Рубцы, воспоминания и перья

      [Взгляд Смотрящего выражает задумчивость.]       — Хм? — Лениво приоткрыв глаза, Джодах сонно взглянул на лежащего у него на груди бога: — Что такое, старина?       Вечный осторожно приподнялся, и ладонь в черной перчатке слегка отодвинула ткань тонкого халата, прежде чем нежно скользнуть по светлой коже, под которой размеренно билось чужое сердце. Мужчина под древним богом слегка сморщил губы в улыбке и закрыл глаза, расслаблено раскинувшись на простынях.       Не часто они могли побыть вдвоем в последнее время. Почти постоянно Ави пропадал в пустошах, пытаясь отыскать осколки парадокса, и мог на месяцы исчезнуть в мрачных и одиноких просторах. Но, тем не менее, рано или поздно он возвращался, зачастую едва волоча свое усталое тело. Сил у него хватало лишь на то, чтобы через лабиринт пустых коридоров добраться до отдаленной камеры, превращённой ныне в его покои - большое гнездо из магических облаков, одеял и подушек, с множеством шкафов, заваленных книгами и артефактами.       И уже там он падал в мягкий прохладный шелк и засыпал на несколько дней, лишенный сил поддерживать свое тело в воздухе, подобно другим скайзерновцам, и лишь для того, чтобы позже проснуться от неразборчивого шепота и крепких объятий. Вот и сейчас, скинув тяжелые мантии и оставив один только легкий халат, Ангел Смерти наслаждался тишиной и присутствием другого божества.       А тот лишь задумчиво щурил глаза.       За свою бесконечно долгую жизнь Смотрящий встретил бесчисленное число существ. И каждое отложилось в его памяти отдельными деталями. Шебутной мироходец был ослепительной искрой, наивностью и ярким росчерком клетчатого шарфа. Нежностью и запахом металла отпечаталась в памяти Райя Прайм. Горьким дымом, безумными зелеными глазами и возмущенными криками остался Эбардо. И множество преступников в стенах были пустотой, густым унынием и монохромностью. И подобным последним когда-то и Джодах был отражен для Вечного. Но теперь, столетия спустя, древний бог смотрит на Архимага и понимает: его скайзерновец — это рубцы, воспоминания и перья.       Время опирается на руку, перенося вес и приподнимаясь, а другой бережно ловит чужое запястье и подносит к губам. Касается широкого рваного шрама, лентой обвивающего руку подобно ужасающей пародии браслета. Такие же шрамы скользят по другому запястью и змеёй стелятся вокруг шеи.       …Пред его глазами дрожащий ребенок, отчаянно царапающий вросший в кожу металл магических оков. Но слишком тяжело непосильно тонким исхудавшим пальчикам хоть на малую каплю сдвинуть кандалы, навешанные на него «добрыми и справедливыми» стражниками…       Он выпускает худое запястье и скользит ладонями под шелковую ткань, прослеживая извивающиеся линии рубцов, причудливой паутиной покрывающие грудь и живот, охватывающие бедра витиеватым ажурным узором.       … Острые когти вонзаются в искаженную опухолями плоть и тянут, тянут, тянут. Рвутся напряженные мышцы, оставляя уродливые ошметки прилипшие к костям. И кровь льется на снег, превращаясь в жуткое зеркало, отражающее в себе вспышки заклинания бодиморфизма…       Теплые пальцы мягко скользят по скуле Вечного, и он подается вперед, утыкаясь в изящную шею. Тьма по воле хозяина сплетается, принимает форму, и гладкий прохладный язык скользит по огрубевшей полоске под кадыком. Раздается прерывистый вздох, а вслед за ним нежный довольный клёкот.       И ведь задолго до этого каждый из шрамов был сокрыт плотными слоями бинтов и одежд. Всё же, не сразу самопровозглашенный бог подпустил к себе Древнего. Признаться, Ави, ещё только-только нашедший способ мирного сосуществования со своим надзирателем, и не думал о том, что позволит хоть кому-то увидеть и касаться истерзанного жизнью тела, не говоря уже о чём-то большем…       Смотрящий тоже в ту пору не задумывался об этом. Но однажды они вдвоем были вынуждены задержаться в пылающем мирке, названия которого ни один из них не вспомнит. И Ангел Смерти, расстроенный разрушениями и раздраженный жуткой жарой, приспустит воротник, открывая вид на багровое тусклое кольцо, обвившее горло, надолго поселившееся в мыслях Древнего.       Много позже, когда касания для них обоих не будут чем-то запретным, неправильным, Время медленно зависнет пальцами над бьющейся жилкой, с нежностью и просьбой смотря в фиолетовые глаза. Ави же взгляд отведет… Но кивнет в безмолвном согласии. И Смотрящий, аккуратно проводя по рубцу, позволит своему взгляду устремится в прошлое — в момент, когда появилась рана, этот шрам оставившая. Годы спустя он будет знать каждый кусочек огрубевшей кожи и каждую историю, что кроется за ними. Только болеть будет на задворках сознания от горького осознания того, что лишь каплю этих осколков памяти можно назвать счастливыми.       