Электрон

В мире, где у всех свои причуды, Чонгук хочет быть самым обычным. Вот прям самым, без ореола лепестков роз, что сыплются градом, как у Чимина при каждом его шаге, без вечного смеха Хоби, потому что иначе он просто начнет реветь, как пятилетний ребенок, без стужи в глазах Юнги, что замораживает даже воду, стоит ему посмотреть в стакан. И без своей абсолютно идиотской, ужасной, отвратительной особенности. — Ай, бля! — тычок в плечо и снова смачное: «Ай бля, ты что, электрошокер?!» Да, блять, электрошокер. Самый настоящий. Чонгук бросает хмурый взгляд, сдвинув брови к переносице, и спешит по коридору дальше, пробиваясь через людей. Не стоило надевать сегодня футболку. Собирает проклятия, как марочки в книжку, и сбрасывает их на свалку где-то в уголочке души, куда ни одно живое существо не заглянет. Еще два с половиной месяца. Всего два, а потом осень, похолодает, и можно будет снова натягивать толстовку на пальцы и перчатки. Любимые перчатки. Чонгук глядит на свои ладони и чертыхается. Снова кожа шелушиться начнет, а ведь так хорошо было бы, будь он человеком самым обычным. Человечком обыкновенным. Без причуд. Но, увы, таких в этом мире не существует. Точнее существуют, но таким пришлось совершить невозможное, чтобы от этой причуды избавиться. Знать бы Чонгуку, что именно. — Чонгук! — Чимина всегда можно выслеживать по дорожке из лепестков роз. Такие обычно прокладывают жениху и невесте, но Чонгук не ощущает себя на жениха даже близко, когда пробирается к столику и ежится от холода, стоит Юнги издалека кинуть на него взгляд. Действительно, серая стужа в пустых глазах. Чимин рядом с ней — прямо-таки разноцветный палисадник. — Чонгук! — снова зачем-то зовет Чимин, и лепестки с его башки падают уже оранжевые, нежно-персиковые. Ну хоть кто-то в этом мире радуется приходу Чонгука. — Не нужно так кричать, хён, — морщится, усаживаясь на соседний стул. По краю стола уже идет изморось, и Чонгук греет ее кончиками пальцев, не поднимая взгляд на Юнги. Тот, видимо, смотрит на его ладони — по тем ползут мурашки. — Чего так долго? — Чимин неугомонная болтушка, а если прибавить к этому его вечное желание касаться, то он превращается в прилипалу, но, если честно, Чонгуку насрать. Насрать, пока его не трогают. А Чимин трогает — касается предплечья голой ладонью, тут же вздрагивает и морщится, а лепестки с его башки сыплются самые разные — зеленые, желтые, красные — прям как мушки перед глазами при головокружении. Больно, видимо. А вот нехер лапать оголенные провода своими ладошками. — Хён, — Чонгук закатывает глаза. — Я же гово- Чимин шипит и машет на него ладонью, но уже осторожнее, чтобы не коснуться, разбрасывает по полу светло-голубые лепестки и глядит грустными глазами. — Прости, я не специально. — Тебе же больно, — Чонгук пожимает плечами. Но не извиняется. Он и не виноват. — Не мне. — Я не хотел тебя расстраивать. Чонгук скептично глядит на кучу уже чуть ли ни синих лепестков роз под ногами и фыркает. И кто еще тут расстраивается? Просто Чонгука жизнь не любит, а Чонгук — жизнь. У них обоюдная нелюбовь с рождения. К людям, природе и друг другу. — Холод ощущается как белые, — вдруг говорит Юнги. Вытаскивает из волос Чимина белоснежный лепесток и крутит его в пальцах, наблюдая как он медленно покрывается снежной корочкой. — А когда ты полностью опадешь, кто-нибудь помрет? Ага, чудовище например. Чонгук кривит усмешку и кривит еще больше, когда слышит знакомый заливистый смех позади себя. — О, Хоби, — Чимин вот тоже на него реагирует. Переливается от синего опять к рыжему своими лепестками роз и машет рукой, хоть Хосок их уже давно увидел. Судя по смеху. — Давай мы тебя колпаком накроем, — это вместо приветствия. — Вдруг меньше будут падать? — и тут же хихикает над собственной шуткой. Смотреть на это неприятно. Чонгук прям чувствует, как по коже бегут электрические разряды. — Познакомишь? — Хосок улыбается. Он вообще всегда улыбается, смеется, веселится. Эдакий Арлекино с Пьеро в душе. Вечно веселый со слезами на глазах. Юнги на него смотрит, и у Хосока на щеках застывают слезы. — А эм… Неловкая пауза. Хосок снова улыбается, стряхивает заледеневшие слезы с лица и протягивает руку. — Хосок, — еще шире растягивает губы. — Чувствую, если не буду улыбаться рядом с тобой, то мое лицо просто покроется корочкой льда. Юнги пожимает руку. Молча. Будто его язык тоже приморозился к небу при взгляде на застывшие на щеках слезы. На иней и снежинки в ресницах. — И в глаза ему лучше не смотри, — советует Чонгук, причем непонятно кому. — Не буду, — говорит Хосок. Юнги снова молчит. У него работа, видимо, такая. Молчать и замораживать — Чонгук давно привык, еще со дня знакомства с этим отмороженным. Тот рот открывает только после чего-то тепленького, согревающего и закрывает уже через мгновение. Странно, что из его рта не валит морозный пар. Но тот хотя бы руками не замораживает. Всего лишь взглядами. И ведь даже очки не поносишь — те тоже превратятся в ледышку и просто рассыплются снегом. Вот и ходят парой: Чимин с дорожкой из лепестков и Юнги с катком под ногами — выше взгляд старается не поднимать. Если бы слезы Хосока превращались в драгоценные камни, то можно было бы замутить бизнес, но они, увы, пока что самые обычные. — Так зачем мы тут? — не выдерживает Чонгук. Все это вокруг похоже на гребаную вакханалию, где один уже капает слезами на стол, наполовину замороженный другим, а третий скоро попросит пересесть, потому что лепестков роз вокруг слишком много. Врачи говорят, что это можно как-то сдерживать, но знать бы как? Чонгука вот уже немного подзадолбала дамочка за соседним столом. Голос тонкий, как крысиный писк. Точнее нет — смех. Он и есть, кажется, крысиный писк. Чонгук не уверен, но знать не хочет, какая там Джугён с триста второй группы ночью потрахалась в клубе с первым встречным. А можно уже уйти отсюда? — Я хотел познакомить Юнги-хёна с Хосок-хёном, — Чимин сгребает кучку лепестков в ладошку и подставляет под взгляд Юнги, а после сминает их пальцами и рассыпает остатки замороженных ошметков роз на пол. Удобно однако. — А Юнги сказал, что позовет Тэ… Тэхёна? Друга своего. И зачем? Чонгук складывает руки на груди и недовольно толкает язык в щеку. — Не куксись, Чонгук. Хосок смеется на слова Чимина. Но это его перманентное состояние. Точнее должно быть перманентным, если Хосок не хочет утопить весь мир в своих слезах. Иногда Чонгуку кажется, что в океане и то воды меньше, чем в Хосоке. — Ты и так вечно ходишь один, — продолжает тем временем Чимин. И Чонгук, между прочим, не жалуется. — Кто ходит один? — у столика материализуется незнакомый парень, и по брошенному взгляду Юнги можно понять, что это и есть тот самый… как его? Тэгхён? Танхён? Да насрать. Чонгук глядит на него из-под опущенных ресниц и отмечает только отсутствие всяких дурацких отличительных признаков по типу тех же лепестков роз или панциря на лице или любых других частях тела — и такие встречаются. Выглядит обычно. Обычности ему добавляют светлые, как снег, волосы и глаза такие же светлые, серые, почти как у Юнги, но не холодные. Острые скорее, и улыбка на губах сухая, сырая даже. Непонятная, странная. Квадратная такая, со сточенными углами — и славно, а то вдруг кто-то порежется? Чонгук даже почти завидует. — Чего опоздал? — впервые открывает рот Юнги. Ого. И даже не окатывает все кафе снежной лавиной. Новоприбывший давит Юнги пальцем в щеку, отворачивая его ледяной взор от себя, и только потом на выдохе делится: — Да мне нахер ваша встреча не сдалась. С чего мне торопиться? Добрый вечер, приехали. Юнги вздыхает. У Чимина лепестки роз расцветкой напоминают помехи на телевизоре и дергается прогрузочно глаз. Хосок смеется — как обычно. — Зато честно, — и снова смеется. Чонгук хочет пожать ему руку. Не Хосоку в смысле. Хосока хотя бы немного жалко, а этого нет. — Это Тэхён, — просто говорит Юнги. Тэхён кусает щеку и протягивает руку Чимину. — Извиняться не буду, — вздыхает. — Приятно познакомиться. Ого. — Правда приятно? — хихикает Хосок. Тэхён не меняется в лице, когда чеканит: «Нет, мне насрать». Кивает представившемуся Чимину и протягивает руку Хосоку. Последнему снова смешно. Чонгук хочет съебать из этого цирка. Когда протягивают руку и ему, то первая мысль — обыденная — не протягивать в ответ. Сберечь, так сказать. Но потом Чонгук немного думает и решает, что насрать же, верно? И протягивает руку. — Чонгук. Тэхён эту руку пожимает. Дергается от удара током. Отнимает руку. Хмурится. — Какого черта? Чимин разбрасывает черно-желтые лепестки роз, и это выглядит как осиный улей на голове. Даже Чонгук в моменте впадает в панику. Юнги правда тут же эти лепестки своим взглядом замораживает — благо на Хосока не смотрит, тот от удивления даже смеяться перестал. Плакать начал. — А какого черта ты грубишь сразу же, как только пришел? Не приходил бы, раз так не хочется, — фыркает Чонгук и отталкивает от себя руку неугодного, отчего неугодный вновь содрогается. — Да потому что, блять, я не могу лгать? — тот не особо пыщет удовольствием в ответ. — И игнорировать ваши тупые вопросы? И не мог не пойти, потому что эта глыба льда, — тычет в сторону Юнги. — Заморозила бы меня к чертям собачьим, если бы я не пошел? Чонгук затыкается. Юнги прокашливается. — Это Тэхён, — повторяет, — и он отвечает абсолютно на все заданные ему вопросы. Всегда. И всегда правду, — замолкает на мгновение, пробегаясь взглядом по столу. Чонгук прям прослеживает его по полоске инея на деревянной поверхности. — И обычно в очень грубой форме. — Парарара пам пам парарара пам пам парарара пам пам па! Тихо напевает Хосок и посмеивается. Чонгук почти рычит от негодования. Они что, в ситкоме? В журнале Ералаш! Блять, пам!

