Гляделки

Из нежно-зеленой июньской травы торчат вечноголые стволы сосен. Корпус-барак младшего отряда пионерлагеря «Юный троцкист» выкрашен в ядерно-лазурный. На обвитом тонкой паутиной с торчащими из нее пожелтевшими хвойными иголками крыльце Витька Лопухов объясняет странненькому Мише в желто-синей клетчатой рубашке с измятым отложным воротничком правила игры в гляделки: - А кто первый отведет глаза или засмеется, тот дохлую кошку схавал! Все понятно? Чего тут не понять. Миша смотрит. Он может очень долго смотреть. Вообще как нехуй нахуй. Через пять молчаливых минут Витьке Лопухову становится под Мишиным взглядом не по себе, но даже когда он по собственной воле сдается, отведя в сторону глаза, Миша продолжает на него смотреть. Миша еще не доиграл. - Кто заржет, тоже проиграл? Ну все, ты труп! - оперевшись одной рукой о спинку стула, семилетний Андрей с оттопыренными ушами лихо запрыгивает на неровно, в семь слоев краски покрашенную парту и вперяется глазами в своего друга Димку. Он корчит все известные ему смешные рожи, но Димка оказывается тем еще айронменом и не реагирует буквально ни на что. Тогда Андрей, вслепую нашарив на столе карандаш, вставляет его себе в ноздрю. Карандаш в носу не держится, поэтому Андрей проталкивает его как можно дальше. Чувствует, как из ноздри ползет густое и теплое. Зато карандаш не выпадает. Андрей по-кроличьи дергает носом, чтобы карандаш смешно болтался туда-сюда, как маятник, но вместо этого из носа, как из водяного пистолета, вырывается недурная такая струя кровищи и забрызгивает Димке все лицо. Димка вскрикивает и убегает в туалет отмываться. Проиграл, слабак, - гордо улыбается самому себе Андрей, одним движением ладони смахивая кровь с подбородка. Капли летят на белую известку школьной стены. О, эта клякса на лыжника в колпаке похожа, надо только палки дорисовать! - радуется Андрей и кончиком пальца протягивает от самой большой капли две кровавых линии. Если Миха сейчас не посмотрит назад, его разорвет на атомы, кварки, бозоны и прочие элементарные частицы. Обязательно, срочно нужно проверить, даже если это будет палевно. Он быстро оборачивается и смотрит на последнюю парту в левом ряду. Обритый лопоухий, шухернув, резко опускает глаза в тетрадку. Проверил. Все так же, как и в прошлый, и в поза-, и в поза-позапрошлый раз. Миха, развалившись на Андреевом диване, наигрывает что-то на гитаре, то и дело останавливаясь, возвращаясь к уже сыгранному, варьируя, подбирая. Андрей, сидя по-турецки на полу, рисует что-то в очередной тетрадке. Замолкает гитара, Андрей чувствует на себе Михин взгляд и тоже поднимает глаза, чтобы отзеркалить тихую, знающую, вмещающую в себя все, как-надо-улыбку. Зарешеченное окно на третьем этаже, прямо возле разъеденной ржавчиной дождевой трубы. Наглухо закрытая форточка, тридцать градусов жары на улице. За окном кто-то вот уже полчаса орет во весь голос, и ор буднично вписывается в чирикание воробьев и дребезжание трамваев. К счастью, голос Андрей не узнает, а Михин узнал бы любым. Стремно торчать тут, как под окнами роддома - «Маш! Ну хоть покажи сына-то!» - катетер только из хуя тебе наркоман твой покажет, вали уже домой, Андрей. Вали и ебись с альбомом, концертами, репетициями, директором, кинувшими вас звукачами - ебись со всем этим без продыху, чтобы отвлечься от того, что там, где ты действительно хотел бы сейчас что-то делать, ты абсолютно бессилен и никому не всрался. Можешь прекращать пялиться на больничное окно, а то окно начнет пялиться на тебя. Непривычно, когда Миха на концерте сидит, а не а) носится, б) ползает вместе с туманом из дымогенератора по сцене. Андрею все нравится. Гитара на коленях Миху замедляет, можно изучать его профиль. Миха сошел с картины Рафаэля, чтобы открыть глазом пивас и станцевать