Песок и пепел

      Брют любила первый день нового года. На Панцерплац стояла такая тишина, что можно было услышать, как с диких апельсинов опадают листья.       На Фронтире любят Новый год — когда-то гоблины привезли свой праздник в Южный Предел, и теперь вся Страна песков охотно отмечает завершение одного временного цикла и начало нового. Вообще, Нэландский вермахт привёз вместе с войной и мирный уклад. Зимнее перемирие начинается с утра 21 декабря, когда гоблины начинают готовиться к празднованию Йоля. В йольских кострах сгорают все обиды года, и каждый гость — желанный. Со всех концов Ливанта тянутся в Медину драконьи караваны — золотой народ открывает ярмарку. Проспавшись после Самой Долгой Ночи, гоблины, люди и драконы празднуют нэландское Рождество и начинают готовиться к ночи новогодней — заканчивают дела, возвращают долги, просят прощения, если не помирились у йольского костра или под рождественским фикусом. Гуляют аж до мурманского Рождества. А 8 января война в Ливанте начинается сызнова.       1 января в Медине не встретишь даже диких кур. Под прохладным зимним солнцем опалово блестят минареты Главной мечети — мулла с непривычки перебрал гоблинской можжевеловки. Недвижим и бессмертен Мединский Кафедрал — его преподобие всю ночь пускал фейерверки и к утру умаялся. Нет обычного оживления и в Главном мединском госпитале — врачи лечатся после вчерашнего. На Мединском базаре за прилавками спят собаки. Гоблинский лагерь похож на царство мёртвых. Погрузились в спячку нефтедобывающие платформы, не работает завод. Спят рабочие, спят инженеры, спят алхимики. Обезлюдела Панцерплац. Кое-где под траками видят десятый сон загулявшие. Ветер с пустыни разносит по площади мишуру и пепел праздничных костров.       Брют любила послепраздничное безмолвие — весьма и весьма умеренная в выпивке, она не мучилась похмельем и наслаждалась редкими минутами наедине с собой.       Майор Брют Янссен слыла… странной. С самого Пересотворения Мира гоблины славятся простым и открытым характером: всегда говорят что думают, веселятся когда весело, плачут когда горько и не стесняются открыто злиться. Родившаяся от коренных нэландцев фру Янссен все чувства держала при себе. По чуть удлинённому, но миловидному лицу нельзя было понять ничего. Даже радовалась штурманша словно бы в долг. Никто никогда не видел, чтобы исполняющая обязанности панцербарона прилюдно кричала или плакала. Простодушные гоблины такую врождённую дипломатичность недолюбливали, но отдавали своему коммандеру должное — Янссен сладит со всеми. А ладить приходилось и с гоблинами, и с людьми, и с драконами.       С «Мёртвой Головой» был непорядок — предыдущий панцербарон лучшей танковой дивизии Нэландского вермахта погиб, а нового выбрать не могли. Король Гоблинов во внутренние дела своей армии в Ливанте не вмешивался — через пять тысяч километров всех тонкостей не увидишь, а гоблины знамениты не только лёгким характером, но и исключительной дисциплиной: разберутся сами. Разбирались недолго — пока нет панцербарона, административными делами займётся его нелюдимая, но прекрасно воспитанная штурманша: за фру Янссен не придётся краснеть ни перед Королём Гоблинов, ни перед Истинным Королём Гоблинов, ни перед султаном Ливанта. Светские обязанности утомляли Брют, но она переносила свалившуюся ответственность с негоблинской кротостью и стоицизмом истинной нэландки. Внешне суховатая, педантичная майор Янссен не переносила беспорядка ни в делах, ни в бумагах, ни в жизни. Денщики у майора не задерживались.       Фронтир манит лёгкими деньгами и лёгкими возможностями. Со всей Равнины тянутся в Южный Предел солдаты удачи, деловые люди и беспокойные души. Гоблины рады всем. Служба в Нэландском вермахте начинается с денщика. Денщик, положенный даже лейтенанту, отвечает перед своим коммандером за всё — направление и силу ветра, фазу Луны, дурные сны, лай собак, разоравшихся ни свет ни заря петухов, клопов в матрасе и вшей в волосах. Денщик не имеет звания и зовётся просто — «дух бесплотный». Уже не гражданский, но ещё не военный, «дух» отдаёт честь рядовому, но смотрит на «цивила» сверху вниз. «Дух бесплотный», как и положено бесплотному духу, не ест и не спит. С первыми петухами, когда месяц в небе собирается на боковую, денщик стряпает своему коммандеру завтрак, чистит сапоги и готовит свежие штаны. После завтрака, едва коммандер напьётся кофея и уйдёт на службу, перебивает постель, таскает воду для стряпни и стирки, стирает, ходит на базар и готовит обед. После обеда, когда спит весь Ливант, «дух» на ногах — нужно думать об ужине. После ужина начинается черёд мытья посуды, штопки и шитья. Спит денщик только после того, как уложит спать коммандера. Тщеславные и ленивые в денщиках не задерживаются.       До аскетичности скромная в быту, «подарочный коммандер», майор Янссен не переносила у своих денщиков даже вечерней кружки пива, не говоря уже о лени и шашнях. Гоблиницы и гоблины, мужчины и женщины получали расчёт уже через месяц — исполняющая обязанности панцербарона, казалось, требовала невозможного. Под звон колокола Мединского Кафедрала, возвещающий наступление нового года, Брют Янссен загадала себе денщика, который останется с ней надолго.       …Майор не спеша сварила себе кофе, перелила напиток в родительскую кружку и уже устроилась у входа в шатёр, как вдруг увидела посередине Панцерплац незнакомого мальчика. Не привыкший к ливантийскому солнцу, молочно-белый без загара гоблинёнок шёл по площади, путаясь в собственных ногах и сапогах размера на три больше нужного. Тонкие, почти девичьи руки прижимали к груди тощую котомку и розовую как поросёнок подушку. Заметив Брют, парнишка зашагал увереннее.       Такое чучело выросшая на Фронтире Брют видела впервые. Досиня-чёрные крупными волнами волосы мальчика были сплошь в бантиках из ажурных тесёмочек. Бантики в изобилии украшали и когда-то белое платье с подолом намного, намного выше колена. Никакого белья под платьем не было. Большие чуть удлинённые глаза смотрели испуганно.       — Дяденька, а где здесь контора? — на общем пацанёнок говорил с сильным алиманским акцентом.       Брют провела рукой по бритому черепу.       — Тётенька… И не дядя и тётя, а коммандер. Контора там… Но она закрыта до завтра. Пить хочешь?       