Глотай, Маратик

Зима всегда был старшим, который, как говорится, «и кнут, и пряник» дать может в зависимости от ситуации и по настроению. Казалось, будто злым он не мог быть от природы — на лице его никогда не отражалась злоба. Только агрессия могла заставить сменить привычную ухмылку и хитрые глаза на расширившиеся зрачки и сжатые до предела зубы, которые всегда выдавали безумие старшего. Выводить его было себе же хуже. Сразу вспоминалось, сколько раз получал за вполне себе безобидные шутки и подколы лучший друг Зимы. Не было ни недели, когда бы Турбо не приходил в качалку с синяками на скулах, разбитыми костяшками и кровоточащим носом, отказываясь от аптечки, с которой тотчас подбегал Лампа, тем самым невзначай показывая заботу о кумире. Он всегда со странной улыбкой говорил «заслужил», позже рассказывая очередную историю в стиле «не поделили перемячи». А уж как любил старший это блюдо знали все. Поэтому кто-то из находившихся в здании суперов выписывал Турбо подзатыльник и, усмехаясь, шёл по своим делам, говоря «чтоб больше такого не было». Конечно, это повторялось ещё, и не раз, но все будто свыклись с тандемом этих двоих, которому для спокойной жизни был необходим небольшой "перерыв" между "присмотром" за улицей и сборами в коробке, что развлекало скорлупу в отсутствии "доброго утра" в пользу Киноплёнки. После приятных воспоминаний согревалась не только душа, но и пальцы, что пугало, — Марат сидел с Андреем на площадке, где явно не веяло теплом. Окунувшись в прошлое, он явно забыл про сигарету, которая уже дотлевала в руках. «Но не пропадать же добру» — подумал Марат и сделал последнюю затяжку. Как только никотин попает в рот, за гаражом появляется знакомая фигура: привычная "телогрейка", как называл её владелец, не замечая "брендовых" бирок на швах — подарки родителей после месячного отсутствия в командировках навряд ли могли добавить любви сына к ним — и шапка, согревающая "не понять что", как в шутку выражался её обладатель, имея ввиду отсутвие под ней волос из-за продолжительного стресса в детстве — родственникам стоило дважды подумать прежде чем оставлять семилетнего ребёнка "на хозяйстве", уезжая в очередной раз, заявляя, что тот уже вырос. Вырос Зима и вправду рано. Зима ж на то и зима, чтобы приходить раньше всех и помогать расти осени, лету и весне — ему всегда было забавно, как он, Зималетдинов, оказался в той же группировке, что и Весник Серёжа по кличке Весна, Летников Дима по прозвищу Лето и Полосенев Руфа с погонялом Осень. Звездюков он ставил чуть ли не важнее семьи, спуская им то, за что тот же Турбо при всех отвесил бы оплеуху, «чтоб не повторялось». Однако авторитет среди скорлупы терять совсем было нельзя. Тем более уж недавно пришившийся Андрей не должен был стать свидетелем того, как он, Зима, спускает всё на тормозах младшим. Пальто свой бычок успевает скинуть куда-то в снег ещё до появления головы из-за гаража, а Адидасу-младшему не везёт. Задумавшись, он пропускает момент сбрасывания всё ещё тлеющего окурка, отчего приходится засовывать его в рот. Неприятно, больно, горячо — совсем ничего по сравнению с тем, что можно отхватить от неконтролируемого в приступе агрессии Зимы. Пока он отворачивается от старшего для проделывания схемы, тот уже полностью появляется в свете единственного на площадке фонаря. Естественно, замечая его действия. Андрей видит это, но ещё не осознаёт, что за такое бывает, а Марат, уже смотря в глаза суперу, понимает, что несдобровать ему, ухмылка говорит только об этом. — Глотай, Маратик. — говорит Зима, вспоминая времена, когда он был таким же малым, как и Адидас-младший, и так же прятался от Кащея и Адидаса с Турбо, когда они в первый раз попробовали. Кашляли, задыхались от дыма, но курили, ведь настоящие авторы так делают, а ими и хотелось стать в будущем. И Марат глотает. И не от страха перед Зималетдиновым, не от угрозы наказания, а от того, как именно тот произносит фразу. Привычное «р» из уст старшего выходит мягким, мурлыкающим, заставляя Суворова напрочь забыть о том, что ему скоро влетит. А ему точно влетит, ведь Зима ухмыляется так, будто говоря «от меня не уйти». Наказывал за проступки он долго и без всяких нежностей. Об этом ему рассказал Турбо, когда напился в стельку хуже дяди Толи. Тогда-то Маратик и прознал, чем реально заканчиваются разборки старших. — Дерёмся до посинения, а потом он меня дерёт . — смеялся Валера, закусывая противную «Столичную» мамиными маринованными. Маратке было уже не до смеху. Щурясь, на него смотрел уже не Зима, а Вахит Зималетдинов, жаждущий показать авторитет перед непонимающим Андреем. Тот пока не знал, а может знал, но не хотел смущать друга. Смылся Пальто быстро, пробормотав что-то вроде «я домой», оставив Адидаса-младшего