Сожаления горы Чунь

Лю Минъянь шла по вытоптанной сотнями ног тропинке. Тихий пик ей малознаком, но дорогу к бамбуковой хижине владыки Цинцзина она знала до последнего камушка — так прочно она врезалась в память. Как и расставленные по обочине фонари, обереги и повязанные на ветках ленточки. Пусть хозяина этого места несколько месяцев как не стало, но его не забросили — превратили в святилище ученики Цинцзина, всё ещё повергнутые в траур. Ведь этот импровизированный храм — всё, что осталось им в память об учителе... Среди всех учеников особенно трепетно оберегала покой бамбуковой хижины Нин Инъин. Та, что прежде казалась воплощением радости, теперь стала призраком себя прежней — с болезненно блестящими глазами, необычайно тихая и задумчивая. Лю Минъянь с грустью осознаёт, что никогда ещё не видела Нин Инъин столь подавленной. А ведь они дружат уже давно, со времён вторжения демонов Ша Хуалин. Тот день навсегда остался в памяти Лю Минъянь. Иногда она вспоминала, как Нин Инъин болела за участника третьего поединка — с такой искренностью и самоотдачей, что невозможно было не задержать на ней взгляд. А после — подошла прямо к ней с той же детской непосредственностью. Подошла, чтобы сказать, как восхищена смелостью, с которой Лю Минъянь вышла против священной демоницы. И добавила, что мечтает когда-нибудь стать такой же, как она… Лю Минъянь это удивило. Ведь в том бою она проиграла. — Этой хотелось бы научиться такой непосредственности, как у Нин-шимэй, — отозвалась она тогда. — По мнению этой скромной ученицы, таинственность сестрицы Лю — часть её шарма! Они обменялись улыбками: широкой и лучезарной у Нин Инъин и едва заметной, прячущейся в уголках глаз — у Лю Минъянь. У них оказалось неожиданно много общего. В этом списке числился загадочный одобрительный взгляд, которым Шэнь Цинцю время от времени одаривал их обеих. В случае с Нин Инъин всё было понятно: она была младшей, любимой ученицей. Но почему он так смотрел и на Лю Минъянь? Особенно часто — на Собрании Союза бессмертных она ловила на себе этот взгляд шибо. Что же так привлекло его внимание? Вряд ли красота: легенды о её внешности прельщали только дерзких юнцов, которые давно не получали тумаков гэ. Никак не человека, прославленного своей хитростью и прозорливостью. Да, Шэнь Цинцю смотрел не как мужчина, желающий заглянуть под вуаль известной красавицы — как-то иначе. Как будто… чего-то ждал от неё? Возложил на неё какую-то роль и наблюдал. Словно за особенно захватывающей пьесой по любимому роману — и не хотел упустить ни единой сцены. Ассоциация пришла внезапно, но она успокоила Лю Минъянь. Легко вспомнилось множество прочитанных историй, и ещё легче оказалось представить себя героиней одной из них. Вписывалось даже поражение в бою с демоницей: какой же герой будет побеждать с самого начала? Нет, вначале должно быть поражение, которое закалит дух и подтолкнёт к росту над собой. Даст ценный урок, что позволит преодолеть следующие испытания — например, достойно выступить на Собрании Союза бессмертных… Возможно, Шэнь Цинцю рассчитывал, что она наконец сможет проявить себя? Лю Минъянь старалась. Очень. Но в её результатах не было ничего особенного. Что видел в ней шибо Шэнь? Нечто большее, чем видела она сама? Или он вовсе наблюдал лишь за своим учеником, а всё прочее — выдумки впечатлительной ученицы? Она задавалась этим вопросом особенно часто, когда гэ, стискивая веер, исчезал за облаками в направлении дворца Хуаньхуа. Увы, свои тайны мастер Шэнь унёс с собой в загробный мир. Вот только обстановку в мире его смерть не разрядила — напротив, она накалилась до предела. Юэ Цинъюань изо всех сил пытался восстановить сотрудничество с другими школами. Напоминал о необходимости держать оборону у пространственных разломов в пустующих землях. Приглашал лидеров прочих боевых школ на переговоры. Прискорбно, но... тем было проще перекрыть дороги на Цанцюн, чем дать внятные ответы — даже ученики не могли теперь покинуть пределов школы. На границе вспыхивали стычки, поставки продовольствия прекратились — и новости от торговцев сменились пересудами озлобленной толпы. Аньдин тем временем бил тревогу: без поставок извне стремительно таяли запасы