Словно в стремленье стереть каждое воспоминание, каждую каплю боли прошлого, Смотрящий нежнее ласкает, плотнее прижимаясь языком к солоноватой коже.       Джодах откидывает голову, его рука ложится на скрытый капюшоном затылок и давит, толкая ближе, а сам он вздрагивает от приятного морозца, покалывающего кожу.       Холод всегда был вечным и неотделимым спутником Времени, верным зверем следуя по его стопам и пронзая дрожью и страхом провинившихся. Но Джодаха он окутывает с нежностью легкого бриза и ласковой прохлады среди жаркого дня. Осторожный и приятный…       …И совсем не похожий на колкий снег, жадно глотающий босые сбитые в кровь ноги, и ледяной ожог кирпичной стены, лишь чуть более теплой, чем заледеневшая каменная брусчатка, на которой в комочек свернулся юноша, отчаянно кутающийся в изношенное тряпьё…       Гулкий протяжный стон рвется из горла, когда ладони Смотрящего скользят вдоль тела и останавливаются на бедрах, ловко подцепляя их, приподнимая и разводя. Приятный вес движется поверх распростертого тела, и Джодах слабо подергивает ткань чужого плаща.       [Безликая улыбка Смотрящего выражает нежное раздражение.]       Ави слабо фыркает и посмеивается, пока Вечный неохотно отдаляется, давая чужим рукам ловко расправится с застежками плаща и пробраться дрожащими ладонями под темную кофту, пока магия и тьма сплетаются, материализуя тело.       Редко когда Смотрящий сбрасывает с себя извечную ткань Пространства-и-Времени, и лишь одному единственному созданию во вселенной позволено было видеть, как аморфная энергия сжимается, плотнеет, принимая облик человека. А это создание хитро щурит свои пурпурные звездные глаза, поднимает руки и с довольством то поглаживает обсидианово-черную кожу, то зарывается в длинные, слегка вьющиеся вороные волосы. В конце концов, Смерть сама дала своему Ангелу право на это.       И Джодах с благоговением принимает это и покорно расслабляется, когда из остатков магии, витавших в воздухе, тянутся, извиваясь, щупы. Один, особо шустрый, своевольно проводит по щеке, оставив после себя легкое покалывание, и скользит в теплый и влажный рот, лениво устраиваясь и замирая. Другие нежным обхватом свиваются вкруг запястий, поднимая их над головой. Скользят в дразнящем движении по ногам, прежде чем плотно сжаться, связав, и выгнутся, приподнимая, тяня, из-за чего Джодах чувствует, как к ягодицам прижимается прохлада.       Он лежит пред очами древнего Бога, на его коленях, бесстыдно открытый и безропотный. И податливо гнется, когда лишенные грубой ткани перчаток пальцы неплотно обхватывают его член, неторопливо, медленно скользя по всей длине.       Стон глохнет в груди, и щуп во рту лениво ворочается, а Джодах бессмысленно скользит языком по его нижней части, прежде чем чуть откинуть голову и нежно пососать острый кончик. Он чувствует пронзительный тяжелый взгляд на себе. Вечный только продолжает мучительно медленно поглаживать горячую плоть в своей руке да пальцами другой скользит между упругих ягодиц, игриво дразня подрагивающее колечко мышц.       Огни белоснежных глаз помигивают, с жадностью пытаясь запечатлеть каждую мельчайшую деталь великолепного зрелища пред собой. Тяжело поднимается бледная грудь при дыхании, и несколько усиков тьмы оглаживают мышцы, сжимая податливую плоть и легонько проходясь щекоткой по рваным линиям шрамов и ореолам сосков.       Влажные губы крепче сжимаются вокруг отростка, играющего с шершавым языком, тянущим и толкающим мягкую плоть. Бедра дергаются и трясутся в хватке, когда пальцы наконец-то перестают дразнить, покидают жар тела и, быстро пробежав по одному из ближайших щупов и собрав густую влагу, вновь касаются подрагивающего колечка и ныряют внутрь, медленно, с оттяжкой разминая и раскрывая тесные стенки.       — Мнгх, — задушенное, приглушенное мычание вырывается из Джодаха, и сам Архимаг подается назад, желая получить больше. Но оплетающие его щупальца на мгновение сильнее стискивают, предупреждая любые движения, и мужчина обмякает, втягивая воздух. И лишь фиолетовые глаза с упреком смотрят на древнего бога.       [Смотрящий усмехается.]       Ангел Смерти чувствует поднимающееся в груди возмущение, но прежде чем успевает что-либо сделать, внизу живота вспыхивает вспышка удовольствия, когда пальцы внутри вжимаются в простату, а рука на члене сжимается крепче, наращивая темп.       