Мальчик затряс бантиками. Янссен вынесла военную кружку, доверху наполненную водой с вином. Пил парнишка жадно, проливая розовую жидкость на платье и пожитки.       — Ты голодный?       Гоблинёнок согласно рыгнул и покраснел. Вчерашнюю курицу и лежалый хлеб мальчишка схарчил за считаные минуты.       — А документы у тебя есть?       В руки Брют тут же опустился плохо подделанный алиманский паспорт. Ганс Цвайбаум, Фландрия, 16 лет. Майор Янссен вернула бумажонку гоблинёнку и долго смотрела в виноградно-зелёные глаза.       — А как по-настоящему зовут?       Пацанёнок смешался.       — Конрад-Элизабет Готтерфюнкен.       — Готтерфюнкен… Божьи искры… Красивая фамилия. А лет сколько?       — 16!       — Не ври коммандеру.       Конрад-Элизабет Готтерфюнкен рассматривал свежие пятна на платье.       — 14.       — Так-то лучше. Ну и как ты сюда попал?       Под уже слегка заветревшийся пирог со свежим кофе Готтерфюнкен рассказал обычную для Фронтира историю, с невозможной тактичностью обходя некрасивые места и умалчивая большую часть биографии. Родился на северо-западе Дальманрайха, в стране Фландрия, где говорят на фландрийском языке, в местечке Гинз, что в переводе с фландрийского означает Холмик, у гоблинской женщины Элизабет и человеческого мужчины Конрада. Готтерфюнкен — не фамилия, а прозвище батьки. Родители, большие оригиналы по части ономастики, сестру вообще назвали Гинзбург, и живи с этим как хочешь… Местечко Гинз со всех сторон окружено болотами, и местные жители, чтобы не умереть с голоду, плетут кружева — и мужчины, и женщины, и дети, и слепые старики. Комарья в Гинзе просто ужасти, бывает ядовитое, от него люди помирают. Вот и батька с мамкой и сестрой померли от укуса караморы, а он, Конрад-Элизабет, решил попытать удачи в сказочной Стране песков, где текут реки земляного масла и золота. За семь аршин фландрийского кружева добрые люди нарисовали алиманский паспорт.       Брют, никогда не слыхавшая, чтобы люди умирали от укуса комара и что в Алимании меряют аршинами, а не метрами, задумчиво постучала по кружке когтями.       — А что умеешь?       — Да чо хотите! Могу платочек обвязать кружевом, панталоны, сорочку, могу воротничок спроворить!       — А что-нибудь посущественнее?       — Скатерть могу. Только это долго… Невод! Невод хотите?! Я сплету, только прикажите!       Брют улыбнулась.       — Вот что, Конни, пойдёшь ко мне в денщики?       — Пойду, тётенька!       — Ну раз пойдёшь, так нагрей воды и помой посуду.              Уже на следующий день Брют начала жалеть о своей импульсивной доброте: Конни нужно было учить буквально всему. Вместо коммандера мальчик продолжал называть майора тётенькой и, как оказалось, совершенно не умел готовить. Правда, наивная фамильярность и неумение стряпать отлично компенсировались расторопностью. «Душонок» истово колотил пальмовой палкой матрас и подушку и с ловкостью фокусника перемывал котелки, сковородки и тарелки. За чистоту и целостность белья и штанов Брют тоже могла больше не беспокоиться — бывший кружевник отлично умел стирать и штопать.       В вопросах личной гигиены мальчик оказался аккуратный и щепетильный и перед обязательной баней попросил вывести себе вшей. «Только не брейте, тётенька, миленькая…» Брить густые, жёстким крепким завитком локоны Брют и сама посчитала святотатством. В котелке гоблиница замешала свежайший ослиный навоз, полстакана карасина и пузырёк синьки — от одного аромата снадобья вши уже должны были подумать об эмиграции. Конни, плача от запаха, мужественно высидел положенный час на самом солнцепёке и в баню побежал едва ли не вприпрыжку. В купальне Брют рассмотрела ещё одно — специфическое, но неоспоримое — достоинство своего нового денщика. «Господи ты боже мой, на троих росло, одному досталось…» Расставаться со старым платьем Конни решительно не захотел, а вот новые панталоны под него надел с удовольствием. Уже на следующее утро на панталонах появились тонкие острые кружева, крахмалисто поблёскивающие из-под подола. Одетый и причёсанный не по уставу мальчик умудрялся производить самое благоприятное впечатление.       Единственное, что пугало фру Янссен, — желание денщика спать с ней в одной постели. В первую же ночь Конни забрался под одеяло к своему коммандеру и прижался к ней всем телом. Ничего чувственного в неумелых объятиях не было, даже наоборот — парнишка словно бы искал у майора защиты. Любящая спать одна Брют отодвинулась, но мальчик тут же прилез под бок снова — «Не уходите…». В просьбе было столько недетской обречённости, что исполняющая обязанности панцербарона мгновенно сдалась. Каждую ночь Конни спал со своим коммандером — и спал плохо. Мальчик вертелся, обливался потом, бормотал на фландрийском, кричал и просыпался от собственного крика. Брют вскакивала следом и хваталась за гевер. После каждой особенно бессонной ночи майор пыталась выяснить причину такого беспокойства, но денщик только неловко улыбался — в глазах мальчика стоял ужас. Однажды Брют проснулась от того, что матрас был совсем мокрый, — а Конни, не просыпаясь, плакал. «Мам… пап… Джинни…» — безнадёжно звал мальчик и проснулся. Увидев испорченный матрас, Конни заплакал ещё сильнее и с рыданиями бросился на шею Брют.       — Тётенька, простите меня… Простите… Простите… Я больше не буду!.. Только не прогоняйте!.. Брют… Миленькая… Хорошенькая… Пожалуйста!       Совершенно опешившая Брют только гладила мальчика по волосам.       — Тётенька… Я… я Вам соврал… — Конни на разрыв вздохнул. — Соврал. Они всех убили. И маму, и папу, и Гинзбург.       …Черноглазый и чертовски обаятельный Конрад Готтерфюнкен знал 400 сравнительно честных способов отъёма денег у населения. Больше всего на свете он любил жениться на предприимчивых, но глупых как гусыни алиманских вдовушках и после медового месяца исчезать с приданым жены и некоторым количеством фамильного серебра на память. Обчищенные и обесчещенные вдовушки рыдали, сотрясаясь грудями и подбородками, Божьи Искры млел над очередной дебелой вдовицей, потягивая вишнёвую наливку и надрываясь за романсом. Если вдова попадалась особенно твердолобая и не спешила открывать ни душу, ни счета, Готтерфюнкен играл в карты. Однажды Конрад, не сомневавшийся в своих чёрных глазах и набриолиненных усиках, сел за сукно с гоблиницей Бес и обжулил прапорщицу Нэландского вермахта на штаны и сапоги. Не желавшая расставаться ни со штанами, ни с сапогами, ни с ливантийским золотом Бес подкараулила мужчину у чёрного входа и научила мошенника облапошивать только гражданских — от расправы Конрада не уберегло даже обаяние. Под хруст собственных рёбер Конрад Готтерфюнкен понял, что впервые в жизни влюбился. Изымать деньги у населения решили вместе. С незадачливых граждан и гражданок Конрад и Элизабет кормились, пока Бес не поняла, что немножко беременна. Когда беременность сделалась совсем ощутимой, парочка от греха подальше решила осесть во Фландрии — стране, богатой только собственной нищетой. В местечке Гинз родилась девочка Гинзбург — над именем родители не задумывались. Готтерфюнкены, быстро осознавшие, что родительство такое же увлекательное занятие, как и мошенничество, на самую Остару зачали Конрада-Элизабет. Дети у Готтерфюнкенов получились на славу — статные в мать, обаятельные в отца, с незабываемыми зелёными глазами. Игра в самую обычную семью продолжалась, пока не проели все запасы. Когда деньги издержались окончательно, Конрад и Бес наказали Джинни смотреть за братом и отправились на заработки. С заработков Готтерфюнкены не вернулись. Чтобы не умереть с голоду, Джинни и Конни, как и все фландрийцы, научились плести кружева — родительского авантюризма им не досталось. До 13 лет Конни перебивался с хлеба на лук, с кваса на воду и понятия не имел, что в мире есть что-то кроме пованивающих болот, звенящих туч комарья и затягивающей, как эти самые болота, нищеты. Бедная, но тихая жизнь закончилась в одну ночь, когда в хибарку вломились затянутые в чёрную кожу молодчики с геверами. Молодчики перевернули вверх дном немудрящий скарб, но не нашли решительно ничего ценного — возвращать долги Готтерфюнкенам было не с чего. Обозлившиеся ухари отыгрались на гоблинятах и ради интереса подожгли дом. Еле вылезший из огня, без волос, бровей и ресниц, совершенно голый, Конни три дня просидел в болоте, собирая прошлогоднюю клюкву. Жить было незачем — но жить хотелось. Мальчик решил отправиться в Ливант.       — Они меня найдут. И доубивают окончательно, — шептал Конни Брют в самую шею.       Исполняющая обязанности панцербарона до синяков сжала плечи своего денщика.       — Конрад-Элизабет Готтерфюнкен, обещаю тебе, пока ты со мной, с тобой всё будет хорошо. Спи спокойно. Ты вырастешь — и убьёшь их сам.              Спать спокойно Конни начал не сразу. Первое время он всё равно покрикивал и во время особенно жутких кошмаров ещё портил матрас. Брют постелила под простынь клеёнку и делала вид, что всё отлично. Денщик из мальчика получался славный: так себе повар, Готтерфюнкен брал негоблинским обаянием. Неиссякаемые визитёры Брют не могли налюбоваться на стройного длинноногого парнишку, подающего кофе с самой искренней улыбкой. Особенно радужно Конни улыбался мужчинам — звание значения не имело. Вскоре майор заметила, что и без того внимательный к своей внешности денщик начал прихорашиваться. Во время завтрака Брют Конни доставал из котомки личное зеркальце и принимался наводить красоту — чернил сурьмой и без того идеальной формы брови, тончайшей кисточкой подводил глаза, румянился и подкрашивал губы кармином. Старое платье сменило новое — длиной намного выше ординара, но с кружевным воротничком. Подаренные Брют панталоны, уже с кружевами, мальчик дополнил шёлковой вышивкой в виде кустиков земляники. Искусное рукоделье мог оценить каждый желающий. Требовательная к нравственному облику своих денщиков Брют не могла нарадоваться — парнишка наконец-то начал оживать. Всё ещё неохотно выходящий из шатра после заката Конни спал крепко и сладко. Одним утром фру Янссен проснулась от того, что ей что-то недвусмысленно упирается в основание хвоста. «Что-то», внушительное и в спокойном состоянии, в полной боевой готовности вполне могло бы заменить гевер — если Брют и преувеличила, то самую малость. Хозяин «чего-то», разрумянившийся от особенно сладкого сновидения, только мурлыкал и поёрзывал. Брют с инстинктивной брезгливостью перевернулась на другой бок — и Конни вылился своему коммандеру прямо на живот. Майор взвизгнула и за ухо стащила своего денщика с матраса.       — Ко-ко-конрад Готтер-р-р-р-фюнкен! Спишь сам один! Фу… фу-у-у-у-у-у… фу, какая гадость… У-у-у-у-у! Ай… Господи! Бр-р-р-р-р! Сегодня же пойдёшь в госпиталь и сделаешь обрезание. Для твоего же блага!       — Как, коммандер? Совсем под корешок?       — Уйди, балбес! Скройся с глаз! И салфетку принеси!       Через полтора месяца после обрезания Конни Готтерфюнкен хлопал ресницами перед мужским населением Медины с удвоенной силой. Не уступающий ростом взрослому гоблину, с уже хорошо обозначившимися мышцами, юноша нравился и мужчинам, и женщинам, но денщика майора Янссен неудержимо влекло к гоблинам. После ужина насколько возможно быстро покончив с хозяйственными делами, Конни отпрашивался у Брют поиграть в палочку. «Чтоб завтрак был как положено. И… если задумаешь кинуть палку — ради бога, не у меня над ухом», — насчёт грядущей интимной жизни денщика майор совершенно не обольщалась. С горящими глазами, потрескавшимися губами, бордовыми следами на золотистой от загара шее, весь в царапинах, Конни подавал завтрак «как положено» и почти не краснел под взглядом своего коммандера. Брют, уже давно не девственница, только брезгливо поводила плечом.       Однажды майор Янссен всё же осталась без завтрака. Проснувшись, Брют не нашла Конни ни в шатре, ни перед шатром. Гоблиница оделась, сама нагрела воду для умывания, сама сварила кофе и позавтракала купленными лепёшками. Блудный денщик явился домой, когда коммандер уже собралась уходить в Штаб. Взлохмаченный и подранный больше обычного, юноша глядел под ноги и мял в руках прелестную сумочку для рукоделия из пунцового бархата, на шёлковом шнуре.       — Притащился… — полукруглые брови Брют издевательски изогнулись. — Герой — жопа с дырой!.. На «губу» бы тебя — да самой кашеварничать некогда.       — Коммандер… — Конни сверкнул из-под ресниц честными блудливыми очами. — Коммандер… Я… Я прошу у Вас благословения выйти замуж.       Никогда не теряющая хладнокровия майор Янссен мгновенно вышла из себя.       — Замуж!.. Я тебе сейчас покажу «замуж»!.. Я щас тебе палку для матраса в задницу запихаю — будет замуж! Осмелел! Затаскался! Думаешь, тебя единственного после первого раза замуж зовут?!       — А Вы как догадались? — медленно пятящийся к выходу Конни тут же перестал ретироваться.       — Да мне в своё время Шерман драконьи серёжки подарил и тоже замуж позвал, — выдохнула Брют и тут же замолчала.       — А, Ваш танк как первого мужчину зовут. Тогда понятно…       Конни тут же отхватил когтями по губам и юркнул к столу. Брют считала разговор оконченным.              С самого детства Брют Шуман старалась жить не как положено, а как должно. Родители, коренные жители Нэланда, болезненное стремление дочери к абсолютной справедливости порицали: «Зёрнышко, честность, конечно, хорошо, но взрослые не врут — они просто говорят не всю правду». Брют решила, что она всегда и всем будет говорить всю правду. В схолии чересчур принципиальную девочку не любили ни ученики, ни учителя. «Герр Шуман, Брютти замечательная девчушка, но во всём надо знать меру — правда хороша только тогда, когда её хотят услышать». Фрёкен Шуман не переносила даже лукавства. Убеждения Брют полностью разделял только толстый простак Торнби. «Да, Винни, здорово было бы, если бы все всегда говорили только правду».       На правду, даже непрошенную, Брют Шуман не обижалась никогда — на то она и правда. Брют некрасивая, необаятельная и лучше бы помолчала. Молчать Брют начала с приходом отрочества и промолчала, пока из Бенетии не приехал Шерман Лебо. Франкийская фамилия Leboet была созвучна слову le beau и очень подходила юноше. У Шермана Лебо было всё самое лучшее. От отца, гоблинида-франкийца с толикой драконьей крови, и матери-бенетийки Шерри унаследовал высокий рост, тонкость кости, досиня-чёрные локоны и потрясающий, не встречающийся среди чистокровных гоблинов цвет глаз — яблочно-зелёный с золотой искрой у зрачка и густо-сапфировый по краям. С младенчества Шерри Лебо ни в чём не знал ни удержу, ни отказу. Отец, посол Нэланда в Бенетии, и мать, прима Оперы, могли достать для долгожданного сына Луну с неба. И достали бы — просто Шерри не догадался попросить. Мамки, дядьки и учителя в семье Лебо не задерживались — мальчик, уверенный в своей красоте и исключительности, кое-как научился читать и писать, усвоил по верхам светское обхождение и предпочитал безделье и проказы в обществе таких же шалопаев. Золотые деньки закончились, когда отца назначили послом в Ливант. Выросший на ласковых водах Адриатики Шерман брезгливо вздыхал от зноя и окружения — чёрные от загара, с пробритыми висками, слегка вшивые, немного недокормленные, мускулистые ливантийские гоблинята были ему не компания.       Брют, любящая, чтобы всё было по справедливости, первая подошла знакомиться к розовому без загара мальчику с плавными руками.       — Я Брют.       — Брют?! Как франкийское вино с пузырьками?! — новенький дрогнул носом и прищурился. — Такое пьянящее имя тебе совершенно не подходит. Я Шерман, Шерри. Мне моё имя идёт гораздо больше. Отойди, ты пахнешь как простолюдинка.       На «простолюдинку» мгновенно обиделся весь класс: в Ливанте и дети генералов, и дети прапорщиков пахнут и выглядят одинаково.       — Брют такое же вкусное вино, как шерри! Даже вкуснее! А давайте мы его поколотим!       Впервые в жизни сына посла Шермана Лебо поколотили. С тех пор колотушки сделались ежедневным ритуалом. Дети солдат Нэландского вермахта, с десяти лет садящиеся за руль и умеющие управляться с гевером, ненавидели гладкого белокожего парнишку всей душой, как можно ненавидеть скорпиона или кобру. «А вы знаете, кто мой отец!..» — взвизгивал Шерман. «Знаем! У меня батя вообще панцербарон, и чо?!» Брют заступалась за новенького как могла.       — Лучше уйди, Брютти, — сказал однажды староста. — Ты добрая до глупости, а эту гниду гнилую бить надо. Сволочь как есть. И папаша у него, видно, сволочь, раз из Бенетии в Ливант перевели.       — Сами вы сволочи! Все на одного!       — Раз все на одного, значит, не просто так. Уйди, Шуман. Убью.       …Основательно побитый Шерман притащил Брют домой и заперся в своей комнате даже от слуг. Гоблинята лежали на нэландской кровати под бархатным балдахином и по очереди прикладывали к носу кончик покрывала.       — Гады… В Бенетии их мой папа за такое бы перевешал… — кровь наконец-то перестала идти, и к сыну посла вернулось обычное красноречие.       — Ты тоже гад, Шерман Лебо. И колотят тебя за дело. Мне тут же гадостей наговорил просто так. Думаешь, ты чем-то лучше нас? Сын посла, красивый, без вшей, в красивых платьях, значит, заноситься можно?       — А ты зачем меня защищаешь? Тебя тоже не любят. Выискалась заступница. Длинная, тощая, от парня не отличить.       — Защищаю. Потому что это нечестно — все на одного. Хотя с удовольствием бы добавила.       — Только тронь!       — И трону!       Шерман с силой схватил Брют за запястье и прижал к себе.       Гоблинята лежали в кровати до самой темноты, прислушиваясь к топоту слуг внизу.       — А ты ещё и девица вдобавок…       — Дурак… У нас принято, что первый мужчина дарит девушке чего-нибудь ценное на память.       — Вон там на трельяже шкатулка стоит, в ней серёжки драконьи. Возьми себе — я такое не ношу.       …Брют тоже не носила. Подарок Шермана и воспоминания о высокомерном мальчике из Города-из-воды фрёкен Шуман спрятала так, что и сама бы не смогла найти. Сразу после выпускного Брют вышла замуж за Вольверна Янссена и через год осталась вдовой.              Не умеющий ни читать, ни писать Конни Готтерфюнкен построил посудомоечно-стиральную машину. Построил не сам, а с помощью полудюжины алиманских инженеров и всех моторенмайстеров Брэндона Торнби. Проницательная, деликатная, но говорящая только по делу Брют диву давалась открывшимся от лени дипломатическим талантам своего денщика. Конни, которому совершенно не хотелось работать руками, предпочёл лишний раз напрячь язык, смекалку и обаяние. Готтерфюнкен растекался перед алиманцами маслом, свободно мурлыкал и взлаивал на языке Стальной страны, и один Бог знал, что обещал инженерам. Алиманцы, всё ещё дующиеся за schwule, согласились. Любящего всякую техническую диковину Торнби не надо было даже просить.       