пого. За окнами автобуса хайвэй. Тройники светофорных огней, покачивающиеся габаритные лампочки тракков. Миха растворяется в темноте, цепляется глазами за подсвеченные дорожные знаки и каждый раз летит назад вместе с ними. Откидной столик, покачивающиеся на багажной полке чемоданы - близкое перед глазами расплывается. Вместо этого взгляд тянется в черноту за окном, кажется, что зрачки расширяются и забирают темноту в себя, засасывают ее и сами закатываются, заваливаются куда-то вглубь черепа, пока не начнет саднить за бровями. Такое нелепое тело, в топорщащихся шортах и белой футболке с солеными, как от морской воды, пятнами вокруг подмышек, загибающиеся ногти на пальцах ног в сланцах, это все не я, не я… Миха выливается из собственных глазниц и плывет по затоптанному полу автобуса, он не Миха Горшок, он ничто и все вокруг, это пиздец как страхово. А потом перед ним Андрей. Он держит обеими руками Михино лицо, сжимает, сплющивает щеки, не давая даже дернуться, и смотрит не отрываясь, пока не соберет, не слепит Миху обратно - как пиздюк, падающий животом в песочницу и загребающий влажный песок полными охапками. Андрей смотрит на Михино отражение в зеркале гримерки. После концерта все, кроме Михи, выбрали не ЗОЖ, и Андрей как бы тоже собирался с ними, но потом все-таки, притянутый, как йо-йо, стрелка компаса или вязкая сопля, вернулся обратно. И стоит теперь, неподвижно, как библейский соляной столп или очередь в паспортном столе, и смотрит на Миху, искаженного разводами на зеркале. Длинные, еще мокрые от концертного пота волосы, расстегнутая рубашка, шея, ключицы, кадык. Размытые контуры в мутном стекле. Миха сидит полубоком, напряженные мышцы делают живот впалым, потому что Миха подается пахом вперед; в штанах, под застегнутой ширинкой и плохо тянущейся тканью, возбужденное, тяжелое, налитое, ткань прилегает так плотно, что Андрей четко различает круглость головки. Миха медленно расползается пальцами по члену, а затем с силой сдавливает его через ткань, не двигаясь, а просто сжимая все сильнее, как будто чтобы избавиться от возбуждения как от боли, от стояка как от орудия пытки. Андрей не может не представлять жара под Михиной ладонью. Он смотрит на то, как Миха второй рукой с лязгающим щелчком расстегивает ремень и тянет на себя пуговицу штанов, отчего еще сильнее натягивается на его члене ткань, мажет по - Андрей знает - крепко-нежному, чувствительному до прошивающей боли. Господи, как хочется тоже запустить руку в штаны, но вместо этого Андрей прижимается собственным членом к дверному косяку - не двигаясь, как и Миха. Даже через джинсы и трусы он чувствует шершавую занозистость необработанного дерева. Миха ныряет рукой в брюки, гладит себя сложенными в длинную щепоть пальцами, забрасывая ногу на столик с расческами и театральным гримом. Вспышка белой пудры, облако оседает на носок Михиного концертного ботинка. Андрей видит, как Миха сгибает пальцы и царапает по члену ногтями. Падает на пол и катится к двери полупустой флакон лака, - Миха открывает глаза. Они смотрят друг на друга через зеркало. Медуза и Персей. То, что нельзя показать глаза в глаза, можно сказать друг другу через отражение. Было, уже было. Миха тогда был бухой, как говно, и Андрей тоже, и он пытался хоть на чем-то зафокусировать взгляд, пока перед глазами ритмично дергался туда-сюда низкий унитаз с оранжевой полосой по линии смыва, потому что Миха размашистыми толчками втрахивал его в поганочно-зеленую кафельную стену, и Андреевы ботинки скользили по чему-то липкому, размазанному по полу толчка ДК имени хуядцатого съезда КПСС. Не было. Растворяется все, чему ты не даешь имени, и в конце остается только Михин портрет, который будет выигрывать в гляделки всегда, потому что смотрит на Андрея даже сквозь стены его квартиры.