***

Знакомство с Тэхёном не задалось по всем фронтам, и тут Чонгук даже немного завидует Юнги и Хосоку, которые как-то молча и тихо спелись. Юнги буквально молча, а Хосок припеваючи и посмеиваясь. Там и пение идет, и танцы с бубном, и смех. Ему рядом с Юнги двигаться нужно в режиме нон-стоп, иначе реально заморозится. Удивительно, что Юнги еще и следит за всеми этими телодвижениями краем глаза, а кости Хосока как-то не сковывает коркой льда. Чимин рядом с ними всегда раскладывает свои оранжевые лепесточки роз, из которых Хосок потом делает гербарии или что там, Чонгук не особо вникал. Только понял, что лепестки эти засушивают. — Скажи спасибо, — это Хосок. — Что с твоей башки не сыплются жуки например, — и его смех. Что-то настолько привычное, что Чонгук уже даже засыпать под него готов. Чимин разбрасывает болотные лепестки роз и морщится. Действительно, и слава богу, что это всего лишь лепестки. Не молнии например. Чонгук хмыкает, проходя мимо Тэхёна — тот что-то чертит в своей тетради, разрисовывает. Говорил, что в художественном учится, но Чонгук не особо стремился запомнить, скорее просто подгадить, поэтому проходит мимо, будто ненароком касаясь кончиками пальцев оголенного предплечья. Тэхён идет рябью — сначала от удара током, потом от злости. Глядит на линию поперек всего рисунка от дрогнувшей руки и хватается за ластик. Скрип его зубов можно услышать с другого конца планеты. — Ты совсем конченый? — забавно, что голос у него при этом ровный, как пульс на кардиограмме. Будет у Чонгука, если он не прекратит пакостничать. Но Чонгук не пакостничает. Он просто бесится. Его Тэхён разрядами тока от шеи до самых кончиков пальца бесит. Ужасно. Хам невоспитанный, блять. — Рисунок испортился? — хмыкает. — Испортился, — кивает. Правду говорит. Матку режет. — А что так вежливо? — А ты вопросы менее прямые задавай, и я расскажу из какой жопы растут твои наэлектризованные руки и в какой заднице окажется твоя невоспитанность. Юнги стреляет в Тэхёна своим взглядом, отчего последний еще раз недовольно морщится, потирая предплечье. — Давай, блять, — рычит. — Заморозь меня еще, хён. — Ребят, успокойтесь, — у Чимина на голове опять рой пчел. Хосок снова плачет. Ему просто не до смеха сейчас. Да и странно было бы, если бы он сейчас заржал, верно же? Не тогда, когда в комнате сразу две тучи, одна еще и буквально может разродиться молниями, и будут бегать маленькие молниенята по полу и кусать за ноги. Может, тогда сожрут и Тэхёна? А то он слишком бесит. Бесит. Бесит до ужаса. Даже у него причуда безобидная. Вопросы ему не задавайте, и будет душка вам, лапочка. Один Чонгук опасный до ужаса, ни коснуться никого нельзя, ни обнять, ни уж тем более поцеловать. Не то чтобы он хотел. — Прекращайте, — говорит Юнги, и его голос такой же холодный, как и глаза, и льды в арктике, и чай в стакане Хосока — тот уже покрылся корочкой. Не чай. Хосок. И слезы на его лице. Тот отдирает их кусками льда и смеется, когда Юнги мельком снова смотрит на него и отворачивается. — Все-все, хён, — взмахивает ладонью, примиряюще улыбаясь. — Можешь смотреть. — Можешь плакать, — звучит в ответ. Вау. Чонгук смотрит на них как-то обессилено, Чимин умиленно, и лепестки роз у него нежно-розовые. Тэхён пинает их ногой и громыхает дверью, когда выходит из комнаты. И зачем согласился прийти, если все равно свалил ото всех? — Ты его расстроил, — говорит Чимин. — Это была его зачетная работа по графическому рисунку, — зачем-то добавляет Юнги. — Ты такой агрессивный, — кивает Хосок. — Как бешеная собака. У меня у соседа такая была. Ее усыпили, кстати. И ржет. Даже Юнги, и тот улыбается уголками губ. Чонгук не знает, что такое совесть. Ему вообще никогда не совестно, потому что он не виноват в том, что вселенная превратила его в ходячий электрон, что вечно притягивается к протонам. К Чимину например, он такой положительный, а еще как диснеевская принцесса, разве что не поет и с животными не разговаривает. Хотя нет, с Тэхёном же он разговаривает. Поэтому Чонгуку не совестно. Ему плевать. Плевать, но потом он видит, как Тэхён рисует что-то, кажется, то же самое, а потом глядит на Чонгука, фыркает, прячет тетрадь и, вау, вливается в разговор. — Злишься? — не то чтобы Чонгук волнуется, просто интересно, насколько это недоразумение, шлепок природы, смачный такой, по лицу Чонгука, вообще способен держать в себе обиду. Чонгук вот вечность. — Мне насрать, — даже голову в сторону Чонгука не поворачивает. — На тебя, твои тупые попытки испортить мне жизнь и твои извинения, если ты все-таки решил извиниться, потому что я тебя не прощу, а моя работа по графическому рисунку от этого сама себя не нарисует. — Как будто я там все прям так испортил, — фыркает. — Больше гонора. Тэхён к нему теперь поворачивается. Вскидывает бровь, окидывая Чонгука невозмутимым взглядом. Потом почему-то просит. — Спроси меня. Чонгук не понимает. — Спроси, что ты там испортил. Чего? — Что я там испортил? Тэхён как-то безумно улыбается. — Когда моя рука из-за твоей причуды дернулась, я вдавил карандаш в бумагу так, что, когда пытался стереть это недоразумение, остался след и потертость на всем листе, поэтому, полагаю, легче стереть тебя с лица земли, чтобы ты своими блядскими руками не касался адекватных людей. Я бы натравил тебя на моего препода по графическому рисунку, вы оба друг друга стоите, собаки озлобленные. Ходите вечно раздраженные и всем жизнь портите. Знаешь, почему ты так бьешься током? — склоняется ближе. — Потому что ты, блять, вечно раздражен. Недоволен всеми. И дело не природе, а в тебе, придурок. В том, что ты свою неадекватную агрессию выпускаешь на всех вокруг себя. Природа просто оберегает мир от таких людей, как ты, чтобы вы не приближались к нормальным и не били, блять, током адекватных. Чонгук, если бы мог, воспламенился бы в это мгновение. Вспышка ярости никогда не ощущалась, как буквально вспышка. Яркий белый свет перед глазами — он только потом понимает, что это лепестки Чимина, побелевшие от шока. Кажется, даже по столу ползут нити тока, и все дергаются, как ужаленные, а Чонгук молча хватает стакан с водой со стола и пытается выплеснуть ее в лицо Тэхёну. Пытается, потому что там не вода уже, а лед. И то ли Юнги такой предусмотрительный, то ли мир просто реально Тэхёна любит, но тот улыбается как-то зловеще и хмыкает победно. — Говорю же — псих. Тут даже спрашивать меня не надо, и так правду скажу.