Освободившись от бесконечных простыней, подштанников и сковородок, Конни занялся коммерцией и личной жизнью. Фландрийские кружева даже на Фронтире ценились на вес золота, и за плату чуть ниже рыночной Готтерфюнкен был готов снабдить воротничками, платочками, салфеточками, скатёрками и фишю весь Нэландский вермахт. Всю выручку юноша тратил на наряды. Прекрасно осведомлённый о своей красоте и о силе своей красоты Конни старался подчеркнуть её не только косметикой, но и достойной одеждой. С первого же заказа гоблинёнок купил три отреза переливающегося как спинка бронзовки шёлка и пошил себе вечернее платье — с корсетом, треном и разрезом спереди до самого паха. Платье требовало достойной обуви. Конни рванул к механикам — и намурлыкал туфельки из плексигласа, которые совершенно невозможно было носить. Брют только качала головой: если у этой золушки карета обратится в тыкву, она сварит тыквенный суп, испечёт тыквенный пирог, сама пойдёт во дворец, найдёт принца и накормит его до отвала. Принцы не находились. Конни Готтерфюнкен нравился всем и весь, но отношения дальше пары-тройки ночей не заходили. Конни Готтерфюнкен очень хотел замуж. Больше всего предаваться мечтаниям юноша любил за вечерним кофе.       — Коммандер, я себе такое платье забабахаю! Значит, из чистого жемчуга! Корсаж из жемчуга, подол тоже из жемчуга… Но на кружевном чехле — чтоб держалося! Волосы, значит, высоко сделаю, на каркасе. Своих не хватит, так паклей чёрной набью. И сверху всего этого, значит, сеточка жемчужная. И в уши жемчуг. И на шею…       — А муж чего? — улыбалась в кружку Брют.       — Муж? Муж тоже в платье. Только попроще. Нет!.. Лучше пусть парадку надевает и не отсвечивает!       — Муж, Конни, это, конечно, приятно и полезно. Но знать грамоту и уметь водить ещё лучше.       К 16 годам научившийся писать, читать и управлять мотореном Конни из денщиков переквалифицировался в адъютанты: чистое бельё и свежая еда Брют были нужны, но светлая голова и длинный язык на подхвате требовались гораздо больше. На должности панцербарона майор Янссен ведала делами бумажными — рядовой Готтерфюнкен улаживал дела человеческие. Рослый, не ко времени дорого одетый и ярко накрашенный юноша обдавал одуряющей вонью исфаханских духов, вскидывал атласистую капризно изогнутую бровь, улыбался, с пряной хрипотцей ворковал и задуривал самые прагматические головы. От животной волшбы гоблинёнка с блядскими глазами млели прокопчённые до самых печёнок ливантийские вояки, растекались бисерной ингрийской водой алиманцы с воображением твёрдым как корюшкин хрёбтик, забывали о мерах, весах и метрах бенетийцы, плыли в мареве пустынной фата-морганы ливантийцы, путали явь и навь отцы и дети алхимии — драконы. «Фу ты ж господи, хоть голову снимай и проветривай, — единодушно сходились во мнении все, кому приходилось иметь дело с Конрадом-Элизабет Готтерфюнкеном. — И где только Янссен этого кэлдэра-цигойнера выкопала. Сама слова лишнего не скажет, а этот и плетёт, и плетёт, и плетёт». Словесные кружева — при восхитительном косноязычии — выходили лучше настоящих. «Панцербарон… Настоящий панцербарон…» — то и дело ловила себя на мысли Брют. Но ни к каким карьерным вершинам прапорщик Готтерфюнкен не стремился.              Первым делом лейтенант Конрад-Элизабет Готтерфюнкен завёл себе денщика, выбрав из возможных кандидатур самого грязного, самого вшивого, самого ободранного полоухого и кривого человеческого мальчишку. «Вот ведь гад какой, только о своей красоте и думает, ещё бы карлика взял или уродца», — чесали злые языки. У Готтерфюнкена было своё суждение: «А я чем лучше был? А вон какой стал…»       Другой на месте Божьей Искры давно бы намурлыкал себе как минимум майора, но адъютант исполняющей обязанности панцербарона жил для радости. Рядом с шатром Брют он поставил собственный шатёр — из тонкого войлока, с опорными столбами из ливанской сосны и тяжёлыми фонарями бенетийской работы. Первой в шатре появилась застеленная ковром оттоманка — в драконьей манере, но на гоблинский рост. Рядом с ложем Готтерфюнкен поставил жасмин в кадке и принимал ночных посетителей с восточным шиком. Выросший в беспросветной серо-зелёной нищете Конни очень хотел праздника. Праздник бедный мальчик видел в кичливом богатстве. Очень скоро шатёр начал наполняться предметами роскоши. Ореховые нэландские шкафы ломились от штук шерсти, шёлка и бархата вперемешку с уже готовым платьем. Бенетийские буфеты красного дерева доверху наполнило столовое серебро, тончайший алиманский фарфор, стоящее дороже денег многоцветное муранское стекло. Пол в шатре Конни застелил драконьими коврами. Простодушная безвкусная пестрота радовала лейтенанта Готтерфюнкена, так и оставшегося в глубине души вечно голодным кружевником с фландрийских болот. Если бы хитропридуманные бенетийские маэстро предложили господину гоблину оклеить шатёр пышками от конфет, он бы не раздумывая согласился.       Отношения с Брют остались безоблачно безыскусными. На послеобеденный сон Готтерфюнкен приходил к своему коммандеру, бесстыже скидывал платье и в чём мать родила забирался под бок к майору Янссен. Брют обожала бывшего денщика как раз за детскую беспардонность. Гоблиница расчёсывала редким гребнем отросшие до талии локоны и заплетала «почивательную косу». Коса получалась толщиной с руку. Разморенный белой ливантийской жарой Конни ещё долго возился и игрался. Когтем очерчивал красивые, хоть и тонковатые губы коммандера, проводил кончиками пальцев по подбородку и плечу, рука с покрытыми поталью когтями ласково скользила всё южнее и южнее, до самого фронтира. Конни изгибался и прихватывал зубами выпирающую подвздошную кость.       — Ах, коммандер, ну почему ты не мужчина… — наигранно сожалел молодой человек в самый пупок.       — Уйди, ба-а-а-а-а-албес… — во весь рот зевала Брют и сворачивалась комочком.       …Судачили бесстыже, сочиняли самую помойную грязь, а правда была чище алмаза — Янссен и её денщик никогда не целовались.              