еды и расходных материалов. Напряжение в школе нарастало. Она всё ещё держалась только на непоколебимой и отчаянной вере в своего главу. Когда же всякие попытки наладить мир потерпели крах окончательно, главы Цанцюн ввели обязательные боевые учения против организованного противника. Теперь Юэ Цинъюань, появляясь на людях, держал ладонь на рукояти Сюаньсу. А в толпе — среди учеников, готовых до конца отстаивать свою правду — всё чаще мелькали те, кто уже опустил руки. У них просто не осталось ни опор, ни ориентиров. Это люди, которые просто не видели себя в свитках будущих героев Цанцюна. Они ходили понурые, не поднимали глаз, — а потом пропадали. Бежали с тонущего корабля, пока воды не слишком холодные и берега не скрылись в тумане. Лю Минъянь и сама всё чаще получала от родителей письма с примерно одинаковым содержанием: вернись домой. Устрой жизнь как жена зажиточного чиновника. Не рискуй понапрасну. Она старалась отвечать как положено примерной дочери: успокаивая, мягко объясняя и немного заискивая. Но с каждым разом их послания становились всё настойчивее — наконец, Лю Минъянь пришлось им открыто возразить. У неё нет причин предавать свои мечты о бессмертии! Особенно если брат — её гэ — останется. Значит, и она не уйдёт. Какие планы ни строили бы на её счёт старейшины рода. И всё же… всё же это было тяжело. Каждый новый день походил на испытание. Расчистка застав. Поиск продовольствия. Осторожное наблюдение за слухами, которые вспыхивают тут и там. Из недавних — о поднятом из недр Небесной Библиотеки древнем заклинании, которое непременно будет использовано для защиты мира от зла. Зла, что проросло из самого сердца заклинательского мира, конечно. Если раньше недели пролетали одна за другой, то теперь день морально выматывал от ощущения неопределённости. Казалось, это и вовсе никогда не закончится: школа Цанцюн так и будет вечно готовиться к нападению союза других боевых школ, так и будут накручиваться разные слухи. Смесь подозрений, пересудов, страха нависла над школой Цанцюн, как сверкающий грозовой меч, готовый вот-вот рубануть… Чем дальше, тем громче гудел не только мир совершенствующихся. В одной из таверн у перекрёстка дорог Лю Минъянь услышала такой разговор: «...Ладно бы Шэнь Цинцю просто сбежал из Водной тюрьмы — так он ещё и оставил за собой труп главного ученика Хуаньхуа!» «Недаром Шэнь Цинцю так кончил. Скольких людей погубила его чёрная зависть — не сосчитать». «А я думаю, что смерть от рук собственного ученика — недостаточное наказание для такого, как он». «Ха! Да вы, никак, верите в этот спектакль? Шэнь Цинцю хитёр и коварен, как демон! — грубоватый мужской голос понизился до заговорщического шёпота. — Он всё это, небось, подстроил, чтобы никто не усомнился в его смерти — а сам сбежал». «Точно-точно! Залёг подальше на дно и наслаждается представлением». «А мне вот говорили, мастер Чэнлуаня рвётся вернуть его тело на Цанцюн…» «Так они это… сообщники, ясное дело!» «Цанцюн — сплошь змеиное гнездо…» Лю Минъянь хмуро поджала губы. Под напором односторонних обвинений их имя чернело день ото дня. Но она так и продолжала собирать слухи, не в силах остановиться. И не предвидя конца. Хорошего конца. Даже будь Шэнь Цинцю на самом деле хоть трижды оклевётан — это уже мало кого волновало. Интереснее было гадать, сколько ещё грязных тайн осталось в остывших рукавах змея пика Цинцзин. Это не значит, что она не пыталась найти возможность что-то изменить. Лю Минъянь делилась своими переживаниями с братом — хоть и всё реже, — искала совета у Ци Цинци. Но всякий раз, когда цеплялась за надежду и пыталась просчитать возможные исходы, в воображении вновь всплывала одна и та же картина: мир, погружающийся в мрак, утягивающий всех в Бездну безысходности. Любая фантазия о восстановлении дипломатических связей, казалась наивной и в высшей степени нереалистичной. Мир совершенствующихся брызнет осколками от любого неверного движения. И обрушится не на Шэнь Цинцю, а на весь Цанцюн, и прежде всего — на Лю Цингэ, который сражается за него так неистово. И всё же Лю Цингэ в очередной раз отмахнулся от её просьб пока не пытаться вернуть тело Шэнь Цинцю. Хотя бы пока. Поступки Лю Цингэ шокировали