***

Они не видятся после этого случая почти три месяца и, вероятно, столько же еще бы не виделись. Столько же помноженное на тысячу минус семь. Чонгук тогда молча и грозно свалил из кафе под аккомпанемент хосоковых слез, красных от злости, видимо, на Чонгука лепестков Чимина. Только по спине прошел мороз — это своеобразное «пока» от Юнги. Напоследок, так сказать. Да, он раздражительный, но- Впрочем неважно. Чонгуку насрать. Бил бы он людей меньше током и слышал бы меньше проклятий в свой адрес, сам бы, может, стал бы разбрасываться лепестками роз, но он, увы, может только молниями. Спасибо, что не шаровыми. И то пока. Иногда Чонгуку казалось, что рядом с Тэхёном он и бурей мог бы разразиться. Он и на встречи больше не приходит, только изредка в чате отписывается да с Чимином в университете пересекается. Тот, к счастью, уговаривать прийти перестал. Понял, кажется, что это грозит Чонгуку тюремным сроком за убийство. Одиночество — вечный друг Чонгука, ему даже руку не страшно пожимать, все равно не сдохнет, тварь живучая, вот Чонгук и шлялся в своем гордом до жути одиночестве по вечерам, пока не дошлялся до буквально первого переулка после местного бара. — Эй красавчик! — Чонгук не оборачивается даже на свист. И ему должны быть благодарны, он же сам им жизнь и спасает, унося свои наэлектризованные ноги подальше от недофлиртунов. — Не хочешь прокатиться? Прокатиться на катафалке до местного морга? Да запросто, сейчас устроим. — С вашими стремными пьяными мордами не хочу. Отвечает спокойно слишком, слишком, блять, знакомый голос. Чонгук даже промаргивается, думая что ему вообще померещилось, но потом- — Че сказал? — С вашими стремными, синеющими от выпитого алкоголя мордами и заплывшими глазами — не хочу, — спокойно повторяет — Чонгук оборачивается — Тэхён, блять! Бессмертный придурок, так его должны были назвать, так! Тэхён, блин. Слишком нежное имя для такого идиота. У Чонгука, вот, подходящее. Чон — громых в небе — гук — сверк молния. В темноте у стены, едва освещаемой луной и светом фонаря, около трех парней. Мужиков точнее. Пьяных мужиков. Оттого их количество можно было бы сократить до полутора, не будь они в полтора раза шире и выше самого Тэхёна. Тэхёна, который идет себе дальше, даже не задумываясь о том, что только что буквально помахал красной тряпкой перед лицом быка. Трех быков. Чонгук кусает губу, чуть склонив голову на бок и с искренним интересом глядит на идиота, что решил нагрубить пьяным отбросам. Такие отбросы как раз из-за этого потом и коротают остаток своей жизни за решеткой. Именно из-за тех, кто не умеет держать язык за зубами. Конечно же из-за них. Не из-за тех, кто не умеет сдерживать свою агрессию, да, Чонгук? — Совсем страх потерял? — ревет один из быков и из его ноздей практически вылит пар. Чонгук его видит, буквально. Может, это причуда такая? Интересно, а рога вылезают от злости? — Не потерял. Когда по городу продолжают разгуливать подобные вашим пьяные хари, невозможно не бояться. Чонгук замирает. Бля-я-ять. Этот конченный же врать не умеет. Не просто врать не умеет, так еще и мнение свое кислотой в лицо плескает. Чтобы у всех хари разъело от правдивости. Нет бы иголками, чтобы так — лишь укололо слегка. Когда Тэхёна, который заметно так ускорил шаг, а потом и вовсе сорвался с места, но пробежать успел всего два шага, хватают за ворот футболки и тянут обратно, Чонгук чертыхается. Нет, с одной стороны Тэхён сам виноват. Ну правда сам! И природа, которая обделила его возможностью не отвечать на нежелательные вопросы… Да блять! Чонгук психует. Проводит рукой во волосам, кажется, даже сам себя током ударяет. Он не уверен. А потом ну- Ну- Ну да, он влетает в эту потасовку, как Зевс всемогущий. Аполлона своего защищать помчался, кудри его златые. Патлы, блять, выжженные. Первый бык содрогается от электрического шока, когда Чонгук со всей присущей ему злобой просто вжимает обе ладони в его шею, а второго отправляет уже в обычный шок хуком с правой, и, пока третий вдупляет, просто хватает Тэхёна за запястье — тот содрогается всем телом — и волочит за собой. — Ногами шевели! — Ты меня током бьешь, я сейчас вообще ничем шевелить не смогу! Рычат ему в ответ, и Чонгук с еще большими психами отпускает запястье Тэхёна, и хватает его за рукав футболки, чтобы та жалобно треснула. Тэхён больше не возмущается. Только ногами перебирает, дышит тяжело и тормозит пятками в землю, когда пьяные крики за спиной наконец стихают. Оторвались, боже. Чонгук поворачивается к тому, готовый прямо-таки взорваться от возмущения. — Тебе вообще жизнь не дорога? — хватает его за грудки и встряхивает. — Ты если никак язык за зубами удержать не можешь, то кляп носи, что ли! Тэхён отталкивает его от себя изо всех оставшихся у него сил, уперевшись руками в грудь. А потом шмыгает носом, вытирая — Чонгук щурится в темноте — кровь с подбородка. Все-таки успело ему прилететь. Чонгук как-то теряет весь свой запал в секудну. — Дорога, блять, — Тэхён, ну конечно, огрызается. Не может не. — Еще как дорога. Хочется вот сейчас просто взвыть. — Язык себе прикусывай, что ли. Не сам же рот у тебя открывается против твоей воли? Тэхён глядит на него как-то беспомощно. Волосы растрепанные, взгляд черный в ночи, как море под лунным светом. Войдешь — и пропал. Кровь бежит по подбородку и капает на асфальт. — Да, против моей воли, — выдыхает. — Да, блять! — психует. — Мне больно это даже просто сдерживать, придурок! Если я попытаюсь, то меня просто пополам сложит, идиота ты кусок. Сам свой ток не можешь сдерживать?! А почему? Не получается? — Успокойся. И он успокаивается. Выдыхает. Продолжает хлюпать кровавым носом и дергано поправляет растрепавшиеся волосы, трясясь то ли все еще от не отошедшего страха, то ли от электрического шока. Чонгук хмурится. Вздыхает. — Стой тут, — просит. И уходит. Там вроде аптека была неподалеку, Чонгук видел. Точно была. Главное, чтобы и деньги были. И чтобы Тэхён не ушел. Не то чтобы Чонгук прям очень горит желанием, чтобы Тэхён все-таки остался, но все равно немного нервно и торопливо притаптывает ногой, бросая взгляды через витрину, и зачем только? Все равно Тэхёна оттуда не видно. Тэхёна видно становится только уже из-за поворота — стоит, к фонарю прислонился, почти стек устало, в телефон смотрит. Чонгук натягивает медицинские перчатки и морщится. Как же он ненавидит резину. Зато сексом можно заниматься и не бояться убить партнера — так шутил всегда Хоби, но того способны рассмешить даже такие низкие и плоские шуточки, а Чонгуку вот не смешно. И Тэхёну не смешно, он вообще лупит ошалело на Чонгука в этой его черной толстовке самого ненатурального грабителя, штанах карго и с белыми медицинскими перчатками на руках посреди ночи. И как только не заржал? Чонгук с самым хмурым видом на лице хватает пальцами за подбородок совсем не нежно, задирает выше и отрывисто вытирает смоченной в перекиси ваткой кровавые разводы с кожи. А потом еще пытается запихнуть в нос две ватки, но отгрузившийся Тэхён вдруг отмахивается и бормочет, что сделает все сам. И лед у носа тоже сам подержит, и вообще взгляд у него, конечно, побитого олененка, Чонгук почти растрогался. — Спасибо, — буркает. Чонгук, на удивление, спокойно кивает. Делает шаг назад. Смотрит зачем-то. — Переделал работу? Тэхён молчит. Воу. Молчит, только куксится с каждой секундой все больше, явно вот язык себе кусает. Чонгук закатывает глаза. — Говори уже. — Да переделал, — фыркает. — В два раза хуже, чем мог бы, из-за того что торопился. Не испорти ты своими кривыми руками старый рисунок, получил бы отлично. Чонгук стискивает челюсть и сжимает кулаки. — Не задавай мне вопросов, — говорит Тэхён, устало протирая лоб ладонью. — Задолбал. Сам нарываешься, сам бесишься. — Что, даже поинтересоваться нельзя? — У меня нельзя, если ты еще не понял. Вот и поговорили.