Конни Готтерфюнкен не мог жить без людей. В шторме человеческого моря он чувствовал себя в своей стихии. Решив неотложные дела «Мёртвой Головы», всласть насобачившись с инженерами, покалякав о том о сём с механиками, выдав полный отчёт о состоянии текущих дел Брют, помурлыкав на базаре с ливантийскими и бенетийскими дельцами, Божья Искра отправлялся веселиться. На дне зачатия, рождения или вылупления, на крестинах и на свадьбе Готтерфюнкен был самым желанным гостем. Но больше всего на свете Конрад-Элизабет любил ежевечерние импровизированные сходки с посиделками у костра, песнями всех народов Фронтира, игрой в палочку и шуточными спаррингами, от можжевеловки переходящими в настоящую драку. Первая красавица Ливанта гладко заплетал буйную шевелюру, влезал в обыкновенные военные штаны и на всякий случай вкладывал в голенище сапога нож. В неверных отсветах костра Конни Готтерфюнкен казался самой душой Южного Предела, средоточием всех благ и печалей Мединской войны.       К рихтерам Божья Искра относился без принятого брезгливого презрения. Огнемётчики, бывшие каторжники, которым вне Фронтира грозила бы виселица, отвечали гоблину благодарной взаимностью и рады были видеть его в своей части лагеря, которую коренные нэландские гоблины называли Кукомроде… Завидев Готтерфюнкена, главарь огненной ганзы мгновенно освободил место подле себя. Ещё до полуночи рихтеры основательно приняли на грудь. Конни осушил тут же поднесённую чарочку, оглядел собравшихся и неприятно вспотел. Одно из незагорелых лиц было очень, очень знакомым, и в свете костра Конни понял почему. Приятная ночная прохлада мгновенно превратилась в оглушительный адский холод. Колючие глаза с одними зрачками рассматривали лейтенанта Готтерфюнкена с плотоядным любопытством. Конрад-Элизабет соблазнительно прищурился и незаметно огладил голенище сапога. Под шумок алиманец присел рядом и недвусмысленно обнял молодого человека за талию. «И каким же ветром такой маков цвет сюда занесло?..» — говорил рихтер на родном языке. «Ветром Борой, — промурлыкал на алиманском, склабясь всё шире и шире, гоблинёнок. — Бора выходит с корюшкой из моря Балт, дует с ингерманландских берегов, по голландским каналам, по фландрийским болотам. Несёт рыбью чешую, человечьи кости, пепел пожарищ… Далеко-далеко, до самой Адриатики, ветру Сирокко в руки…» — «И как же такого краснобая златоротого зовут?» — «Конрад Готтерфюнкен». Алиманец отшатнулся. И без того до голубизны белая кожа приобрела некрасивый серый оттенок. «Мария Царица Небесная! Я ж тебя своими руками сжёг!» — огонь костра метался в почерневших от ужаса глазах. Конни легко выхватил из сапога нож и полоснул новенького по горлу. Следующий удар пришёлся в пах. «Это за Гинзбург. Тьфу ты, господи, весь обговнякался. Штаны выбросить придётся. Совсем новые штаны…» Рихтеры замерли.       — И чо смотрите, висельники?! Эй ты, выкинь каку…       — Конни, голубёночек, попустись… — Рейн Бауэр осторожно поставил кружку на песок и скосил глаза на истекающее кровью тело.       — Какой я тебе Конни! Лейтенант Конрад-Элизабет Готтерфюнкен, адъютант Её танковой светлости панцербаронессы Брют Янссен! Перебрал человечек с непривычки, напоролся на ножик, с кем такое на Юге не случается?! Вылупились, филины опаршивевшие… Жмуров не видели…       Весь следующий день Готтерфюнкен не вылезал из постели, но утром третьего дня уже шутил и балагурил как ни в чём не бывало. На душе было легко.              Никто не мог вспомнить, когда лейтенант Готтерфюнкен начал чудить. Вместе с шёлковыми одеждами, золотыми украшениями, ореховой мебелью и янтарными кубками у Божьей Искры начали появляться капризы и шалости на грани приличия.       Всё началось с того, когда один из дорожных генералов, по понятным причинам недолюбливающий танкистов, назвал адъютанта неизбранной панцербаронессы петухом. Алиманца-северянина, примерного семьянина и карьериста, молодой гоблин с блудливым лицом просто раздражал. Конни в долгу не остался. Ровно в три часа ночи над генеральской мазанкой раздалось оглушительное кукареку с лёгким алиманским акцентом. «Дорожник» выскочил в одних подштанниках и обомлел — на толстой стальной стремянке сидел совершенно голый, но в сапогах и с тремя красными петушиными перьями в заднице Готтерфюнкен и возвещал конец ночи. От следующей порции тошнотворно натурального кукареку генерал затрясся.       — А-а-а-а-а… А-а-атставить кукареку!       Готтерфюнкен по-куриному вытянул шею и скосил глаз.       — Есть отставить кукареку! — с готовностью щёлкнул лейтенант стальными пятками, и генерал увидел золотой гвоздик в члене.       — Ко-ко-ко-ко… — ещё немного поклохтал себе под нос Готтерфюнкен, слез с насеста, сложил стремянку и растворился в предрассветной, самой густой, темноте. «Дорожник» проводил взглядом покачивающиеся перья и решил больше никогда не грубить танкистам — звание значения не имело.       Следующая фанаберия Божьей Искры получилась гораздо масштабнее и опаснее. Адъютант исполняющей обязанности панцербарона должен был встретить делегацию из Нэланда и ознакомить северных гостей с состоянием южных дел. На встречу принимающая сторона изволила слегка задержаться. Нэландцы, по протоколу в парадной форме, потели под начавшим припекать солнцем, обмахивались платками и планшетами и сердились. Опоздание в четверть часа было немыслимым нарушением всех приличий. Когда гости от жары и жажды потеряли последнее терпение, на Панцерплац показалась процессия. Возглавлял шествие южанин в белоснежных шёлковых штанах со штандартом «Мёртвой Головы». Следом за знаменосцем вышагивали такие же чванные и белоштанные солдаты — каждый нёс ящик акцизного франкийского вина или лечебной алиманской воды. Замыкала процессию изразцовая ванна на колёсиках, доверху наполненная шампанским. В ванне млел и плескался, подставляя солнышку то один, то другой золотистый бок, лейтенант Готтерфюнкен с золотым гребнем в виде стрекозы в высоко взбитых локонах. Когда южане поравнялись с северянами, принимающая сторона махнул рукой — солдаты разлили напитки в муранские кубки и молча разнесли аперитив вконец сомлевшим нэландцам. Хозяин вылез из ванны в лисьи туфли и облачился в халат. По синему шёлку раскинулся сад. По апельсиновым, грушевым и яблоневым деревьям порхали полногрудые птицедевы. На изумрудной траве сношались в разных композициях человеческие и гоблинские скелеты. Венчала сад радостей земных руническая надпись Sic transit Gloria mundi и увитое кобрами надкусанное яблоко. Нэландцы тёрли глаза и мочили платки в бадене.       — Здрасьте! Хорошо доехали? Не угорели?       Во время официального ужина у султана Ливанта северяне поглядывали на одетого по протоколу адъютанта майора Янссен и в итоге решили, что утреннее происшествие просто привиделось им после тяжёлой дороги.       — Ты что за цирк устроил, Конни! — напустилась Брют после приёма на бывшего денщика. — А если бы шутку не поняли?! Что это вообще такое было?       Готтерфюнкен изогнул соболью бровь.       — Что было? Наглядная демонстрация уровня благосостояния Нэландского вермахта в условиях проведения боевых действий. Если лейтенант может позволить себе купаться в шампанском, как же тогда генералы живут… Хорошо живут. Если хорошо живут, значит, и воюют хорошо. Раз хорошо воюют, Нэланду имеет смысл вкладываться в войну. Только и всего.       — Быть тебе, балбесу, панцербароном. Уйди лучше, разговаривать с тобой не хочу.       Брют знала, что не права. Если вынести за скобки тряпки, цацки, бесконечных мужчин, тщеславие и лень, Готтерфюнкен прирождённый стратег, умеет видеть закономерности там, где их, казалось, нет и просчитывает свои безумства наперёд. Ни одна глупость Божьей Искры не была глупостью.       В 43 года всё ещё ходящий в лейтенантах Конрад-Элизабет Готтерфюнкен по этому поводу совершенно не переживал — в мире куча всего интересного кроме карьерной лестницы. Освоив грамоту, Конни пристрастился к чтению и буквально проглатывал всяческие журналы, хождения и путешествия. Когда появились свободные деньги, Божья Искра начал выезжать из Ливанта. Гоблин пожил в Бенетии и выучился сносно говорить на наречии Города-из-воды, объездил весь Дальманрайх — от Остерии и Баварии на юге до Фландрии и Голландии на севере, погостил в Ингрии, Нэланде и на Мурмане, побывал в Рифее и даже заглянул на Каспийский солончак к диким чеченам. Сплавал бы и в Винланд, если бы позволял отпуск.       — Люди везде люди, — рассказывал о своих хождениях Готтерфюнкен. — Что гоблины, что люди, что тролли. Даже драконы люди. Ну внешности разные, ну наряды, ну языки, а в самой душе все Божьи дети и хотят одного — жить по-божьи.       Сам Готтерфюнкен давно заслужил славу божьего человека — и не одними блажными шалостями: денщики у адъютанта не задерживались. Очень быстро самые грязные, самые убогие беспризорники превращались у лейтенанта Готтерфюнкена в чистеньких и умненьких мальчиков и девочек, с ходу усваивающих негласную иерархию Нэландского вермахта, в меру улыбчивых, умеющих вовремя сказать, а самое главное, вовремя промолчать. За пару-тройку месяцев в шатре Готтерфюнкена «душата» становились рядовыми, прапорщиками, лейтенантами, а кто не хотел военной карьеры, в гору шли по гражданке.       — Другой бы на его месте давно генералом стал, а этот… блаженный, — только разводили досужие болтуны, а Божья Искра не переживал ни о чём.              Священный город драконов Аламейн считался неприступным.       Ещё на Заре Времён золотой народ пришёл на берега озера среди Ливанских гор да так и остался. Постепенно вокруг плодородных берегов круглого как блюдечко озера выросла уходящая в самые горные твердыни цитадель, где находили пристанище бежавшие из сожжённых оазисов. В Аламейне драконы жили за каменной стеной в буквальном смысле этого слова. С мудростью и любовью распоряжающийся дарами природы золотой народ преумножал богатства обители. Старейшины ввели на численность жителей города строгий ценз — семья имела право отложить яйцо, только когда умрёт кто-то из стариков. Выживших из ума из Аламейна изгоняли, слабеньких нововылупившихся без сожаления убивали. Каждая желающая поселиться в городе семья должна была принести на берега озера столько плодородной земли, сколько весят все члены клана. Рыбу в озере можно было ловить ровно два раза в год. Скромная, почти скудная жизнь сторицей вознаграждалась покоем и безопасностью. Драконы разбивали фруктовые сады и цветники, выращивали тонконогих, капризных, но быстрых как самум коней, ткали шелка, которые можно было продёрнуть сквозь игольное ушко, музицировали, сражались в стихосложении и красноречии. Покой священной обители не нарушался столетиями. Про обещание, которое никогда не будет исполнено, драконы говорили «Когда падёт Аламейн».       Каждый новый Король Гоблинов считал своим долгом взять Аламейн, но крепость столетиями стояла где стоит. Со стороны пустыни к Аламейну можно было подъехать на танках и обстрелять городские ворота, но драконы не снимали с цитадели алхимическую защиту ни днём ни ночью. Сила была так велика, что снаряды не оставляли на камне даже царапины. С тем же успехом стены Аламейна пытались заминировать. Со стороны гор даже не пытались соваться — стража расстреливала вооружённых геверами лазутчиков из арбалетов. Несколько раз священный город брали в осаду, надеясь, что драконы ослабеют от голода и не смогут пользоваться алхимией, но в итоге возвращались в Медину ни с чем. «Когда падёт Аламейн…» говорили гоблины про обещание, которое никогда не исполнят.       — Я знаю, как взять Аламейн, — за вечерним кофе походя заметил Конни и потянулся за сахарным сердечком.       — Я знаю, что ты балбес, но никогда не думала, что дурак.       — Мне нужен только твой Шерман, этак километров пять тонкой шёлковой верёвки, несколько листов самого прочного войлока и сапёрная лопатка.       — Лопатку ты сейчас получишь. Прямо по твоей красивой голове.       …Вся Медина решила, что Готтерфюнкена посетила новая блажь. И в самом деле — балагур, модник и потаскун вдруг надел самые обыкновенные штаны и сапоги, гладко заплёл доходящую до подколенок косу и… замолчал. Из велеречивого говоруна и краснобая нельзя было вытянуть ничего, кроме слов приветствия и прощания. Новоявленный молчальник снисходил только до Брют — и только по состоянию дел «Мёртвой Головы». Всё свободное время Конрад-Элизабет проводил в своём шатре, возлегая на оттоманке не с любовником, а с планшетом.       — Шо, миленький, для всех, кроме майора Янссен, меня нет дома.       — Так точно, герр лойтнант, нету дома! — вытягивался в струнку кривой Шо и сторожил покой своего коммандера как настоящий солдат.       С заходом солнца Готтерфюнкен с выключенными фарами выезжал в пустыню в сопровождении пары штатных алхимиков. Из кармана военных штанов торчал метровый штангенциркуль.       Перед шатром адъютанта выстраивалась очередь из досужих любопытных и отправленных в отставку амантов. Шо пытались подкупить нэландскими рыбками на палочке и ливантийским золотом, но мальчонка заладил как удод «Господина лейтенанта нету дома». Отстали.       