многих. Прочие боевые школы, даже если не верили слухам, открыто недоумевали: зачем жертвовать славой непобедимого Бога войны ради Шэнь Цинцю? Даже если это не он изничтожил целое поместье, едва вышел из нежного возраста. Даже если не терзал потом своих учеников. Даже если ему не за что раскаиваться и он сдался на милость правосудия только из любви к миру — ЗАЧЕМ? Но это же её гэ. Он всегда был бесстрашен. До безрассудства. Вбил себе в голову, что должен восстановить справедливость, а всё остальное игнорирует. Уходит в себя всё больше, пугая Лю Минъянь. Их разговоры теперь сводились только к одному: победить Ло Бинхэ, вернуть Шэнь Цинцю. Вопроса о том, что будет потом, он как будто не замечал. Или не хотел слышать. Если бы это была просто уязвлённая гордость война, что прежде не знал поражений, Лю Минъянь беспокоилась бы меньше. Но иногда казалось, что брат стремится к этим битвам вовсе не ради победы. И даже не ради того, чтобы вернуть долг покойному боевому брату, хотя бы частично. Они с гэ… отдалились. Станет ли хоть когда-нибудь всё как прежде?.. Воспоминания о прошлом — ясные, радостные, будто свет сквозь сгущающиеся ныне тучи — только сильнее ввергали в тоску. Нет, Лю Минъянь не собиралась уйти из школы. Не хотела сдаваться. Но что она могла? Шибо Шэнь… Чего он ждал, то и дело бросая в её сторону долгие взгляды? Лучше так: что она могла бы сделать — здесь, сейчас, в этих обстоятельствах?.. Она хотела стоять плечом к плечу с братом. Хотела бы перенаправить гнев толпы в иное русло, пока не стало слишком поздно. Кто-то должен был это сделать. Особенно теперь, когда единственный человек, способный пролить свет на происходящее, мёртв. Правда… Возможно, девушка, которая выдвинула против Шэнь Цинцю обвинения в поджоге поместья Цю и убийстве всех мужчин в нём, тоже могла бы помочь. Ответить на вопросы Лю Минъянь. Вот только она таинственным образом пропала. Вместе с бывшим хозяином Дворца Хуаньхуа, где теперь безраздельно властвовал Ло Бинхэ. В Хуаньхуа пропадает глава Дворца? Кто, как не Цанцюн, может быть в этом замешан? На границах Хуаньхуа пропадают ученики других школ? — это уже предпочитают замачивать, не поднимая шум о бесчинствах, которые прямо сейчас могут твориться на территориях Хуаньхуа. У Лю Минъянь действительно много вопросов. И здесь — именно на Тихом пике — она надеялась получить ответы. Хоть какие-то. Бамбуковая хижина, окутанная предрассветным туманом, встретила Лю Минъянь гробовой тишиной. Гибкая и тонкая, похожая на стебель бамбука Нин Инъин как раз заканчивала уборку.  Стараясь не нарушать эту почти священную безмолвность, она прикрыла дверь снаружи и выудила из рукава два рисовых шарика — большая ценность сейчас. Лю Минъянь с благодарностью приняла один, но не спешила есть, раздумывая, как бы потактичнее начать разговор на нужную тему. Наконец, не придя к однозначному решению, она спросила в лоб: — Ты говорила, что Шэнь-шибо заменил тебе отца. Вот интересно, что ты думаешь насчёт обвинений, которые предъявили ему в Цзиньлане?  — Эти гнусные слухи про издевательства — полнейшая чушь! — выпалила в сердцах Нин Инин. — Он был с нами добр. Лю Минъянь прищурилась. — А что насчёт Ло Бинхэ? В своё время на Сяньшу ходили легенды о сложных отношениях Шэнь Цинцю с его учениками и не только: скверный характер заставлял плеваться многих, имевших сомнительную честь столкнуться с ним вживую. Когда-то Лю Минъянь была убеждена, что владыка второго пика — позор их школы, но… жизнь, как оказалось, умеет преподносить сюрпризы. Осталось понять: Шэнь Цинцю действительно был добрее, чем казался до потери памяти, или это всего лишь очередная маска?  Нин Инъин с горечью проговорила: — Учитель когда-то действительно давал А-Ло много работы, но не особо больше, чем всем. Нет, тогда он просто был… отстранён. Держал с нами дистанцию. Особенно с Ло Бинхэ. Может, чувствовал, что не справляется? — она оборвала себя. Зажмурилась, покачала головой, а когда подняла глаза, то взглянула прямо на Лю Минъянь и выпалила: — Не знаю. Но одно я знаю точно: он не был чудовищем. Ни до потери памяти, ни после. Нин Инъин выдохнула и продолжила:  — О характере Учителя судят по обрывкам сплетен, а я… я много лет была рядом с ним. Да, он был строгим, холодным. Иногда будто не знал, что с нами делать. Но это не была жестокость. Учитель просто не вмешивался… Предпочитал проводить время в уединении, за научным работами. И, может быть, это его ошибка. Но это не преступление!  