мой фатум - сон

Острые клыки вгрызались в еле подвижное тело, которое всего минуту назад пыталось спастись в ветхой старенькой церкви, разрывали плоть, выпуская кровь. Так человек разделывает гранат с треском и хрустом, выпуская сладкий струящийся сок по пальцам и дальше по рукам; так хищник рвёт глотку сопротивляющейся жертве, пачкаясь и облизываясь, не давая шанса на спасение, придавливая мощными лапами тушку к земле. Так лиса ловит маленького выпавшего из гнезда птенца морозной зимой, когда бураны заметают тропы, а собственная жизнь висит на тонкой паутинке голода и истощения. Пронизывающее до первобытной паники чувство полностью обволакивало бледное тело бессмертного существа, поглощало нотки разумности в голове, отдавая свои жестокие, но такие важные приказы для спасения самого себя. Сердце тревожно пульсировало, уши закладывало, зрачки панически сужались, хотелось бросить скрюченное, но такое лёгкое и нежное тело и бежать из церкви прочь, пока на розовом небе висел серп месяца. Кровь бурлила, бежала по холодным венам, звенела в ушах водным потоком. Текла по голой коже, чуть собираясь в тонких ключицах, как в чаше, выливаясь на чистое белое платье, так красиво смотревшееся на миниатюрной фигуре. По лицу размазывались пятна красной жидкости, собираясь на тонких губах, противно стекая по подбородку, пачкая холодный каменный пол под ногами. Голод внутри кипел, требуя больше, вкуснее и сытнее. Хотелось остановиться, отказаться от сущности и голода, заставляющих убивать, бороться за жизнь, лишая её других. Бледная девушка в летнем, запачканном, прилипшем платье не кажется красивой. Распахнутые в страхе стеклянные глаза, казалось, звали на помощь, призывали к жалости, выпрашивая пощады. Расплывшееся красное пятно на винтажном воротничке, слипшийся нежно-розовый бантик, рюши на груди оплетали тело розовыми жирными червями. Она больше не дёрнет изящной рукой, тело больше не содрогнётся от резкой боли, её сердце больше не будет биться в страхе. В ушах стучало его собственное, наполненное кровью, голодом и ненавистью к себе, сердце. Тело, словно синичка, разбившаяся об окно темной снежной зимой, больше не могло чувствовать, леденея с каждым чужим тревожным вздохом. Мужчина хватался за сюртук, где бешено и дико стучало живое сердце, сминая плотную ткань в пальцах, дыша так прерывисто и сбито, точно не он сам безжалостно убил девушку, вгрызаясь в лебединую шейку, вкушая кровь. Ах, эти черты лица, преобразившиеся от страха, да так и застывшие перед самой смертью. Стеклянные закатившиеся глаза из-под ресниц точно наблюдали за убийцей, ничего не видящие, но передающие всю боль и отчаяние; мужчина падает на колени. Дрожащими жилистыми руками закрывает посеревшие, как небо при шторме, глаза, заправляет пропитавшийся кровью шелк волос за аккуратное ухо. Тонкие алые губы, не успевшие выронить крика, застыли, словно мраморное изваяние, не способное больше двинуться во вздохе в морозное летнее утро; до этого румяные щеки ввалились, острые скулы натянули почти серую тонкую кожу. Сухие руки впиваются в брюки на коленях, острыми ногтями царапая кожу под тканью. Хотелось вонзиться в кожу голову, разрывая ткани, ломая черепную коробку, разорвать мозг на две половины, перестать, хотя бы, мыслить, сойти с ума. — Я не хотел… Это был не я! Скрючившись над девушкой, боясь притронуться к холодной коже, убийца смотрел на пропитанную кровью ткань платья. Как же не хотелось верить в смерть столь юной девочки. Ей суждено было выйти замуж за достойного графа или герцога. Холодные руки вонзаются в палые щеки, царапая кожу когтями до крови. Нет, нет, это была ошибка, он не прокусил артерию, девочка очень сильно напугалась и упала в обморок. Конечно, когда розовый рассвет сменится на лазурный теплый полдень, девочка проснётся и это окажется страшным ночным кошмаром, дурным сновидением. Она не вспомнит ни письма, зовущего на свидание в ранее утро, ни молодого высокого графа с серебряными, как месяц, волосами; налитыми кровью глазами, схожими