наедине с главным страхом и главной мечтой. Ведь нельзя же никому было рассказывать, как до дрожи в коленках, до крови на губах и семени на руках, закрываясь в ванной, сбивая с пути идущего в кухню отца и разговоривающую по телефону маму. Стыдно, стыдно признаться, как он, ровный пацан, не чушпан какой-то там и не вафлёр уж тем более, мечтал о старшем не как о кумире, а как о парне. Смотреть сначала не в глаза, а на треники, которые возбуждали нехило так. А чего стоила одна только эта ухмылка... Бессонные ночи, сотканные из кадров, как супер стонет, ведь Турбо тогда рассказал всю правду-матку в подробностях. Вспоминая каждое слово, представляя всё в картинах, где на месте Валеры он, а Вахит выкрикивает не протяжное «Лер», а «Марат», выделяя «р». До пульсации в руке, до боли в кисти каждый вечер. До стояка лишь от вида Зималетдинова, до представлений, как он, Марат, ровный пацан, оттягивая резинку тех самых похабно сидящих на бёдрах штанов, берет в рот головку, которая уже совсем мокрая от выступившего предэякулянта, ведь в представлениях младшего у Вахита на него обязательно стоит. Во снах, после которых приходилось бежать в туалет быстрее обычного, он брал член Зимы глубоко в горло, проводя по стенам щёк, всасывая его — в его представлениях такое и любил парень, на которого от мастурбировал изо дня в день. До судорог хотелось встать перед старшим на колени и просить отсосать. Марат хороший мальчик, он умеет долго и упорно просить. И порно помогало. Та кассета, которую они с ребятами смотрели, реконструировала картину того, как брал бы Марата Вахит, а он бы брал, да ещё как. До слёз в глазах, что пылали ненавистью завидовал Турбо, в котором был Ваха, а Маратику, не чушпану, приходилось довольствоваться пальцами, которые при содействии вазелина, входили, как к себе домой, представляя, как его берёт Зималетдинов, ведь на большее рассчитывать не приходилось. А теперь всё в миг поменялось. Взгляд, голос, отношение. Зима уже больше не смотрел на Адидаса-младшего, как на воспитанника, малого, а как на потенциального "мальчика", каким был Турбо. Воспоминания о пошлостях, которые проделывал сам с собой Марат, заставили лицо вспыхнуть красным. Что подумал бы Вова? К сожалению для брата, Марат уже принял себя и чушпаном опущенным, и вафлёром, если только это будет ради Зимы. А тот время даром не терял. Пока подбирался ближе, щурил глаза, облизывая губу. Даже обветрившаяся, она нравилась младшему. — Маратка, идём. — грубо тянет на себя старший, не давая опомниться. От зрачков остались две точки, лишь смутно напоминающие о их существовании. Дышать было трудно обоим. Шли близко, и приходилось вдыхать то, что предыдущий только что выдохнул. Пошло, слишком пошло. Первым не сдержался Марат, поцеловавший старшего прямо в подъезде. Даже не поцеловал, а впился в губы, боясь, что тот по дороге передумал делать всякое с ним, а всякого хотелось, не даром год ждал, куря по близости. Кровь проступает на губе, но это будто лишь разгорячает и так пылающие тела. Как взбираются на этаж, попутно снимая куртки, как открывается дверь, никто не замечает. Переводят дыхание лишь в коридоре и то только ради того, чтобы потом с новой страстью и силами вжаться друг в друга, чтоб слиться воедино. До старого, потрёпанного временем дивана добираются с трудом, «путём проб и ошибок», как потом будет говорить Зима. Ничего не останавливает вошедшего в кураж Зималетдиного и во всём поддающемуся старшему Маратика. Оба в пару секунд остаются без одежды — сил терпеть нет. Суворов падает на колени. Уже наплевать на то, что мама снова будет ругать за разбитые чашечки — он снова скажет, что это всё "физкультура", как и в прошлые разы, когда он представлял, как берёт в рот, с ноги влетая в ванную, забывая запереть дверь. Наплевать, что войдут родители, наплевать, что увидят, как сын, упавший на колени, закусив майку, чтоб не услышали, дрочит, как не в себя, по приходе домой. А Маратка уже знает, как сложно не делать такое, особенно когда старший до дома, прям до квартиры провожает под предлогом «поздно же», а потом вслушавается, сидя на лестнице в коридоре, надрачивая самому себе. Стены ведь совсем никакие, картон сплошной. А оно ему и на руку, как на неё и сперма, которая выливается после последнего движения пальцев по возбужденной головке. Марат берёт в рот так, будто это вовсе не член, а сладкий петушок, которых они с ребятами на всех универсамоских привезли из Москвы. Зима тогда нагло дразнил лизанием карамели Турбо, заглатывая всё глубже. Ревность. Также ревностно дрожа, он сейчас берёт за щеку член Вахита, боясь, будто потеряет, будто больше такого не будет. Головка трётся о горло, вызывая неподдедьный стон старшего, что успокаивает Марата. Тот выпускает член из захвата и