***

Но Чонгук вопросы теперь действительно больше не задает. Он вообще теперь тише воды, ниже травы, как говорит Хосок и привычно смеется, а Чимин настороженно разбрасывается серыми лепестками. Тэхён ругается на Юнги и стряхивает иней с кофты. — Мало мне, блин, зимы за окном, — больше ворчит. Тэхён вообще так-то любитель побухтеть и поворчать. Чонгук давно заметил. Тэхён еще и не особо чувствует настроение других людей, разве что только Чимина, но и Чимин, уж извините, практически как на ладони у всего мира. Еще Тэхён не особо заботится о чувствах других. Не заботился. Пока природа его и не наградила этой причудой — Чонгук уверен. Сейчас Тэхён, может, и заботится. Наверное. Не так сильно, как мог бы, но Чонгук слишком часто замечал, как Тэхён прикусывал себе язык и сдерживался изо всех сил, но потом все равно: — Да потому что ты смотришь отвратительно скучные фильмы. Все равно режет правду-матку. Свое мнение то есть. Потом правда тут же прячет лицо в ладонях и ноет. — Да ты достал уже спрашивать меня, я же, блять, попросил! Хосок качает головой. — Мне не обидно, Тэ, я же знаю, что ты не хочешь обидеть, — а у самого слезы из глаз льются. — Не особо-то верится, когда ты буквально ревешь перед моим лицом. Юнги-хён, заморозь ему слезы! Юнги лениво переворачивается на диване, стреляя взглядом внезапно не в Хосока, а в Тэхёна — последний морщится. — Пусть плачет. Авось выплачет все, да? — Ты какой-то тихий, — осторожно то ли интересуется, то ли подмечает Чимин в то же время. Чонгук трактует это как интерес с боязнью спросить напрямую, потому что током Чонгук может бить и без прикосновений. Прям как Тэхён. Они тут оба долбанные электроны, вот и отталкиваются вечно. — Вот пусть и будет тихим, меньше электронов в воздухе, — Тэхён. Снова он, бля. Вечно вот он, начиная с того самого вечера, который почти закончился дракой. И закончился бы, если бы эта ошибка природы не схватила его ладонь в разгар спора и не сорвала бы перчатку, чтобы обжечься разрядом тока, содрогнуться всем телом и жалобно простонать: «Видишь, блять? Мне насрать на твой ток. И всем было бы насрать, будь ты чуть более адекватным!» Чонгука тогда, если честно, самого всего перекоротило. Он до сих пор иногда неверяще глядит на свои снова шелушащиеся ладони, фантомно чувствует прикосновение чужих — ледяных, но, чёрт, мягких — и снова перекорачивается весь. — Это от перчаток? — интересуется однажды ошибка природы, разглядывая покрасневшую от раздражения кожу. — Кремом пользоваться не пробовал? — А ты как думаешь? — огрызается, пряча ладонь подальше от небесного взгляда, и почти кусает себе язык в этот же момент. Снова спросил. Да чтоб тебя! — Думаю, что пробовал, но, так как в твоей раздражительной жопе недостаточно терпения, бросил это дело после двух-трех дней, не увидев мгновенного результата, — и бровью даже не ведет. — А еще ты можешь не отвечать вопросом на вопрос, а попробовать просто ответить. Даже солгать можешь, вау. И никто даже не узнает, но это очень сложно, правда? — и улыбается еще уголком губ. Учитель тут, блин, нашелся. Чонгук фыркает и отворачивается. А потом снова вытаскивает это чудовище из потасовски. — Бля, я реально кляп тебе куплю, — тащит прям по льду за капюшон. Тэхён фыркает, пыхтит и артачится, снова упираясь пятками в землю. — Да господи! — возмущается. — Пусти, ты меня придушишь. Блин, спалил. Чонгук отпускает капюшон так резко, что шлепок природы покачивается на месте, скользит по льду и почти падает. Почти, потому что утыкается носом куда-то в щеку Чонгука и угадайте что? Правильно, содрогается всем телом и жалобно стонет. — Господи, глупый электрон, ты меня убьешь однажды! О, Чонгук очень на это надеется. А еще Чонгук отстраняет чудовище от себя за плечи и всматривается в глаза — те снова темные, как океан в ночи. Бескрайний, глубокий, опасный и так и хочется туда нассать. — Прикладывай телефон к уху и делай вид, что разговариваешь по телефону. Тэхён удивленно распахивает глаза. — Или шепчи ответ, чтобы тебя не услышали. Глупо моргает. — Прислоняй ладонь к губам, заглушая звуки, если шептать не можешь. В океан все еще хочется нассать, но не тогда, когда он внезапно улыбается. В плане не прям глаза — сам Тэхён улыбается, но сейчас тоже походит на океан — синий от холода и тихий от шока. Чонгук смеет надеяться, что не электрического. — Ого, ты что, умеешь волноваться? — Я за тебя? Волноваться? — фыркает. — Ты за меня, — кивает. — Волноваться. И даже не грубит. Это баг такой в системе. Когда задаешь слишком прямой вопрос нпс тоже отвечает слишком прямо. Буквально повторяя слова. — С чего бы мне за тебя волноваться? Это даже звучит бредово, господи. Типа, Чонгук Тэхёна на дух не переносит. Ладно, не на дух, а сейчас уже просто, потому что Тэхён как минимум не пушинка и на руках его переносить сложновато. Чонгук не пытался, если что. — Я не думаю, что ты действительно хочешь знать ответ на этот вопрос в моем исполнении, — почему отходит от привычного маршрута Тэхён и, кажется, сам того не замечает. — Но теперь у тебя нет выбора, а ты хоть и самый раздражительный злющий говнюк из всех людей, которых я знаю, но не лишенный сострадания. Наверное. Либо тебе просто в кайф бить людей током, а тут я уже второй раз подворачиваюсь. Но он же не бьет Тэхёна током… Чонгук глупо тупит глазки. Всего лишь тех, кто его- Щурится. Вот сволочь. Тэхён внезапно смеется. — Пошли, электрон, — тянет предусмотрительно за рукав парки. — В этот раз я в аптеке закуплюсь. У тебя бровь рассечена — зрелище не из приятных.