Удивительные метаморфозы тем временем продолжались — молчальник превратился в затворника. Каждую минуту личного времени Готтерфюнкен проводил в своём шатре.       Через два месяца фанаберия подошла к концу. Слегка побледневший, с синими тенями под глазами лейтенант Готтерфюнкен сходил в баню, причесал в цирюльне локоны, надел нарядное платье и отправился на вечерний кофе к Брют.       — Давай спор, коммандер, — едва присев за стол, без всяких околичностей начал Божья Искра. — Ты даёшь мне своего Шермана, ещё пяток экипажей — нечего всю «Мёртвую Голову» ставить на уши — рихтеров и минёров. Я беру Аламейн. Если я не возьму Аламейн — обещаю, я уеду из Ливанта и ты больше не вспомнишь о своём взбалмошном Конни…       — А если ты возьмёшь Аламейн — ты станешь панцербароном и наконец-то освободишь меня от этой проклятой светскости, — докончила Брют с совершенно серьёзным лицом.       Майор Янссен и лейтенант Готтерфюнкен сцепились мизинцами.       Тем же вечером шесть танков направились из Медины в сторону Ливанских гор. Гул моторов глушился алхимически.       Всю ночь минёры, алхимики и Готтерфюнкен ползали под стенами Аламейна с сапёрными лопатками и петушиными веничками.       С первым петушиным криком Божья Искра вытащил из багажника своего моторена огромную сеть, сплетённую из тонкой шёлковой верёвки, и приказал набросить её на Шермана.       За час до рассвета танкисты, минёры и рихтеры с невозможным тщанием заворачивали проклюнувшиеся драконьи яйца в войлок и дрожащими от страха руками вкладывали свёртки в специально предназначенные для этого карманы сети.       С первым лучом солнца Готтерфюнкен надел доспехи рихтера и плетёный жилет. Грудь, спину и пах защищали всё те же драконьи яйца.       Без гевера, в переливающихся от рассветного солнца латах Божья Искра на твёрдых ногах подошёл к стенам бессмертной цитадели.       — Жители священного Аламейна! — рассветный ветер с пустыни разнёс отлично поставленный баритон. — Я лейтенант Нэландского вермахта Конрад-Элизабет Готтерфюнкен. Откройте город — у нас ваши нерождённые дети.       На стенах мгновенно началось оживление. Арбалетчики, рассмотрев доспехи безумного гоблина, тут же снимали тетиву и бежали прочь как от огня. Огневые точки опустели за считаные минуты. Аламейн молчал. Готтерфюнкен махнул рукой. Шерман проснулся, заворчал и медленно пополз к воротам. На совесть упакованные яйца на броне даже не покачивались. С городских стен смотрели на полудюжину танков сотни выцветших от страха глаз.       — Жители священного Аламейна! Жизни ваших детей в обмен на город! Не так уж и дорого, если разобраться!       — Ты не имеешь ни сердца, ни совести, ушастый, — отвечал со стены порыжевший от старости сгорбленный дракон. — Есть закон, который даже ты не посмеешь нарушить…       Готтерфюнкен вытащил из жилета одно из яиц и поднёс к скорлупе нож. В ноги старейшины тут же бросилась дракониха в голубой абайе, совсем девочка. Женщины Аламейна падали как подкошенные, стаскивали с голов платки и бросали их со стен как символ несмываемого позора и полнейшей капитуляции. Драконихи рыдали, вырывали из простоволосых голов пряди и цеплялись за халаты своих мужчин в молчаливой оглушительной мольбе. На нос Готтерфюнкена опустился августовской паутинкой золотой волос. Брют, наблюдавшая взятие Аламейна из-за плексигласа панцера, смахнула слезу.       По почерневшим от старости воротам из ливанской сосны в десять гоблинских ростов пробежали голубые, ярче молодого солнца узоры и потухли. Створки с обречённым гостеприимством распахнулись. Аламейн пал.       …Аламейн пал. Сдержанно всхлипывающие, с порыжевшими от слёз лицами драконы выводили чёрных тонконогих коней, несли в руках разубранные золотом и самоцветами фолианты. Драконихи, прикрываясь от стыда волосами, тащили тюки, одеяла и ревущих ребятишек. Аламейн пал…       Не глядя драконы снимали с Шермана яйца, прямо в войлоке кутали их в платки и, не оборачиваясь, уходили в сторону белых песков.       — Будь ты проклят, лейтенант Конрад-Элизабет Готтерфюнкен. Живи так, чтобы смерть стала величайшей радостью. Будь ты проклят…       К полудню к цитадели подъехала вся «Мёртвая Голова». Самое ценное, что осталось в Аламейне, лейтенант Готтерфюнкен приказал по описи передать в дар Королю Гоблинов. Остальное можно было взять себе. На закате в опустевшем городе уже трудились минёры. В полночь неприступная крепость Аламейн рухнула.              «Пан-цер-барон! Пан-цер-барон! Пан-цер-барон!» — в едином порыве скандировала вся Панцерплац. Героя целовали, обнимали и щипали — каждому хотелось прикоснуться к великому.       — Полковник Аламейн!       — Ну хотите полковника — так и быть, буду полковником, — милостиво мурлыкал уже хорошо датенький Готтерфюнкен и обнимал Брют за талию. — Аламейн? Разрешаю! Конрад выговаривать долго, а Конни неприлично…       — Наша танковая светлость!       — Ну прямо уж…       Три дня гоблины не давали покою всей Медине. Из закромов вытащили приберегаемые на большой праздник нэландские деликатесы, вино, пиво и казённая можжевеловка потекли рекой. С заходом солнца минёры пускали импровизированные фейерверки. Выли волынки, надрывались аккордеоны. Аламейн пал. Ничего вечного не было. Жизнь продолжалась.       На исходе третьего дня одуревший от всенародной радости и бессонницы полковник Аламейн под шумок увёл Брют к себе в шатёр.       — Как же я люблю вот эту ямочку у тебя в черепочке, где шея к голове крепится… И вот эти ямочки над хвостом… И вообще все твои ямочки… И вообще всю тебя…       — Врёшь, балбес…       — Вру. Вот прямо щас беру и вру на ходу, без обеда и выходных…       Спящие на ходу Янссен и её адъютант не снимая штанов влезли под одеяло и сплели пальцы.       — Майор Янссен, ты согласна быть моим штурманом?       — Согласна, дурачок.       — А я согласен быть твоим панцербароном.       — И всё-таки… как ты взял Аламейн? Как знал, что всё получится?       — Знал, Брютти, миленькая… Все люди одинаковые — что гоблины, что драконы.              Через неделю, покончив наконец-то со всем официозом, панцербарон коммандер Аламейн и его штурман уехали в Нэланд.              Из каждого отложенного под стенами Аламейна яйца вылупился дракон.