности по всему телу, краткая вспышка в мозгу "бежать!" и внезапное, яростное, по - дурному накатившее отчаяние сплелись в один глупый поступок. Будь что будет, он увидит того, кто шаркал сейчас по паркету, приближаясь к нему ближе и ближе. И увидел. - Gott... - Фридрих? Два голоса, одинаково негромких, подхваченных тишью разделяющего их коридора, раздались почти одновременно. Один, дрожащий, оборвавшийся после первого слова и второй, в котором немец с смесью удивления и нахлынувшего с секундным опозданием жуткого облегчения признал Лайю. Это и правда была она. Безликая фигура, освещенная слабыми бликами света откуда - то из - за ее спины и жутким источником этого шлепанья. Тапочки. И даже не белые, в отличие от его наверняка поседевшей шевелюры. С нервным смешком наглотавшийся впечатлений по самые уши Фридрих вскинул руки, развернулся и, проявляя чудеса ушлости, редко ему свойственные, дал деру. Никакого плана не было. Он собирался , наплевав и на тьму и на всех обитающих в ней гипотетических монстров, оказаться как можно быстрее в дальнем конце следующего коридора, но и там, находясь в сомнительном одиночестве и такой же шаткой безопасности, не останавливаться вплоть до самой своей спальни. Вот только Лайя была с этим не согласна. Оторопев на миг, она кинулась следом: -- -- Подождите, я все объясню! Фридрих! Постойте! Боясь не поспеть, ночная нарушительница немецкого спокойствия сдаваться не собиралась и перебудила бы, наверное, весь замок, если бы Фридрих, не без труда и воплей, доносящихся сзади, сумев кое как совладать с собой, не застопорился на очередном повороте. -- Стой...те.. Запыхавшаяся Лайя замерла недалеко, не решаясь подходить ближе к напуганному другу и выдала, взволнованно упирая взгляд в бахрому на тапочках: -- Доброго дня и простите, не хотела вас пугать! Вы в порядке? Вопрос был риторичен. По виду немца оглядевшей его Лайе ясно было видно одно: до порядка ему далеко так же, как крапиве до банного веника. Но сохранить лицо он попытку сделал, кивнул, и, сглотнув, неуверенно зашептал: - Ч-что вы т-там делали? Не раздумывая долго, заговорщически улыбнувшаяся гроза утренних гуляк протянула Фридриху руку: -- Пойдемте, покажу. На кухне царил полный разлет творческой и и вольной реставраторской мысли. На столе, сейчас больше походящем на лавку "все для выпечки", чем на чинное место употребления пищи, в тесноте да не в обиде дожидались своего часа баночки со специями, какао, мешочек с мукой, масленка и все, что по мнению учинительницы беспорядка могло сгодиться. И даже в таком хаосе созидания, мнимом, как выгода от уличных рекламных листовок, прослеживался порядок. Соль, сахар, корица и прочие подсластители жизни скромно дожидались своей очереди в уголке, передавая эстафету более увесистой пачке муки, маслу и всему прочему, до чего неравнодушны любящие готовить люди. Аккуратная работа начинается с организованности места - это любой реставратор знает. Перед всем этим великолепием, упросив у теперь уже напарника пару минут, доводила саму себя до ума Лайя. Убрав волосы под нежно-голубой, в цветах, платок, она торопливо подхватила тесемки болтавшегося на ней фартука и завязала с решимостью Цезаря, вознамерившегося перейти Рубикон. Назад пути не было. Она должна справиться! Она и удивленно оглядывавший ее приготовления Фридрих, еще не подозревавший ни о чем, что таилось в богатой на задумки реставраторской голове. -- Я п-пришел попить. Воды. Вода, она... Начав было, нежданный гость, еще не оправившийся от пережитого с заискрившим, как неисправный кабель, любопытством в глазах, в сотый раз за последние пять минут оглядел кухню и сменил тему: -- Так что вы д-делаете? В такой ранний час... Ответ лежал, а точнее, стоял на поверхности в очевидном виде специй и муки, но вопрос и впрямь был уместен. Приготовить из такого набора можно было целую уйму вкусного из серии "прощай диета, привет спортзал". Но это было еще не все. Далеко не все. В лучших традициях интрижных мелодрам сообразительная задумчица, нахватавшаяся у некоторых своих знакомых хитроватости, тем не менее, прямолинейно заявила: -- Делаю вас моим сообщником. Уверенную браваду, с которой были произнесены эти слова, в следующую же секунду смело безжалостными попутчиками всех хороших людей - совестливостью и деликатностью. Сознавая, что Ноэ, Александр и прочие не отличавшиеся бесхитростностью личности ее бы не одобрили, Лайя, тем не менее, иначе не могла. Не могла и все тут! -- Вы ведь поможете мне? Против блещущего надеждой и какой-то кроткой, в фартучке и платке, но авантюрности, взгляда, у Фридриха, не смотря на аллергию, в свое время перетискавшего не одну кошку, и потому отлично с ней знакомому, не было ни единого шанса. Вздохнув, слишком быстро для действительно сомневающегося, он кивнул, пока на губах его расцветала неуверенная улыбка. Его заинтересовало происходящее, иначе и следа его немецкой заспанности, желания выпить воды, а потом и чего покрепче, здесь уже бы не было, но вот так, готовить что-то на утро глядя...Необычно уж точно. И сидеть без света тоже. -- Почему вы были в темноте? Решили блеснуть мастерством и справиться без зрения? Этот вариант был самым простым, житейским, как покупка пылесоса. И ошибочным. Хихикнув, Лайя качнула головой и охотно пояснила: -- Я была со светом, мне просто захотелось посмотреть на утро. В этот час небо и все вокруг тоже удивительно-красивое. Такое безмятежное, тихое, серо-голубого цвета. И воздух, и облака, и кажется, весь мир. Снег идет и на земле нет никого - только ты и он. Очень спокойно, но чувствуется в этой тишине пробуждение. Еще немного - и все оживет, и станет ярче, это ощущается. Как постепенно просыпаться, но продолжать нежиться в постели, зная, что время еще есть. А к окну подойти я не успела, фартук развязался... Внимательно выслушавший ее Фридрих в очередной раз настигнутый осознанием того, как глупо все вышло, кивнул, поискал ближайший стул и, плюхнувшись на него, забормотал что - то на немецком, спрятав лицо в ладонях. Разобрать Лайе, имевшей поверхностные познания в языке удалось только о впечатлительных идиотах и пугающих коридорах. Сосредоточившись на этом и на вновь закусавшейся собственной совести, она едва не пропустила мимо ушей слова, адресованные уже ей: -- Так значит...Вы готовите сюрприз. И скользнувшую по чужим губам еще одну дружелюбную улыбку, гораздо более спокойную и уверенную, чем предыдущая. -- Я помогу. Но мне, как сообщнику, достанется два кусочка!