***

— Вы подрались?! Чонгук лениво наблюдает, как с волос Чимина снова падают панические осы в исполнении лепестков роз. Еще так кружатся, порхают прям. Тэхён ловит их ладонями и тихо бзыкает на манер осы. Хосок ржет. — Мы не подрались, — отвечает Чонгук. — Мы не подрались, — вторит Тэхён. — Чонгук просто не может пройти мимо, когда меня зажимают в подворотне какие-то пьяные ублюдки, и каждый раз влезает в драку сам. За это и получил. Я тоже. За свой правдивый язык. — У тебя помело, а не язык, — Чонгук закатывает глаза. Хосок заваливается на спину, шепотом повторяя: «Помело». Юнги почему-то улыбается уголками губ. — Не моя вина в том, что люди не умеют держать свой рот на замке, особенно когда пьяны и видят симпатичного одинокого парня на улице. — Так и ты свой держать не умеешь. Тэхён разводит руками в стороны. — Как и ты свой ток. Смотри, из нас получилась отличная команда — я нарываюсь на ублюдков, а ты воздаешь им за их грехи. Чонгук неверяще мотает головой, отшатываясь от Тэхёна на шаг назад. — Ты конченный. — Ты тоже. И это, возможно, все-таки правда. Потому что Чонгук реально конченный. Законченный. Доехал до конечной и уже немного за, потому что поезд пробурил долбанный тоннель, сошел с рельс и теперь искрит колесными парами о землю, но все никак не тормозит. Может, собьет Тэхёна нахрен? — Только попробуй коснуться меня хоть пальцем, — шипит тот, тыкая карандашом в сторону Чонгука, стоит тому зайти в комнату. — Клянусь, если ты испортишь мне и этот рисунок, я тебе карандаш в жопу запихаю, а испорченный рисунок заставлю сожрать вместе с ластиком, понял? В общем, иногда Тэхёна можно и не спрашивать. Он сам все расскажет. Чонгук закатывает глаза. Да не очень-то ему и хотелось. Он и сидит рядом все еще тише воды, ниже травы, бесится только немного, но сам не понимает с чего. Точнее понимает, от этого еще больше бесится, но Тэхён все продолжает и продолжает пялится в свой тупой альбом. Чимин проходил мимо и заглянул в лист с рисунком, заискрился разноцветными лепестками от восторга, отчего они нападали на бумагу. А Тэхён на это только улыбнулся, лепестки смахнул и продолжил, блин, делать свои тупые наброски! У него, между прочим, в волосах один лепесток остался! Желтый такой. Чонгук даже не думает, когда тянется к нему рукой, и Тэхён, видимо, тоже не думает, когда, заметив движение краем глаза, бездумно поворачивает голову и натыкается щекой на пальцы Чонгука. — Да блять! Чонгук одергивает руку, прикусив губу. — Ты издеваешься, да? — Тэхён очень глубоко вздыхает. Сжимает карандаш в руках, почти даже ломает его. Грифель об бумагу не почти, а ломает. — Сильно испортил? — почему-то понижает голос Чонгук. Он не звучит виновато, нет. Тэхён глупо хлопает глазами и, видимо, чтобы удостовериться, встряхивает головой. Тупой лепесток плавно спускается с макушки прямо на испорченный набросок. — Сильно испортил, электрон долбанный, — хмурится, глядя на этот же самый лепесток. Кусает губы, видимо, сдержаться пытается, не знаю. Выдыхает. Глядит на Чонгука — тот вот свои губы поджимает и очень старается не беситься. — Забей, это просто набросок, и мне не горит. Новый сделаю, — и переворачивает лист, меняя на чистый. Чонгук глупо моргает. — Это вас общие драки так сблизили? Вопрос Чимина остается открытым. Как и рот Чонгука, когда он с самым тупым выражением лица наблюдает, как Тэхён достает телефон и прикладывает ладонь к губам, выбуркивая туда: — Блять да с такими придурками, как вы, ни одна живая душа не захочет никуда идти, — и замолкает, настороженно прислушиваясь. — Сами езжайте на свою дачу, я с вами больше никогда никуда не поеду, — добавляет чуть громче, явно в трубку телефона. Такие придурки хлопают глазами, как и Чонгук, но! Но! Не возмущается. Черт, оно реально работает. Оно. Реально. Работает. Чонгук почти гордится собой. Почти даже улыбается Тэхёну, когда тот замечает его по ту сторону улицы и резко перестраивает свой маршрут. — Ой прости, — вместо приветствия. — Я тебя не видел. Если бы знал, что ты тут, позволил бы им сагриться. Выпустил бы свой неуемный гнев на несчастных пьяниц, — и смеется главное. Жаль Хосока тут нет, тот бы задохнулся от смеха. Чонгук хмурится. — Не хмурься, — все еще не здоровается, хам. — Вот, — поднимает ладонь. — Можешь треснуть током меня, я даже не обижусь. Чонгук вопросительно выгибает бровь. — Правда можно? — Блять, нет конечно, ты что, тупой? Я просто так предложил. Ну да, а на что он еще надеялся? Чонгук за ладонь Тэхёна все-таки хватает. — Ай, бля! Чонгук, я же сказал, что просто так предложил, больно же, долбанный ты электрон! В этот раз ладони у Тэхёна были теплые.

***

Тэхён вообще, на самом деле, весь теплый, может, от этого Юнги и так часто пялится на него, знает, что не заморозит. У него и ладони теплые, когда тот не мерзнет, и улыбки, и голос, когда вопросы ему не задаешь, и взгляд, когда не на Чонгука смотрит. И когда Чонгук на него не смотрит. Об этом, кстати, Чимин говорит. — Я рад, что вы наконец-то сблизились. — Мы не сблизились. Тэхён ржет за спиной Чонгука, а потом почему-то осторожно ведет ладонью по затянутому в толстовку предплечью — то инстинктивно дергается. — Тише-тише, электрон, у тебя тут шерсть, кажется, вылезла. — Какая еще шерсть? Черт. Нет. Да нет же. Только не- — Нет тут никакой шерсти, — спокойно отвечает. — Но если бы была, то только баранья, упертый ты дурак, — замолкает на мгновение. — Тц. Шутку своими вопросами испоганил. Но Хосок все равно над ней смеется. Юнги тоже. Точнее он не смеется — улыбается. И вообще глядя на Хосока. Может, над Хосоком смеется, черт его знает, что там у Юнги в голове. Юнги же мороз, льды арктики, у него взгляд холоднее, чем погода на Оймяконе. Чимин даже пробовал под ним бананы замораживать и потом молотком разбивать Хосоку на потеху. Эльза, которой не надо носить перчатки. Отпусти и забудь — это про него, он отпускает на раз два, а забывает на раз. Хосока почему-то нет. Юнги имя Чонгука и то с десятой попытки запомнил, Чимина чуть раньше, но только потому, что тот разноцветная юла, от которой даже в гробу покоя нет, и он действует на всех остальных четверых как клей. Слепил всех, приморозил взглядом Юнги, и все теперь чертыхаются, содрогаясь от ударов током. Одному Чонгуку насрать, вот он и сидит себе спокойно, пока Тэхён что-то в его волосах возится, ворчит, фыркает, одергивает руки, а потом снова лезет в патлы. — Что ты там найти пытаешься? — Я пытаюсь распутать тебе колтун, тебя как будто корова облизала, — недовольное сверху. И снова через короткую паузу с невыразимой грустью. — А хотел бы ответить «мозг». Угадайте, кто смеется? — Банальная же шутка, — это Чонгук ворчит. Хосок пожимает плечами. Сейчас он не смеется. Юнги намеренно отворачивается. — Лучше над несмешными шутками смеяться, чем плакать. Чонгук, если честно, не понимает. Это же даже не совсем плач — просто влага, просто слезы текут. Лицо не краснеет, нет соответствующих хлюпаний носом, соплей этих, подвываний. Просто они стекают по щекам. Всегда. А что делает Хосок, когда остается совсем один? Почему от этой мысли бегут мурашки по коже. — А может просто стоит выплакать уже все и выговориться? Пальцы Тэхёна так и замирают в волосах Чонгука. Юнги смотрит куда-то на свои ладони — не на Хосока, а говорит это все внезапно вкрадчиво, можно сказать нежно, нежно-розово, как посыпавшиеся с головы Чимина лепестки роз. — С тобой можно бизнес замутить, — вдруг смеется Хосок, обращаясь к Чимину. — Мы тебя к дрону подвесим, чтобы ты летал на свадьбах над женихом и невестой и посыпал их лепестками роз. Лепестки роз становятся еще более розовыми. — Не смешно, — Чимин ворчит. — Не смешно, — грустно соглашается Хосок, бросая на Юнги какой-то совсем непонятный Чонгуку взгляд. Непонятный, потому что Хосок редко такими взглядами бросается. Чонгук Хосока знает слишком давно, поэтому даже не пытается спросить, что там происходит у него в жизни, раз слезы текут просто рекой. Океаном, прям как глаза Тэхёна. С детства такой был, когда еще не было этих вечных соплей — они как-то сами появились, Чонгук не скажет точный день. То ли после смерти родителей, то ли после поступления в университет. Там тяжело — это все знают, в медицинском не может быть иначе, а Хосоку и подавно. Он же всех пациентов слезами зальет. Чонгук знает, что если спросить Хосока — тот начнет себя смешить. Себя и всех окружающих. Хотя это ни хрена не смешно. Как оказалось, Юнги тоже. — И что это было? — больше себе под нос.

