I'll be home for Christmas

Сугуру отпирает дверь, перешагивает порог, выключает сигнализацию — и, привалившись спиной к пластику окна, долго смотрит на стеллажи с книгами, выстроившиеся вдоль стен. Семейный магазин погружен в темноту и тишину. Сугуру вздыхает. Медленно идёт по проходу, скользит кончиками пальцев по полкам и корешкам, оставляя долгий след на тонком слое пыли. С тех пор, как несколько недель назад умерли ее родители, у Сугуру было… много дел. Ей пришлось вернуться в родной город, чтобы заняться похоронами и вступить в наследство, и до сих пор у нее не было времени разбираться с полученным от родителей бизнесом — как и бродить по городу, вспоминая былое. Сугуру обходит стойку в конце магазина, без сил рушится на стул перед кассовым аппаратом — и обхватывает голову руками. Глубоко дышит, невидяще глядя перед собой. Именно здесь, в родительском магазине — где она так часто пряталась в детстве, где она подрабатывала подростком — воспоминания обрушиваются на нее с неумолимостью приливной волны. Этот город — Сугуру ненавидит этот город. В конце концов, глупые дети здесь годами дразнили ее сумасшедшей, ненормальной, уродом, и только в старшей школе она наконец… Резкий стук в дверь заставляет Сугуру вздрогнуть и вскинуться. — Эй, кто там? Теперь это магазин Сугуру! Вам нельзя ничего забирать отсюда. Убирайтесь, глупые воришки, пока я не… Голос женский, смутно знакомый. Он немного изменился, но Сугуру слышала его так много раз… — Сатору, — Сугуру шепчет; её сердце пускается вскачь. Сатору, конечно, быстро надоедает колотить в дверь, и она решительно толкает ее, заваливаясь внутрь. Её глаза находят Сугуру мгновенно, как будто Сугуру — это чертов магнит. Сугуру видит, как Сатору задыхается, как слова, которые она собиралась произнести, застревают у нее в горле, как широко распахиваются ее глаза. И её глаза — они всё ещё такие же голубые, как Сугуру помнит. Кажется, они сверкают даже в темноте. — О, Сугуру, — растерянно говорит Сатору. — Это ты. — Это я, — мягко соглашается Сугуру. Она смотрит — и не может насмотреться. — Ты меня избегала, — Сатору заявляет, взяв себя в руки. Они обе знают, что это правда. Сугуру задумчиво мычит, не подтверждая, но и не отрицая это. — Ты вернулась в город несколько недель назад. Я хотела встретиться с тобой, — Сугуру видит, как Сатору пытается, но не может притвориться равнодушной — обвинение звучит в ее голосе совершенно ясно. Сугуру сглатывает. Видеть Сатору спустя столько лет — это… и безумно естественно, просто, и — невообразимо сложно. Сатору. Сатору, ее первая любовь, девочка, в которую она была влюблена в старшей школе; девочка, которая сделала три года ее юности стоящими того, чтобы жить, снова стоит прямо перед ней. — Если бы я увидела тебя, — Сугуру виновато улыбается. — Кто знает, смогла бы я уехать снова? Снова. Как в прошлый раз, после окончания школы — когда Сугуру сбежала из этого душного крошечного места в большой город. Туда, где ее не стали бы называть сумасшедшей за ее разговоры о философии и политике, резкие и совершенно не приличествующие молодой девушке. Где ее не стали бы преследовать за любовь к женщинам, в конце концов. …Да, переезд для Сугуру был отличным решением. Ужасным было только то, что ей пришлось оставить позади Сатору — Сатору, которая никуда не могла уехать из этой дыры из-за своих обязательств. Сатору морщится — боль искажает черты ее лица. — Это несправедливо, — говорит Сатору жалобно. — Ты звучишь так, будто все ещё любишь меня, и все же ты… — Да, — Сугуру кивает; сердце в ее груди болит так же сильно, как сердце Сатору — в её груди. — Да. Прости меня, Сатору. Сатору издает хныканье и бросается к ней через темный зал, забитый пыльными книгами. Сугуру ловит ее в объятия и усаживает себе на колени. Цепляется за нее пальцами, как за спасательный круг, как будто Сугуру тонет, и Сатору — ее единственная надежда снова набрать в лёгкие кислород. Сугуру не знает, кто первой тянется целоваться, но, вообще-то, это не имеет значения. Ее руки скользят по шелковистым волосам Сатору — светлым, тонким и лёгким, как паутина, по подтаявшим снежинкам на плечах ее рождественского свитера, по розовым от мороза щекам… — Как сложилась там твоя жизнь? — спрашивает Сатору, положив голову Сугуру на плечо. — Хорошо, — отвечает Сугуру честно, и — как же это больно, когда Сатору застывает от этого ответа в ее руках. — Я получила степень по философии и осталась преподавать в университете. Написала несколько статей… — Я читала их, — встревает Сатору. — Они все ужасно глупые, очень идеалистичные, прямо как ты. И ты кругом неправа, я объясню тебе, почему… Потом… Сатору прижимается губами к шее Сугуру, и Сугуру нежно и тихо смеётся. — Хорошо. Ну, а как дела у тебя? Сатору неопределенно пожимает плечами. — Как и ожидалось. Я осталась здесь, будучи безмерно богатой и все такое. Теперь я целыми днями торчу в полицейском участке, как и ожидалось, опять же… — Ах, так мне следует звать тебя офицер Годжо? — дразнит Сугуру. Сатору, насколько это позволяет прижатая к плечу Сугуру щека, задирает нос. — Детектив Годжо, вообще-то. Она хихикает. Сугуру целует ее в лоб, вырывая у нее дрожащий вздох. — Так что ты будешь делать с магазином? — вдруг спрашивает Сатору, накручивая на палец темный локон Сугуру. — Наверное, продам его, — отвечает Сугуру растерянно, отвлеченная тем, как далёкий свет уличных фонарей подсвечивает лицо её возлюбленной детства. — Я даже не люблю книги так уж сильно. — Ты могла бы превратить его во что-то ещё, — предлагает Сатору. Сугуру едва слышно вздыхает — и молчит. Сатору поднимает голову, чтобы настойчиво, умоляюще посмотреть ей в глаза. — За последние годы здесь, как и везде, стало намного лучше, понимаешь? И мы взрослые. Никто не может нам ни черта сделать. Сугуру закусывает губу. Сатору впивается руками ей в плечи и смотрит глаза в глаза — так пристально, что Сугуру трудно дышать. — Останься. Останься, останься, останься со мной. Сугуру, пожалуйста, останься со мной… Сугуру закрывает глаза, крепче сжимая Сатору в объятиях. «Сумасшедшая сука, — эхом отдаются голоса из прошлого в ее голове. — Извращенка. Ненормальная. У—» Сугуру запирает свою маленькую уродливую травму обратно в темный угол памяти. — Я так надеялась, что ты не спросишь, — признаётся она — вроде шутливо, а вроде и нет; горько-сладкое чувство сжимает ее грудь. — Потому что я никогда не могу тебе отказать. — Пожалуйста. Сугуру. Нам будет хорошо вместе, — Сатору плачет, и Сугуру, грустно улыбаясь, целует ее слезы. — Я обещаю. Все будет намного лучше. Я сделаю это лучше. Просто поверь мне, ладно? — Ладно. Знаешь, может, я попробую открыть здесь магазин манги. Или тату-салон… Они целуются и плачут, и смеются, снова встретившись взрослыми в родном городе; и это сочельник, и за окном семейного книжного магазина Сугуру валит снег.