Солнце позади него

      Они ругались и раньше. Не то чтобы это было нормой — скорее, неотъемлемой частью их ещё только начавшейся, совершенно неопытной и странной жизни. В какой момент эта ужасная и неприятная «часть» из простого единичного случая превратилась именно в неотъемлемость — Майки, честно, пропустил. Ненамеренно. Случайно. Просто проморгал. Как обычно, впрочем. Слушать крики братьев — друг на друга, что ещё хуже — для шестилетнего ребёнка оказывается просто невыносимо. То ли больно, то ли страшно — он все никак не может определиться — то ли все сразу. Братьям тоже по шесть, но они почему-то кричат друг на друга так, словно им по шестнадцать. Это странно. Дети не должны так кричать. Братья не должны так кричать. Они никогда раньше так и не кричали. Так почему вдруг начали? Это они слишком взрослые или он слишком маленький, раз не понимает? Майки, не скрывая немого интереса в глазах, смотрит на отца — он поведением сыновей явно недоволен, но ни успокоить, ни осадить, ни разнять друг от друга стороны перепалки раньше, чем они дойдут до драки, совершенно не пытается. Отец ждёт, пока они вспомнят где находятся, кто перед ними и кем они друг другу приходятся — коллективная братская ссора, однако, даже и не думает мыслить в таком направлении. Это, наверное, из-за возраста — они же всё ещё дети: совершенно не понимают, где и когда нужно притормозить и вежливо замолчать, опустив глаза в пол. Майки, если быть честным, этого тоже не понимает — если у остальных хотя бы появился намёк на формирование пускай и маленького, но осознания сути таких вещей, то у него никакого намёка и впомине нет. Ему будто что-то глубоко внутри не даёт развиться. В принципе не даёт. Совсем. Если говорить всё также откровенно, он в эту недо-драку обязательно бы влез четвёртым — и честно уже даже сделал шаг навстречу цели — но его совершенно беспардонное, необоснованное и до-шила-в-жопе нетерпеливое желание уставиться на отца вовремя берет над ним верх. И Майки, глядя на его лицо, всё же останавливается и в драку не лезет, потому что Сплинтер его братьями уже очень сильно недоволен. И с каждой минутой неглубокая, но будто живая и говорящая морщина на его лбу становится всё заметнее. И отец хмурится всё сильнее. Майки отводит взгляд — зерно того «понимания», которое так ждёт от своих сыновей отец, в его голове так и не зарождается. (Потому что ему что-то глубоко внутри всё ещё мешает.) Зато зарождается что-то другое. Ему больно видеть, как братья ссорятся. Ему страшно видеть, как папа хмурится. Но почему-то никто это останавливать не собирается. «Что-то другое» загорается в его сознании сигнальным огнём. Нет, не в сознании — в сердце. Сердце ведь — самое ценное. Душа и сердце и ничего больше. Если никто не собирается оставливать это самостоятельно — значит, он остановит это сам. Тепло выходит из сердца вместе с кровью, и Майки чувствует, как оно, не встречая сопротивления, проходит через его кожу во внешний мир — кожа покрывается мурашками. Но тепло не растворяется, не рассеивается, словно лёгкая дымка, и не оседает на ворсистый жёсткий ковёр. Оно собирается воедино — так стремительно и резво, что кажется, будто оно всегда имело определённую форму и лишь пожертвовало ею на время, чтобы сейчас обрести её вновь. Майки восхищённо наблюдает за сферой перед собой — из неё вырастают лучи: треугольные, закруглённые на концах и такие толстые, словно сошли с жизнерадостных нереалистичных детских рисунков, так кстати висящих у него в комнате. Он заворожённо тянет к сфере руку — от яркого, но неослепительного шара исходит тепло: такое приятное и нежное, безопасное, что Майки, не задумываясь ни на секунду, прикасается к нему кончиками внезапно похолодевших пальцев. Мгновение — потерянное тепло вновь разливается по телу. Сфера пропадает — но лишь из поля его зрения. Майки чувствует, как сзади него греет Солнце. Он тихо, как и учил отец, подходит к братьям — те, всё ещё поглощённые бессмысленной ссорой, даже не замечают его приближения. Он вклинивается между ними, выходит чуть вперёд — братья наконец замечают его и замолкают на какую-то долю секунды. Майки смотрит им в глаза — они не умеют решать вопросы «по-взрослому», они только делают вид, что выросли. А Майки не вырос — Майки можно. Он чувствует, как глаза наполняются слезами — как обычно: непроизвольно, но в самый нужный момент. Голос звучит мягко, но несвойственно тихо: — Давайте мы просто… Он щурится, морщится — не особо пытаясь ухватиться за шанс загнать подступившие слёзы обратно — всхлипывает. И заливается рыданиями. Братья мгновенно подскакивают на месте от такого неожиданного поворота и бросаются к Майки — он оседает на пол, падая на колени — они садятся вслед за ним, наперебой пытаясь выяснить причину внезапных слёз. Майки чувствует, как его обнимают. Тела его братьев — до этого холодные и отрешённые — неожиданно согреваются и теплеют. Ссора мгновенно забывается. Майки чувствует, как Солнце начинает греть сильнее, обволакивая своим теплом не только его, но и братьев. Он молодец. Он остановил ссору, он сделал то, что отчего-то не делали другие. Сквозь солёную рябь Майки глядит на отца. Тот продолжает хмуриться.