***

У Юнги с Хосоком все как-то странно закручивается, с нежным отливом розового заката лепестков роз Чимина и попеременной грубостью Тэхёна, который даже не пытается извиняться. Представляете, тут даже Чонгук привык. Чонгук привык и к тому, что взгляды Юнги теперь как будто даже меньше холодят — они не войдут в сравнение с пальцами Тэхёна после улицы, когда он прижимает их к шее Чонгука, снова весь содрогается и стонет, а потом шепчет под нос: — Замерзни ты уже, электрон долбанный, это тебе за то, что ты меня током долбанул. А, то есть то, что он сам руки к Чонгуку прижал, это ничего? Это ничего, видимо, обреченно думает Чонгук, снимая с себя заледеневшие ладони и сжимая их своими в перчатках. Медицинских. Резиновых. Ему Хосок такие пачками доставляет. И нет, он не греет ладони. Просто пытается научиться проводить ток через резину. Еще Чонгук почти привык к тому, что смеется Хосок гораздо меньше, плачет все еще столько же, но как будто все равно меньше. Как будто больше с облегчением. Он даже спрашивает у него однажды: — Хён, ты в порядке? На что ему прилетает внезапно совсем честный ответ: — Нет. Но скоро буду. У Тэхёна, что ли, научился? Хосок вообще многому у Тэхёна учится, честности в первую очередь, не такой грубой, конечно, но все же. А еще научился пользоваться своим исключительным положением, когда возмущенно взмахнул рукой и тыкнул ею в Чонгука. — Да ты обнаглел, неприкосновенный! Хён, заморозь его. И да, взгляды у Юнги все еще холодные, не такие как раньше, но Чонгук считает их достаточно холодными для того, чтобы свалить в другую комнату, показательно громко хлопнуть дверью, а потом плюхнуться на кровать рядом с Тэхёном. Тот чертыхается. — Ты опять испортил мне набросок, — сквозь зубы. — Прости. И оно так просто срывается с языка, что Тэхён удивленно вскидывается, глядя на Чонгука в упор. — Чего? — Ничего. А потом ошибка природы улыбается. Утыкается лбом Чонгуку в плечо, благо тот одетый, но было бы странно, ходи Чонгук по дому Чимина раздетый. Так вот, ошибка природы утыкается лбом и выдыхает с легкой улыбкой на губах — Чонгук ее через ткань чувствует. А еще внезапно сердце свое через слой кожи и ребра. То отчего-то грохочет, будто вот-вот грянет гром и молния. — Прощу, если попозируешь мне. Чонгук почти спрашивает хриплое «что?», но вовремя кусает себе язык. Он не уверен, что хочет слышать эту же просьбу в стиле я-отрежу-тебе-матку-своей-правдой Тэхёна. Выпрямляется на кровати. Садится на пятки и просто глядит в упор. А что делать-то, собственно? Тэхён сначала промаргивается. Не верит, кажется. А потом садится напротив. Берет свой дурацкий карандаш. Прикусывает кончик. Что-то ищет на лице Чонгука — последний не решается спросить что. — Что-то случилось? — интересуется Тэхён, опуская взгляд к бумаге. Принимается рисовать. — Хосок-хён попросил Юнги-хёна меня заморозить, — жалуется Чонгук, и ему совсем не стыдно. Вот прям вообще. — М. За что? — Он сказал, что- Кусает кончик языка. — Он… пошутил несмешно, — не говорить же ему Тэхёну, что Чонгук просто взбесился с фразы: «Юнги глаза закроет, и мы сможем нормально целоваться, а вы с Тэхёном только через его труп. Буквально». — И ты схватил его за руку, — Тэхён понимающе кивает. — За щеку. Поцеловать, блять, хотел. Чмокнуть, как говорится, в щечку для профилактики. Юнги шутку не заценил. — И Юнги-хёну это не понравилось, — смеется, снова вглядываясь в лицо Чонгука. — Хосок-хёну тоже, — закатывает глаза. — Скучаю по временам, когда Юнги-хён старался смотреть только в стол. Тэхён качает головой. Молчит, шебурша карандашом о бумагу, думает о чем-то. Чонгук почти видит, как шевелятся его извилины в черепной коробке. Удивительно, что они вообще есть. — Не говори так, — морщит нос. — Он даже взгляд на людей поднять боялся, сам по себе всегда закрытый был с детства, а тут еще это. Ему чем больше человек нравится, тем меньше он на него смотрит, серьезно. Боится, что заморозит, — замолкает ненадолго. — Мы с ним со школы вместе, и мне несколько лет приходилось его убеждать, что все хорошо. А с моей… честностью, получалось не очень, потому что после ответов: «Да блять, конечно, холодно, я ж не снежный человек», — Юнги как-то не убеждался, — вздыхает. — Хорошо, что Хосок-хён понимающий. Он его скоро окончательно растопит, я уверен. А тебе кто язык свяжет уже наконец? Чонгук хмурит брови. Тэхён разглаживает их кончиком пальца. Обжигается током, дергается. — Не хмурься, — просит. — Не трогай меня. — Буду. Ну что за… идиот? Чонгук даже выдыхает обессилено, не находя в себе сил, чтобы раздражиться. Оно с Тэхёном в последнее время всегда вопреки сходит на нет. Точнее зажимается в тиски в душе и крепко заколачивается ребрами. — Зачем? — Я не боюсь. — Совсем не больно? Провоцирует. Сам не знает зачем, и Тэхён не знает, вот и смотрит обиженно, возмущенно, прежде чем набрать воздух грудью и гневно пророкотать: — Конечно, блять, больно, мне тебя иногда всего в резину облачить хочется, — молчит, перекатывая слова на кончике языка. — И обязательно было это спрашивать? — уже тише, почти на грани шепота. Чонгук передергивает плечами, отводя взгляд в сторону.  — Разозлиться хочу. — Зачем? — А ты зачем грубишь всем? Тэхён хмурится. Сильнее вдавливает кончик карандаша в бумагу. — Просто ненавижу тупые вопросы, тупых людей и ложь.  — Не все вопросы тупые. — Когда у тебя в одиннадцать лет две трехлетние сестры и один годовалый брат — все вопросы тупые. Это сейчас они взрослые, — улыбается. — Хотя вопросы все равно тупые. Чонгук думает, что проблема не в этом. Но молчит. Смотрит снова, глаза щурит. За окном вечереет, зима все еще сокращает дни, сжирает их с небывалой жадностью, и полоски закатного солнца едва греют постель и хмурое лицо Тэхёна напротив. — Просто не видел смысла заботиться о чувствах других, когда о моих не заботились, — добавляет еще тише. Жалеет видимо. То ли что рассказал, то ли что перестал заботиться. — А теперь? — Тэхён на этот вопрос поднимает голову, отрываясь от блокнота, и в глазах что-то отдаленно напоминающее слезы, блеск волн под лунным светом, шумящих где-то вдалеке.  Чонгук ведет нечестную игру, он знает. Он еще себя не понял, а Тэхёна вдруг отчего-то понять очень-очень хочется. Прямо сейчас. Аж ток искрится на кончиках пальцев. — А теперь хочу, но даже если хочу, не могу, — ровно, — потому что тупые люди все еще продолжают задавать мне тупые вопросы, даже зная, что в ответ они получат только грубость и мое личное, никому ненужное мнение.  Даже вот Чонгука не жалеет. Чонгук чувствует, как по венам пробегает ток. Прикрывает глаза, впитывает его. Кусает губы. — Это не так плохо.  — Ты ошибаешься, — горько усмехается. — Понимаю — бить током любого, кто хочет приблизиться, наверное, даже врагу не пожелаешь, но-  Чонгук терпеливо ждет. — Но не обесценивай проблемы остальных, — хмыкает. — Нет ни одного человека на земле, кто радовался бы своей причуде. Чимин как на ладони, и каждый может этим воспользоваться, Хосок вынужден изображать из себя клоуна, Юнги не может посмотреть любимому человеку в глаза, моя мать начинала рычать, когда злилась, и это звучит смешно, но не когда у тебя три младших, которые от этого рыка поднимали вой до другого конца галактики.  Тэхён говорит сбивчиво, дергано, отрывисто вырисовывая что-то в блокноте. Лицо Чонгука, блин, вырисовывая. — А ты? И замолкает. Снова давит карандашом на бумагу. — А я не могу солгать во благо. Когда сестра покрасилась, я довел ее до истерики, сказав, что она похожа на деревенщину с этим цветом волос. Мама отвратительно печет печенья и знает об этом, поэтому больше не пробует. В университете меня ненавидят преподаватели, потому что я даже если очень хочу вежливо ответить на вопрос, не могу и начинаю грубить в ответ даже на самые элементарные и обычные, а ты продолжаешь задавать мне сейчас тупые вопросы и нарываться на ссору, идиот. Чонгук внезапно смеется. Качает головой. — Я не злюсь. — Ты искришь. Это, возможно, от удовольствия, но Чонгук не говорит об этом. Он лишь чуть щурится, вглядываясь лицо Тэхёна. — Прости за испорченные чертежи. За все три. Рисуй, — ведет языком по губам. — Мой портрет. Обещаю не портить. Тэхён обессилено выдыхает. Долго вглядывается в лицо Чонгука, снова что-то там выискивая. Совесть, наверное, но вряд ли ее находит, вот и кивает головой, переворачивает лист — старый уже давно испорчен. Начинает сначала. — Простил? Чонгук вот улыбается на скрип зубами Тэхёна. — Простил, блять. — А говорил не простишь. — Заткнись.