Тихий скулёж повисает в воздухе, когда Ави дергается, жмуря глаза и трепеща крыльями по простыням. Жгучая волна наслаждения нарастает, прокатываясь по телу, проходится спазмами по мышцам и взрывается, простреливая вдоль позвоночника. Белые капли пачкают черную кожу, размазываясь между пальцами.       [Вы чувствуете биение холодного сердца.]       Замутненные фиолетовые глаза скользят по пространству, прежде чем их взгляд столкнется с двумя белыми огнями, и Джодах не может скрыть дрожь благоговения, когда видит, как Смотрящий улыбается ему. Эта улыбка нежна и наполнена теплом…       ...Но в то же время поблескивает хищным предвкушением.       Волосы и маленькие черные перышки у основания крыльев встают дыбом от предчувствия, а в следующий момент прохладные пальцы покидают его тело, оставляя после себя ощущение пустоты. Щупы мягко тянут его ноги, и скайзерновец невольно прогибается в спине и дергает хвостом, до этого мирно лежащим между чужих бедер. Он не упускает, как от щекочущего прикосновения перьев к внутренней стороне бедра и ягодицам вздрагивает древний бог, а после тянется, накрывая Ави своим телом.       Одна рука крепко ложится на талию, оглаживая большим пальцем выступающие косточки таза, а другая зарывается в нежные перья одного из крыльев, пуская волны мурашек по телу любовника.       «Святая тьма», — проносится в мыслях Джодаха, когда он чувствует влажное, холодное прикосновение между ягодицами, а вслед за этим — давление и наполненность, выбивающие из груди воздух, тяжестью оседающие в животе. Отросток, до этого замерший во рту медленно выскальзывает, давая ледяному воздуху на мгновение оставить морозный ожог при вдохе.       Смотрящий расслабленно замирает, оглаживая подрагивающий живот и встопорщившиеся перышки. Терпеливо ждёт и отвлекает, прежде чем неспешно отдалиться и толкнуться вновь.       Негромкие стоны и клекот наполняют пространство. В движениях Вечного лишь ровность ласкового, почти ленивого, темпа. Он неторопливо выходит из горячего тела, на пару мгновений останавливаясь, и скользит обратно столь же неспешно. И прохлада растекается по сжимающимся мышцам, обтекает воспаленное местечко нервов, а Джодах… Он ведет руками и, чувствуя небольшую свободу, перекидывает их через шею Времени и тянет к себе, ближе, прерывисто прижимаясь к его лицу смазанным поцелуем.       — Хорошо… Так хорошо… — ему только и остается, что трепетно целовать Смотрящего да неразборчиво шептать благозвучности, пока Время, снаружи и внутри, топит его в сладком тягучем наслаждении.       Их единение не торопливо, в нем нет дикого запала и жадной погони за лихорадочным экстазом. Отнюдь. Каждый из них уже давно не молод, а кипевшая первые десятилетия страсть давно утихла и стала ненужной, сменившись теплом и привязанностью, надежно хранившейся за решетками рёбер. Да и куда торопится Смерти и её Ангелу? В конце концов, сама вечность дремлет в объятиях рук и крыльев.       И из раза в раз, взамен скоротечного удовольствия, Джодах предпочтет медленную ласку, почти похожую на пытку. Он с уверенностью позволит себе рухнуть в объятия Вечного, что будет обвивать его со всех сторон, неспешно проникая в самую глубь, растягивая и забирая всё, что только сможет. Архимага оставят на грани благоразумия, не сбиваясь с мучительного темпа и не останавливаясь, пока с алеющих губ не сорвется слов, лишь жалобное поскуливание, а в уголках расфокусированных глаз не соберутся капельки слез.       Слёз, которые Смотрящий будет бережно сцеловывать и, с несвойственным ему трепетом, станет нежить в своих руках покрытое шрамами худое тело, зарываться в пух и перья, лаская и поглаживая их, вслушиваясь в каждый стон и вздох, звучащие для него подобно симфонии. И с дрожью в теле наклонится, поймает губами громкий, гулкий вскрик, когда самопровозглашенное божество затрясется под ним, дергаясь в путах щупов на пике оргазма, и сам Вечный не погрузится до конца, замирая.       В наступившей тишине будет звучать лишь шелест дыхания Джодаха, расслабленно раскинувшегося на промокшем испачканном шелке, да едва различимый шорох щупов, отпускающих затекшие конечности. Но ни Время, ни Ави не стремятся двигаться — они лежат, плотно прижавшиеся друг к другу, наполненные приятной истомой и уходящим жаром.       Потом, много позже, крылатый бог будет тихонько ворчать, призывая простейшие бытовые чары очищения, а Вечный смиренно поглаживать поясницу мужчины и сыто щурить глаза. Но всё это потом.       Сейчас это только тишина и покой.