***

      Они опять ругаются. У Майки ощущение, словно все ссоры у братьев последние десять лет — начиная с шести — идут об одном и том же. Может, они забывают, что уже «обсуждали» эту тему? Это бы многое объяснило в их поведении. Майки встаёт с кровати и выходит из комнаты, нарочито громко топая ногами — он совершенно наивно надеется, что, заслышав шаги младшего, старшие братья перестанут ругаться. «Наивно» — лучшее описание его характера. Ссора, естественно, не прекращается — Майки уже и не пытается понять, о чём они спорят. Он для этого слишком мал. А они для этого слишком взрослые. Отца рядом нет — да и чем бы он помог? «Понимание» — никто уже и не вспомнит, что под ним подразумевалось — ни к одному из четверых так и не пришло. К Майки — особенно. Его зерно, видимо, посажено было в асфальт — иначе тяжело объяснить, почему оно у него абсолютно никакими знаниями не проросло. Им всем уже по шестнадцать — но братья отчего-то кричат друг на друга так, словно им по шесть. Может быть, это они слишком малы, а он слишком взрослый? Бред. Майки морщится: ему всё ещё больно и страшно, когда братья кричат друг на друга. Он смотрит на них, на их спины — долго, пронзительно, умоляюще, будто надеясь, что они заметят его взгляд и прекратят. Этого, конечно же, не случается: его безмолвные просьбы перестали замечать ещё года четыре назад. Может, даже пять. Нет, всё же они выросли — зато Майки не изменился. Он вздыхает — сердце разрывается и ноет, принимая какие-то невообразимо крохотные размеры — и тихо, как учил отец, подходит к братьям. Но между ними не встаёт, иначе — уже научен опытом — мгновенно отхватит от всех троих. Он должен собрать все свои силы в кулак и наконец убедить их прекратить. Без истерик. Без слёз. Без дурацких слёз. По-взрослому. Ему ведь шестнадцать. Он ведь тоже взрослый. Он ведь тоже… Ну же, пока у него есть шанс — пока он опять не напортачил, пока его, глупого и инфантильного младшего брата, ещё могут послушать. Он ведь… В сердце разливается знакомое тепло — Майки хочется дёрнуться с места, убежать, зажать себе рот и просто избавиться от того, что неизменно преследует его последние десять лет. Прежде, чем Майки успевает среагировать, Солнце говорит — мягко и ужасно тихо: — Хватит, ребят… Солнце не получает реакции. Солнцу это не нравится. — Пожалуйста, давайте успокоимся… Майки чувствует, как тепло в груди превращается в жжение. Солнце, несмотря на немые протесты, продолжает говорить — более громко, но оттого только более жалко: — Ну же, прекращайте ругаться из-за пустяков, — у Майки немеют пальцы, сердце полыхает от вспыхнувшего внутри давления. — Мы же семья. Они оборачиваются, но лишь для того, чтобы на долю секунды остановить свой взгляд где-то мимо и почти сразу возвратить его назад — спор даже и не думает прерываться. Солнце вспыхивает, требует, чтобы на него посмотрели — Майки желает лишь поскорее уйти. Он заставляет себя сделать шаг по направлению к лестнице — тело покрывается жгучими, вырезающими плоть мурашками — и ещё шаг, и ещё. Он тихо поднимается, также тихо заходит в комнату. Он опускается на пол — Солнце бешено взвизгивает, взрывается в помещении адской смесью боли и ярости, вливается в ненавистный рот, кусает болтливый язык, обжигает концентрированной кислотой нёбо и идет дальше, дальше вниз и вверх; разъедает веки, заливает глазницы, сжирает заживо капилляры и ослепляет в отместку за что-то, что знало и понимало только оно одно. Солнце выпускает лучи — они теперь острые, точно наконечники копий; заточенные воспоминаниями о последних пяти годах его жизни и отполированные словами, выливающимися из ненавистного, искарёженного собственной глупостью рта. Лучи пронзают сердце — оно наполняется жаром, вновь переходящим в жжение и яркую, нестерпимую, плавящую мозг боль. Конечности леденеют, на лбу выступают холодные капли, тело трясёт от сквозняка под дверью — а сердце, бушуя и мечась в своей собственно построенной клетке, кипит, трепещет, сжимается, разрывается и вновь взрывается болью. От Солнца тошнит — и не только его. Майки закрывает глаза руками. И начинает плакать.