***

Странно, но становится легче. Особенно по утрам, когда Чонгук, встав не с той ноги и матюкнувшись под нос, натыкается взглядом на свой же портрет и почему-то сразу успокаивается. У него там лицо такое… расслабленное. И глаза странно блестят — Тэхён точно что-то от себя пририсовал. Чонгук не уверен, что он был хотя бы в половину таким же спокойным рядом с Чимином или Хосоком. А с Тэхёном вот… Оказывается спокойствие ему к лицу. Он это спокойствие пытается ухватить обеими руками, но получается с трудом, честно, потому что: — Блять, носи скафандр, что ли. — Да таких как ты надо в изоляторе закрывать, ужас. Это опасно для общества. Но потом: — У меня руки замерзли, ударь меня током, чтобы мне было за что мстить. И Чонгук выдыхает эту злость сквозь зубы и тянет свои ладони — в перчатках — по запястьям, предплечьям и выше, пока не смыкает их за спиной, а Тэхён в ответ только недоуменно моргает, ойкает, а через секунду уже вжимается щекой в чужую грудь. И ведь не коснулся голой кожей ни разу — Тэхён готов заплакать от этой осторожности. — Чонгук? — А? — Ты в порядке? Нет. Нет, наверное, Чонгук сам пока не понял, если честно. Он мало что понимает в последние дни, потому что Тэхён его до трясучки бесит. Ужасно бесит, аж зубами скрипеть хочется, дайте его сюда всего быстро. Под руку, он даже перчатки наденет. — В порядке. — Опять на тебя насылали проклятия? — А на тебя нет? — На меня не насылают проклятия, идиот, — спина чуть трясется от смеха. — Меня сразу посылают в деканат, и мы проходим одну и ту же процедуру, где я объясняю, что это моя причуда, мне не верят, я показываю справку, она в кармане куртки, кстати, потом меня отпускают и так снова по кругу. Чонгук думает, что как-то слишком мягко для грубого Тэхёна это звучит, и улыбается, стараясь удержать свое желание прижаться щекой к макушке. — Сними перчатки. — Зачем? — Хочу согреть свои ладони и проверить бьешься ли ты все еще током, — договаривает и замирает, весь напрягаясь в кольце рук. Чонгук тоже. — Тц, как же ты меня бесишь, — это Тэхён, если что, у него вот все с Чонгуком взаимно. — Я хотел сказать, что мне нужен повод отомстить. Чонгук ладони в итоге греет.  Перчатки только не снимает. Он их теперь вообще не снимает, чтобы Тэхёна можно было касаться. А еще мажет ладони кремом, который ему Тэхён и всучил и на вопрос: «Зачем?» — ответил в своем излюбленном стиле: «Шелушащиеся ладони выглядят отвратительно, и их неприятно трогать, а еще я волнуюсь, и ты заебал задавать вопросы, на которые я не хочу отвечать». Чонгук думает, что это звучит громче, чем «я люблю тебя». Чонгук думает, что он сам Тэхёна уже давно хочет этим своим током просто убить. Пустить его по венам Тэхёна, чтобы тот осознал в один миг, сколько всего там под грудной клеткой искрится. И ведь пробился же своей правдой-маткой, шлепок природы, вертлявый гад, схватить бы его за хвост да и- — Ай блять, Чонгук! — Тэхён уворачивается, хватаясь за свои волосы. — Раз перчатки носишь, решил другими методами боль причинять?! Ты нахрена за волосы-то дергаешь? А Чонгук сжимает губы, грозно щуря свои глаза в узкие щелочки, и буквально уводит его за патлы подальше от очередных, удивительно, но уже не пьяных, а весьма приличных молодых людей. За патлы, потому что волосы ток практически не проводят, а Чонгук свои перчатки забыл. В последнее время часто забывает. Удивительно, как рядом с Тэхёном он еще и имя свое не забыл. — Ревнуешь, электрон? — Да, — и даже не стыдно признаться. Правда признание такое себе, когда его рычат сквозь зубы.  А Тэхён еще реагирует всегда смешно, за сердце свое хватается, кусает губы, улыбку сдерживает, и вот зачем? Чонгуку эта улыбка как резина на ток — любую злость в корне убивает. — И чего ревнуешь-то? — обреченное за спиной. Ну, хоть идет следом, не сопротивляется. Чонгук все равно бесится. И нахрена Тэхён поперся в клуб? Еще и один? С каких пор он вообще по клубам шатается со своими навыками коммуницирования?  — Да потому что ты задолбал, — поворачивается на пятках, вперившись злым взглядом в лицо Тэхёна. — То приходишь, ладони просишь погреть, — показательно хватает его запястье через куртку и поднимает на уровень глаз. — То по клубам шатаешься и заигрываешь со всеми подряд.  Злится так, что ток искрит на кончиках пальцев, а Тэхён внезапно светит своей яркой улыбкой, довольный до чертиков, до звезд, отражающихся в морских волнах. Прям аж придушить хочется. Чонгук выпускает запястье из своей хватки и устало выдыхает. — Тебе совсем на меня все равно, да? Точка. Конечная. Он сейчас услышит от Тэхёна самый страшный ответ, и злость снова войдет привычкой в колею его жизни. Так всегда. У Чонгука с детства все вокруг только пренебрегают, забывают и, как бы жалко это не звучало, обижают. Конечно он, блять, наэлектризуется за все эти годы-то! А Тэхён еще и выдыхает в ответ на вопрос обескураженно и явно пыжится, кусает кончик языка, корчится от боли, сдержаться, видите ли, пытается.  Не нужна Чонгуку эта жалость, вот он и тычет ему пальцем в щеку. Запускает реакцию. — Ай блять! Ты охренел?! — прорывает. — Конечно не все равно, я же люблю тебя, придурок! Вот теперь точно точка.  Конец. Конечная. Короткое замыкание. — Поверить не могу, что ты заставил меня признаться таким гнусным способом, Чонгук!  Так, ну… В свое оправдание Чонгук может сказать, что он не знал. Правда не знал. Точнее отрицал. Ну или что он там делал? В глаза долбился. Уши в бананы засунул или наоборот.  — «Тебе совсем на меня все равно?» — корчится Тэхён, передразнивая. — Это тебе, блин, все равно! Как ты можешь задавать такие вопросы, я что, по-твоему, настолько не очевидный в своих чувст- — Я тоже, — выдыхает, — люблю тебя. Замолкают оба. Смотрят друг на друга, как будто впервые. У Чонгука глаза не синие, даже не близко к океану, а Тэхён все равно захлебывается. Хватает губами крупные снежинки, ширит зрачки, будто сам Чонгука в себя всего впитать пытается, и это так красиво, что увидь Чонгук такое в первую встречу, забыл бы, как злиться. Да и разве можно вообще злиться? А он все-таки злится. Ужасно злится, до побелевших костяшек, потому что Тэхён — такой. Красивый, эмоционально возбужденный, как будто вот-вот кинется, а нельзя. Потому что среди них двоих именно Тэхён неприкосновенный. Для Чонгука неприкосновенный. Ладони чешутся от зуда. Кожа обжигается разрядами тока. — Но бесишь больше, — Чонгук эту злость втягивает носом и запирает в резиновых перчатках. Чтоб неповадно было даже. — Блять, дай мне свои резиновые перчатки, я тебя придушу нахрен!

