Кислорода хватит всем, кто умеет дышать

— Киснешь? Он проходит из прихожей в ванную, не отвечая. В голове гудит тяжелым железом, отдается привкусом крови на губах. Из зеркала, пока он моет руки, на него глядит усталый чужой человек. Арсений лежит на диване в гостиной, беспечно раскинув ноги, не заботясь о складках на животе и на подбородке — листает что-то в телефоне. Антон замирает в проеме, чувствуя, что ничего не чувствует, и от этого хочется плакать. Но веки сухие. — Надолго ты тут? — До четверга, — Арсений отрывается от экрана и смотрит на него блестящими в полутьме глазами, — отменили на среду съемку. Отдохну тут. — Хорошо. — Есть хочешь? — Курить хочу, — Антон так и не снял куртки — в ней и идет на балкон, шаркая тапочками. Арсений не любит, когда в комнате курят даже дуделки, глаза его мгновенно краснеют, и поэтому тело Антона программирует маршрут на улицу почти автоматически. Дым немного приводит его в чувство. И как бросать курить, если оно пока вот так?.. Когда он возвращается в комнату, то видит, что Арсений сменил позу и теперь тыкает в экран более сосредоточенно. — Заказываю хинкали. — Ладно. Он идет в прихожую и там раздевается. — Переоденься совсем, — доносится до него из гостиной. Он медлит, хочет огрызнуться, но Арс прав — так будет лучше. В спальне будто проводили обыск, все вверх тормашками. Но Антоновы пижамные штаны и футболка лежат на постели сверху, и искать их не приходится. Антон натягивает их, а потом, подумав, влезает еще и в теплые носки. Ступни все равно холодные. Хочется лечь прямо здесь, но там Арсений, а он, как всегда, с ограничением по времени. Четверг нескоро, но дни нынче летят так быстро, что иногда становится всерьез страшно — летишь в пропасть, а как, зачем?.. Лучше не задумываться о таком — но поздно, потому что пульс уже участился. Веки все еще сухие. — Тох? — он возвращается в гостиную и замирает там нелепо, думая, что дальше. Ноги кажутся тяжелыми. Может быть, еще покурить? — А? — Не нравишься мне, — говорит Арсений, чуть приподнимаясь. Антон усмехается невесело — сам он себе тоже не нравится. — Когда хинкали? — спрашивает он, чтобы что-нибудь спросить. — Полчаса. Но с таким снегом… Сейчас все задерживают. Антон бросает взгляд на окно — там снова совсем темно. Это неприятно, и он отворачивается. — Что там Стас? — спрашивает Арсений. — Нормально все, отсняли. — Чего-то не то…? — Да не, Арс, — Антон переступает с ноги на ногу, пора бы уже и сесть куда-то, — все по плану сделали. Никаких форс-мажоров. — Завтра надо тоже? У меня стоит что-то в календаре. — Надо. Но вечером. До шестнадцати можем не дергаться. — А потом… — А потом в ночь, скорее всего, да. — Хуета. — Да, собсно, — Антон глядит на свои тапки, — как всегда все. — Антон, — зовет Арсений. Антон шмыгает носом, но его веки все еще сухие. Просто гайморит долбаный. Арсений вдавливается в спинку, освобождая полосу пространства перед собой. — Иди ляг ко мне. Хочешь? — Хочу, — тихо говорит Антон. Он забирается на диван — неловко, задевая коленом бедро Арсения, но тот молчит, пока Антон старается расположить свое длинное тело так, чтобы оно не свисало с края. Он ложится лицом к комнате, но так видно это ебучее окно с чернотой за ним, и он хрипло просит: — Переползешь? Они меняются местами, электризуют в процессе волосы и одежду, майка Антона задирается, и приходится ее одернуть — Арсений помогает. Теперь Антонов нос вжат в диванную подушку. Ничего не видно, Арсений сзади прижимается к нему грудью и бедрами. Его руки ползут по Антонову телу, обнимают его, сжимают. — Лучше? Антон снова ничего не отвечает — в горле застрял соленый комок. Этому нет объяснений, это просто всё вместе. То, где они, и когда. То, что может быть впереди, и чего не может. Арсений не умел раньше обниматься — делал это расчетливо или осторожно, дома у него никто не отличался тактильностью, а с друзьями и бывшими он предпочитал делать что-то другое. Но Антон научил его падать в раскрытые двухметровые объятия не зачем-то, а ради этого самого и больше не ради чего, и со временем ученик превзошел мастера. Арсений осторожно водит носом по его загривку, вдыхая. Антон смотрит в обивку дивана, а потом зажмуривается, чтобы не видеть вообще ничего. Со всех сторон его окружает тепло. — Скажи что-нибудь. Просто говори. — Мы поедем с тобой далеко-далеко, — говорит Арсений, и Антон плачет. Fin