начинает аккуратно обсасывать, не боясь, что отберут. «Будто игрушкой наслаждается» — проносится в голове у Зималетдинова, но мысль быстро сбивается поступательными движениями рта младшего. Тот будто бы решил засосать весь член в себя, не оставив и шанса выбраться. А Зима и не хочет — привык быть во власти губ, обхватывающих его по ширине, языка, который лижет длину, и щёк, создающих вакуум, из-за чего у старшего окончательно сносит крышу, и он начинает беспощадно долбиться в горло к Маратику. А Маратик, тот ещё братик, — не оказывает ни малейшего сопротивления, сам мечтал ведь. Он послушная соска: вберёт всё — возьмёт без остатка. Перед тем как кончить, Зима забирает "игрушку". Только младший думает расстраиваться, как капли спермы попадают прямо на его лицо. Как он и мечтал. Как мечтали оба. — Это только начало? — на выдохе спрашивает Марат. — Это только начало — произносит Зималетдинов, открывая ящик, в котором уже давно лежит смазка. Новый подарок родителей. «С девчонкой попробуешь — смущённо тогда пробормотала мать, ставя на тумбу подарок сыну — лучше всякого нашего отечественного». Продолжать было не надо. Только вот девчонка оказалась не с 3 размером груди, а с немаленьким членом и задницей, в которую уже так и хотелось вставить. Оттягивать не хотелось. По взгляду Маратка быстро всё понял — не глупый малый. — Я сейчас... — между вздохами произносит он, попутно вставая в коленно-локтевую — Если что готовился, чистый — говорит, а у Зимы замирает дыхание. Готовился? Значит знал и делал всё так, чтобы произошло то, что происходит? Вахит медленно переводит взгляд на упругую задницу. Всё-таки не зря брат Адидаса: такой же спортивный и накачанный. Конечно, на автора Зималетдинов в таком плане даже не смотрел. Он же его, как брата, растил. Обведя рукой гордость Суворова, опускает один из пальцев в смазку, позже вставляя в Марата. Тот морщится, шипя что-то вроде «холодно», но быстро меняет лицо из-за удовольствия, получаемого от этого самого пальца, не замечая, как к нему добавляется второй с третьим. «Готовился, не обманул» — ухмыляется в мыслях Зима, видя, как легко покидают задницу три будто уже прописавшихся в ней пальца, а потом входят туда же. Вахит — человек-комфорт, поэтому даже в такой, казалось бы, очевидной ситуации спрашивает: — Ты точно хочешь этого? Скажи «нет» и я остановлюсь — Зималетдинов ждёт 10 секунд, после чего, не видя смены эмоций на лице Маратки, начинает смазывать свой член. — Я об этом год мечтал, год на это дрочил, с мыслями засыпал об этом, конечно... — выстанывает Марат, заменяя отсутствие пальцев старшего своими, но договорить ему, конечно, не дают. Рука быстро устраняется, а на её место приходит головка, которая уже примечает, как бы войти в малого. А тот уже, потеряв рассудок и терпение, как иголка на нитку, сам насаживается. И всем так хорошо. — В тебе даже лучше, чем я представлял — на вдохе говорит Зима. А для младшего это лучше комплиментов. Он жадно начинает принимать в себя член так, что Вахит даже задумывается, не бездна ли у того вместо задницы. А потом обоих накрывает: Зима наконец наталкивается на простату, получая гортанный стон, открывающий все замки, дающий ему зелёный свет. Вбиваясь в Марата, он забывает и про завтрашний приезд Вовы, и про разговор с Кащеем и даже про то, что родители вот-вот ночью и вернутся. Разрядка приходит неожиданно. Также неожиданно они кончают вместе, будто словившись, сжимая друг друга: один внутри, а другой быстро надрачивая член, обхватывая оставшуюся без внимания головку. Сперма Марата остаётся на руках и так и манит себя попробовать, что собственно и делает Зима, начисто облизывая руку. Младший же в это время совсем не по-детски вспоминает тех самых московских петушков (так в последствии будет шутить про их компанию "нечушпанов" Турбо) и кончает во второй раз, заставляя Вахита сдаться под воздействием сжимающихся стенок. Выдыхают и вдыхают жадно оба, ловя воздух, как спасение. Сигареты находятся сами собой. Курят прямо на диване — идти куда-то сил нет, а никотина нестерпимо хочется, как хотелось пару минут назад друг друга. Кольца дыма выходят из губ Марата, а Зималетдинов старается не думать, что совсем недавно младший ими также обхватывал его. Поговорить они обо всём ещё успеют, как успеют и повторить то, что было, а пока хочется вот так вот просто покурить друг с другом, не боясь ничего. Маратка подходит к окну, смотря на играющих во дворе Лампу, Ералаша и Фантика, задумывается о чём своём, а потом вздрагивает от резкого прикосновения, по привычке пряча сигарету во рту. Кожу щекочет тёплое, несмотря на прозвище его обладателя, дыхание. — Глотай, Маратик. — ухмыляясь, шепчет на ухо Зима, закусывая мочку уха и облизывая длинным языком ушную раковину.