***

Чонгук понимает, что с его, нет, их проблемой, что общество благосклонно зовет причудами, а Чимин злобно добавляет: «Тараканы ебаные», — и разбрасывает красные лепестки роз, начинать отношения — это как пытаться столкнуть два электрона. Оттолкнутся. Вот серьезно. Потому что: — Ты не устал? — Устал, блять, конечно же, я на трех горбах этот холст тащил. — У тебя нет горбов. — Теперь есть. Или: — Тэхён, ты спать не собираешься? — Не собираюсь. — Почему? — Потому что мне, блять, снятся кошмары, где я умираю от электрического шока после поцелуя с тобой, и я серьезно ненавижу тебя за то, что ты спросил. Это не то, что ты должен был знать. Вот тут Чонгук подходит к главному. И дело даже не в поцелуях. Хотя и в них тоже.  Просто Тэхён со своим: «Да насрать мне на твой ток», — и следующим за ним ответом на вопрос: «Больно, у меня потом руки весь день дрожат», — вот вообще задачу не облегчает. Чонгук из раздраженного превратился в дерганого, а все потому что перчатки у него резиновые теперь до локтя, что нереально бесит Тэхёна. Еще у Чонгука дикий страх сделать Тэхёну больно и яростные попытки все свои зачатки гнева в себе просто придушить. Интересно, а существуют обряды по изгнанию гнева? Чонгук бы на сто сеансов записался, вдруг у них этих очагов там не один и не два? Он борется с собой уже сорок семь дней, одиннадцать часов, тридцать шесть минут, сколько в секундах не скажет, потому что убрал таймер — Тэхён медленно выедает ему мозг ложечкой, требуя, чтобы ему погрели руки без перчаток и: «Ну поцелуй, господи, я же только в кошмарах умираю». Нет уж, спасибо, Чонгук все еще содрогается только от мысли, что Тэхёну вообще такое приснилось. Он и сидит от него на другом конце комнаты, потому что хрен его знает, это чудовище, вдруг прилипнет ладонями к лицу? Надо бы заставить его тоже перчатки носить. — Тэхён, а ты не голоден? — у Чимина режим домохозяйки on, никто не удивляется, только Хосок ногой разгребает дорожку из нежно-розовых лепестков и усаживается под бок к Юнги. — В нашей университетской столовой есть отвратительные обеды, которыми я подавился, так что нет.  Чимин кивает. Смотрит на Юнги. А Юнги смотрит на Хосока, понимаете?  А у Хосока на щеках не застывают слезы, понимаете? Потому что их, блять, нет!  Чонгук почти взвизгивает от осознания. Смотрит все еще неверяще, а потом Юнги смотрит на него, и Чонгук чувствует что-то очень отдаленно напоминающее холод. Как приятный прохладный ветерок в знойный день. И Хосок не смеется. — А ты, хён? — Чимин либо придуривается, что не замечает, либо тупой, серьезно. — Я не голоден, — Юнги пожимает плечами.  — А у меня спросить? — возмущенное от Хосока. Он даже голову с плеча Юнги поднимает. — А ты смел половину моего холодильника, когда пришел, — и льдисто-синие лепестки роз кружатся в воздухе. Чонгук выдыхает. Обескураженно выдыхает, а потом перехватывает взгляд Тэхёна. Тот так и скрутился на пуфике, руки на груди сложил, губы еще надул и сверлит обиженным взглядом. А что Чонгук сделал — хрен его знает. Может, Тэхён по ошибке обиделся? У них же, ошибок природы, все через жопу. Вот и Чонгук думает, что обиделся все-таки по ошибке, и мягко улыбается, одними уголками губ. В груди еще чувство такое приятное, не электрическое, скорее как сердечный ритм. Теплое бум-бум-бум под ребрами, и кончики пальцев в перчатках покалывает от желания их снять. А еще смять одни конкретные надутые губы. Пипец. Приехали. — Иди сюда, — говорит одними губами и двигается на диване. Не сомневается, что Тэхён поймет. Тем более что Тэхён всегда понимает — вскакивает с пуфика с просветлевшим лицом и удобно пристраивается под боком уже через мгновение. Благо Чонгук одетый и в перчатках. Хотя, повторюсь, было бы странно, будь он без одежды. Да и Тэхён бы не оценил. Не при людях же. — Замерз? — чувствует холодные ладони даже сквозь толстовку — Тэхён обхватывает ими бицепс Чонгука и пригревается. — Да, — тот едва слышно выдыхает. — Хочу, чтобы уже лето. Задолбался мерзнуть. — Одеваться надо теплее, — Чонгук закатывает глаза. — Перчатки опять забыл? — Они у тебя в куртке остались, — притирается щекой к плечу и прикрывает глаза. — Сегодня заберу. Давай домой пойдем? Я хочу спать. Чонгук кивает. Осторожно встает с дивана. И там же застывает. Осознание накатывает на него какими-то волнами то ли тока, то ли тепла, то ли наоборот холода и мурашками. Тэхён еще смотрит заспанно, явно не вдупляет, что произошло. А Чонгук вдупляет. И охреневает то ли от радости, то ли просто. Тэхён ему ни разу не нагрубил.

***

Чонгук считает себя великим мерзавцем, но он все равно намеренно просит у матери Тэхёна рецепт тех самых ужасных печенек, которые она больше не готовит.  Чонгук готовить не умеет. Он из тех людей, что умудрятся переварить макароны, стоя над их душой и проверяя каждые пять секунд, спалить яичницу, жаря на самом слабом огне, и пересолить салат, добавляя туда соль по песчинке.  Поэтому и печеньки у него выходят ужасные. Отвратительные. Мерзкие-мерзкие. Чонгук специально пробует и даже радуется, что они не получились. Зато красивые настолько, что хоть сейчас на витрину ставь. Тэхён точно купится. Он и покупается. Перетаптывается на пороге, с полным непонимания и неверия взглядом на Чонгука. Тянет носом на запах выпечки и всучает Чонгуку пакеты с кистями, красками и почему-то молоком, а сам топает на кухню. Сразу же. Ни здрастье, ни до свидания. Про поцелуй в щеку Чонгук вообще молчит, но оно и ладно, они все еще не целуются. Чонгук все еще носит перчатки, а Тэхён находится на кухне и, кажется, уже хомячащим печенье. Его жаль искренне, от всей души, серьезно, особенно, когда он пытается сделать менее скуксившееся лицо. — Как тебе? Чонгук практически упивается выражением ужаса на лице Тэхёна в эту секунду. Упивается дрожью в сердце, стучащегося в ребра так, будто вот-вот проломит. У него, блин, даже коленки сейчас трясутся, но Чонгук упорно делает вид, что нет. — О-, — Тэхён запинается. — Очень вкусные. Сердце, кажется все-таки проламывает грудную клетку.  Чонгук перчатки со своих ладоней судорожно стаскивает трясущимися руками, пока Тэхён прогружается, обновляет систему и пытается осознать, так и замерев на стуле, с крошками печенья на щеках и одним большим знаком загрузки на все лицо. Перчатки летят на пол и резиново чвакают, трясущиеся ладони тянутся к лицу Тэхёна. У последнего круглые глаза, будто застекленевшие от шока — главное, чтобы новая причуда не появилась, серьезно, а то будет всех своими стекляшками пугать ходить. Смахивает крошки кончиками пальцев, и под подушечками тепло, а Тэхён не дергается, застыв, будто на него сейчас кинутся и сожрут нахрен, только лицо выше вытягивает и смотрит-смотрит-смотрит. Чонгук сейчас только понимает, что он все же в этот океан зашел, в сами волны, и там же и потонул.  — Я тебе не фарфоровая кукла, — шепот разбивает тишину. — И дыши, пожалуйста.  Чонгук вдыхает. Голова кружится, оказывается, не от эмоций, а от недостатка воздуха, но у него нет желания сейчас выравнивать дыхание и восстанавливать равновесие, тем более что последнее утеряно с появлением одной ошибки природы в его жизни. Ведет ладонями по щекам, изо всех сил сдерживая желание просто сдавить их нахрен и раздавить всего Тэхёна намеренно. Вдавить себя, пустить вместо тока по венам.  — Поцелуй ты меня уже, задолбал, — яростно шепчет ошибка природы, прикрывая глаза. — Я что, зря это отвратительное печенье сожрал? Чонгук думает, что по-хорошему стоит разозлиться. Он бы так и сделал полгода, год назад. А сейчас злиться не хочется. Хочется эту ярость взять в узду, лишь бы она не покусала Тэхёна. Он сам его покусает, если захочет. И поцелует. Тем более что он хочет. Ужасно хочет. Тэхён почти заваливается на стуле назад и что-то невнятно мычит в поцелуй. Чонгук трактует это как да блять наконец-то и безумно улыбается Тэхёну в губы. Дрожит мурашками, когда по спине ползут наглые, снова холодные ладони, когда беспорядочно шарят по ребрам, а потом и вовсе ныряют под футболку и пересчитывают их, совсем не боясь умереть от электрического шока.  — Холодный же, — где-то между поцелуями. — Это тебе месть за то, что морозил меня так долго. Сталкиваются лбами, тяжело дыша, и Чонгук снова захлебывается морским взглядом. Тонет и даже за круг не хватается, снова тянется к губам, кусает, лижет, мажет по коже поцелуями и шепчет-шепчет-шепчет: — Как же ты меня бесишь, — Тэхён смеется, обхватывая его запястья ладонями. — Убить тебя мало за то, что ты со мной делаешь. Это сильнее чем пускать ток по венам. Тэхён от этого натурально плавится. Растекается как акварелью по бумаге и думает, что эти слова тоже громче признания в любви. В случае Чонгука.  Тэхёна же звучат примерно так: — Я эти печенья доем, но ты к плите больше не подходи, ладно? «И выкинь перчатки», — скажет позже. «И обними», — потребует следом. «И поцелуй», — прикажет тут же. Удивительно, но Чонгук сделает все.  И совсем не разозлится. — И футболку быстро сними! Стоп, она что, реально резиновая?