со спелыми плодами брусники. — конечно же, это были вы, граф. Тягучий, скользкий, словно ил, голос, тянется бесстрастно сквозь тишину церкви. Возникший резко, наполняющий старое помещение морским запахом и легким ветром, ласкающим дорогие одежды, разорванные и запачкавшиеся, развивающим серебряные волосы в хвосте. — больше здесь и не было никого. только вы и юная леди. Долговязое, непропорциональное, такое же тягучее, как и голос, тело, передвигается лениво, тяжело, будто обладателю сложно тащить груз плоти. — бедная, бедная девочка. Голова на тонкой длинной шее, словно без костей, заваливается на бок, а затем назад, с усилием возвращаясь на прежнее место, останавливая бездонные овраги глаз на картонной серой девушке и содрогающегося в панике молодого мужчину. — Вы не видели. Вы не докажите! Мужчина не встаёт с колен, опуская руки по швам. Осознавая: у деяния есть свидетель, а девушка не поднимется к наступлению обеда. Панически бегая глазами по полу, не желая глядеть на труп, выпитый им же самим, цепляясь за последнюю надежду, понимая, что её нет. — ваше лицо. Мужчина с бледной кожей, словно глина, облепленной тонким слоем на скелет, касается узловатыми пальцами чужого подбородка с красными следами вокруг, кровь не засохла, капая и пачкая белое жабо, сюртук и брюки. Холодная рука мужчины размазывала кровь по впалым щекам, обнажая длинные глубокие царапины на щеках, пачкала губы и вытирала острый подбородок. Отнимая ладонь с кровавыми угловатыми пальцами, мужчина посмел обвить их длинным мокрым языком, отмечая сладость и свежесть жидкости. Как печально, что у морской твари нет права слизывать её с лица и губ вампира. — Вы когда-нибудь молились? Раскаивались за то, кем Вы являетесь? Обрекали ли своё тело и душу на страдания, зная, что, такому как Вы, нет места в этом смертном мире? Обращались ли к Господу за прощением грехов ваших? Старая церковь сохраняла звуки, поглощала в себе страхи и признания сверхъестественного существа. Что может быть абсурднее того, что посланник Беса молвит о Боге, как о спасителе? Окна со старой цветастой, обвалившейся, мозаикой, изображающей Святых, отводящих глаз от сверхъестественных бессмертных тварей. Иконы, покрывшиеся пылью, завешанные грязным тряпьем. Уже ничего не хранило признаков посещаемости и святости этого места. Все молитвы, когда-то сказанные, никто не вспомнит. — бог удел смертных. мой фатум — сон, кой не требует молитв, последователей и раскаяния. — Заберите меня с собой! Заберите в мир вечного сна, где нет голода, страха и вины! Где не нужно жалеть о своём существовании, страдать о тех, кого уже нет. Вы знаете, я богат! Я отдам вам всё, что захотите! — забрать? всё, что хочу? Граф, вы пытаетесь купить веру. Граф Стокер не слышал упрёков о богохульстве, цепляясь дрожащими когтистыми руками за чужие тёмные брюки, глядя в тёмные омуты, воронкой заглатывающие его целиком. — Лишите же меня чувства ненависти переполняющего мое слабое сознание! Лишите меня Бога, коему нет дела до таких как мы, созданий. Убейте во мне голод и жажду крови, забрав с собой на дно. Утопите меня в вечном сне, где не будет никого, кроме ваших скользких липких рук, оплетающих моё тело, мозг и душу! — испытываете жажду спуститься на дно, лишаясь смысла жизни и существования, с таким мерзким, липким и скользким существом, как я? — Я знаю, что вы до сих пор блуждаете по земле, ища место для сна не на дне озерном, а в тёмных и брошенных местах, как это, из-за меня. Я знаю, вы не покинете сушу, покуда хожу по ней я. Так берите меня! — как вам будет угодно, Граф. Скользкие, мокрые руки, удлиняющиеся, оплетающие всё тело. Худое, острое и холодное туловище исчезало в объятиях гигантской омерзительной твари, медленно тонущей и уходящей на самое дно, где никто и никогда не потревожит ни Лорда Лавкрафта, ни Графа Стокера. Ничего уже не могло удерживать на поверхности, никакие потребности, страхи и желания. Всё что требовалось — живое спящее мокрое тело рядом, которые не способно согреть такое же холодное.