Она сжала пальцы в кулак и ударила им рядом с собой.  — А если и был кто-то, кто перегибал — так это Мин Фань. Как же он меня бесил тогда! Хорошо, что перестал так некрасиво ревновать Учителя… …Только ревновать теперь, по сути, некого. Эта мысль повисла между ними тягучим молчанием.  Нин Инъин вздохнула. — Учитель на самом деле всем нам был как отец. Но А-Ло сейчас ведёт себя так, словно он один скорбит, — печально закончила она. Лю Минъянь на несколько ударов сердца прикрыла глаза. Всё-таки тот, кого выделял её гэ, не был и не мог быть чудовищем. — После того, как шибо Шэнь потерял память, и перед исчезновением брата Ло… — Лю Минъянь чуть помяла в руках остывший рисовый шарик и продолжила: — Что случилось между ними? Нин Инъин, пожав плечами, проговорила: — Да ничего особого. А-Ло изо всех сил старался завоевать внимание учителя. Сначала я думала, что он просто отыгрывается за издевательства Мин Фаня, а потом поняла: нет, А-Ло действительно заботится об учителе. Так старательно готовит для него, учится. Однажды я даже застала его, когда он подбирал интонации, чтобы зачитать Учителю его любимый отрывок из классики.  Лю Минъянь усмехнулась. — Кажется, брат Ло уже тогда помешался на нём? Нин Инъин растерянно моргнула. — Не знаю? На тот момент мы с ним уже редко проводили время вместе. — А с кем тогда брат Ло общался? — удивилась Лю Минъянь. Она почему-то считала, что Нин Инъин была лучшей подругой и постоянной спутницей Ло Бинхэ в ту пору. Нин Инъин, словно что-то вспоминая, обиженно фыркнула и насупилась. — С учителем, конечно. Это странно. Он не хотел заводить дружеские связи, предпочитая вместо этого проводить всё своё время с человеком, который старше на десятки лет? Учитывая, что потом брат Ло наотрез отказался отпустить его тело, предать упоклению на родном пике… это лишь укрепило подозрения Лю Минъянь в том, что причины могут быть куда более возмутительными, чем кажется на первый взгляд. Конечно, и помимо этого вокруг личности Ло Бинхэ крутится немало странных фактов, требующих обсуждения, но… Нин Инъин выглядела слишком уставшей и подавленной, чтобы продолжать мучать её распросами. В глазах цвета осенней травы вдруг блеснули слёзы.  — Почему? — прошептала она. — Почему всё сложилось именно так? Почему А-Ло не пришёл ко мне? Не вернулся на Цинцзин?.. Что он нашёл в этих змеях из Хуаньхуа? Лю Минъянь моргнула растерянно и мягко приобняла подругу за плечи. Сейчас её догадки попросту ранили бы нежное сердце Нин Инъин ещё сильнее, и потому она продолжила лишь поглаживать её по спине, позволяя выговориться. Та всхлипнула: — Что я сделала не так?.. Какая из меня шицзе, раз он даже не подумал обратиться ко мне со своей проблемой? — Ты не виновата, — тихо возразила Лю Минъянь. — Виновата, — Нин Инъин задрожала сильнее. — Даже в тот день, когда Учитель… я не поговорила с А-Ло… Просто надавила на него... Если бы не мои слова, может, он бы не стал… — С самого начала это был его выбор. Никто не мог на него повлиять. — Лю Минъянь крепче прижала её к себе. — Угу... Голос подруги звучал совсем не убеждённо. Лю Минъянь чуть улыбнулась и, склонившись к её уху, прошептала: — Нин-шицзе самая лучшая. Среди всхлипов послышались сдавленные смешки. — Прекрати! — возмутилась Нин Инъин, слабо отталкивая её ладонью. — У Нин-шицзе самое большое сердце! — продолжала нашёптывать Лю Минъянь, не отпуская свою «жертву». — А кто этого не понимает, тот осёл плешивый! Нин Инъин ещё долго не могла успокоиться, мечась между всхлипами и истеричными смешками, но ей определённо стало легче. Наконец, она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, отрывисто выдохнула и, расслабляясь, полностью облокотилась на плечо Лю Минъянь. — Знаешь, — обронила она бесцветным голосом, — я ведь любила Ло Бинхэ. — Любила?.. — Лю Минъянь нахмурилась, опешив от такого откровения. — Я всегда его любила, — проговорила Нин Инъин. — Он был шиди, о котором я мечтала столько лет… Как жаль, что всё вышло именно так… Да, жаль. Жаль, что он пленил, а потом довёл до смерти собственного учителя. Жаль, что он превратился в угрозу — и теперь расчётливо и безжалостно причиняет боль её гэ. Каждый. Гуев. День. Лю Минъянь промолчала. А что ещё оставалось? Её категоричность в отношении Ло Бинхэ сейчас не поможет, Нин Инъин просто-напросто не готова принять правду. Пока. Вот и оставалось только в немой поддержке поглаживать её по спине, помогая успокоиться. Да, пожалуй, это лучшее решение. И вообще, если посмотреть с другой стороны, это даже мило, что подруга доверила ей самые сокровенные чувства... — Может, ты просто запуталась? — повторила она вслед за своими мыслями. — Детская привязанность настолько искренна и непосредственна, она похожа на любовь. А сейчас ты испытываешь вину за то, что очень сильно хотела сохранить, просто не получилось. Не всегда всё получается так, как нам хочется. Нин Инъин пожала плечами. — Всё будет хорошо, — с уверенностью закончила Лю Минъянь. Так они и просидели: молча, пока в тишине крутилось множество мыслей, складываясь друг с другом в причудливые концепции. И вдруг — щелчёк: Ну конечно! Вот что она может сделать! — Извини, — Лю Минъянь стремительно поднялась на ноги, бросая изрядно помятый шарик риса в рукав. — У меня… важное дело. Я должна идти. — Тебя проводить? — Не стоит. Она невесомо вскочила на меч, пока Нин Инъин провожала её удаляющийся силуэт изумлённым взглядом.

***

«Тот, кто лишь пытается начать, никогда не начнёт: путь в тысячу ли начинается у тебя под ногами», — говорилось в Дао дэ Цзин. Лю Минъянь глубоко вздохнула. Она умела неплохо писать, и теперь точно знала, что именно хочет облечь в слова. Нечто, что встряхнёт мир, заставив его оспаривать привычные убеждения. Что-то гротескное, но не совсем далёкое от реальности. Наоборот, нужно вывести её настолько ярко, чтобы у читателя не осталось и шанса не усомниться, действительно ли Шэнь Цинцю скрывал собственную насквозь прогнившую натуру — или у него были тайны, которые сохранить оказалось важнее собственной репутации. Её кисть прытко танцевала над пергаментом, мысли складно ложились в строки, пока свеча не выгорела, а Лю Минъянь не исписала себя до остатка. Она даже не заметила, когда умудрилась доесть тот рисовый шарик, подаренный Нин Инъин. В таком же темпе прошёл и следующий день. И ещё один за ним. Наконец минуло три месяца кропотливого труда. Кажется, эта книга выпила из Лю Минъянь всю душу — и всё же она смогла закончить «Сожаление горы Чунь». Это была книга о юноше, который взошёл на вершину власти только для того, чтобы завоевать непреклонное сердце горного владыки Чунь — своего учителя, коего должен был почитать и уважать. Но учитель отверг его чувства, и юноша готов был прибегнуть к коварству, унизить, растоптать репутацию своего наставника, лишь бы тот оказался в его руках. А ещё эта книга была о мастере, которого ждала незавидная участь быть замученным страстью, поглотившей сердце некогда беззаветно преданного ученика. И о чувстве вины за трагический поворот в его несчастной судьбе, полной лишений, — настолько сильном, что владыка Чунь предпочёл принять смерть вместо того, чтобы раскрыть всему миру правду. Правду об ученике, чья душа почернела настолько, что он готов был скорее втоптать надежды своего учителя в грязь, чем отпустить его. Местами история, прямо скажем, вышла довольно похабной — зато в целом герои остались достаточно узнаваемыми для того, чтобы читатель понял, о ком же на самом деле идёт речь. Рассказанная с дерзостью и едкой страстью, эта история наконец прорвала завесу молчания и отвела угрозу от школы Цанцюн. В первый же месяц после выхода «Сожаления горы Чунь» напряжение вокруг школы стало ощутимо спадать. Как ни смешно, сомнительной книжке удалось сделать то, с чем не справились ручательство Юэ Циньюаня и холодная стойкость Лю Цингэ. Она заставила даже самых ярых клеветников усомниться, так ли очевидно всё было с обвинениями в сторону мастера Шэня? Эту книгу шёпотом обсуждали все. Её осуждали — но читали до последней страницы даже люди, далёкие от мира совершенствования. Лю Минъянь подумать не могла, как сильно её книга вскоре изменит всё.