Язык для двоих

      Все начинается с простого решения небольшой проблемы.       – Тебе сложно говорить «Я люблю тебя», – говорит аль-Хайтам, – Лично мне все равно, произносишь ты эти слова или нет, но я знаю, что для тебя это важно. Поэтому я придумал решение.       Они лежат в постели, Кавех поверх аль-Хайтама, наслаждаясь теплом друг друга. Кавех, как обычно, водит пальцем по коже аль-Хайтама и поднимает глаза на звук его голоса.       – И какое же решение ты придумал? – спрашивает он, нахмурившись.       Кавех чувствует, как аль-Хайтам двигается. Рука, лежащая на его спине, исчезает, и ему становится холодно от внезапной потери тепла.       Он дрожит.       И вдруг три прикосновения к его коже – каждое в быстрой последовательности. Они уверенны и точны, как и сам аль-Хайтам.       – Мы создадим жест, означающий «люблю», – говорит он, – Давай договоримся, что три постукивания означают «Я люблю тебя».       – Три постукивания?       – Это достаточно просто, и я уверен, что ты не будешь думать дважды о том, чтобы сделать это.       Как бы подчеркивая эту мысль, аль-Хайтам еще три раза похлопывает по спине Кавеха. Стук, стук, стук.       Я люблю тебя.       Кавех прекращает водить пальцами по его груди. Он наблюдает за тем, как аль-Хайтам пристально смотрит на него, и нерешительно постукивает три раза по коже аль-Хайтама.       И я тебя люблю.

***

      Когда речь заходит о том, чтобы говорить «Я люблю тебя», удивительно это или нет, аль-Хайтам превзошел его.       Не то, чтобы он не любил аль-Хайтама так же сильно – просто эти три слова слишком весомы, чтобы произносить их без особого повода. В этих словах есть негласное обещание, которое он каждый день дает аль-Хайтаму, чтобы иметь честь произнести их.       Произнося эти три слова, обещание становится реальным. Это делает его окончательным. И он не боится сделать само обещание окончательным. Он боится как-то опорочить его, переборщить, ведь тогда эти слова потеряют смысл, и Кавех забудет, почему он вообще их произнес.       Поначалу он сомневается также и в трех постукиваниях.       В каком-то смысле это похоже на изучение фразы на новом языке – спотыкающиеся на языке звуки, неловкие и неуверенные.       Поначалу он редко использует этот жест. Они задевают друг друга плечами на кухне, и Кавех на мгновение замирает, прежде чем трижды постучать по руке аль-Хайтама. Когда аль-Хайтам приносит ему нарезанные фрукты во время работы, Кавех хватает его за руку и трижды постукивает по середине ладони. Аль-Хайтам засыпает на диване, и Кавех трижды постукивает его по плечу, а затем накидывает на него одеяло, чтобы тот не замерз.       И каждый раз, когда он делает этот жест, аль-Хайтам обязательно отвечает тремя постукиваниями – по изгибу его бедер, по спине, по изгибу шеи, в форме поцелуя.       Ему требуется время, чтобы привыкнуть к жесту.       В один из дней он обводит пальцами вены на руке аль-Хайтама. Аль-Хайтам наблюдает за ним с небольшой улыбкой на губах, на коже обоих остывал пот, в душе застыло счастье, которое приходит только после наслаждения.       И вдруг он не может удержаться от того, чтобы не признаться в любви: трижды стучит по руке аль-Хайтама, по его плечу, над его сердцем, целует изгиб его ладони, внутреннюю сторону его запястья, яблоко его щеки. Изгиб его губ, нежно прикусив нижнюю губу. Три прикосновения к его бьющемуся пульсу. Его переполняет любовь, которую он не может не испытывать к мужчине перед ним.       – Я люблю тебя, – выдыхает аль-Хайтам, и эти слова легко слетают с его губ, потому что так оно и есть. Потому что аль-Хайтаму все равно, что думает кто-то, кроме него самого и, иногда, Кавеха. Потому что это – то, какой он есть, и Кавех любит его за это.       Он утыкается лицом в его шею, чувствуя запах застиранных простыней, пота и мыла аль-Хайтама на своей коже. Он прижимается губами к впадине между плечом и шеей, трижды постукивает пальцами по пространству между ключицами, где находится зеленый драгоценный камень.       И я тебя люблю.

***

      Жест становится чем-то обыденным для них двоих.       Каждое утро Кавех похлопывает по плечу аль-Хайтама – три раза. Аль-Хайтам сонно хрипит и лениво постукивает в ответ еще три раза. Затем Кавех прижимается к губам аль-Хайтама поцелуем, прежде чем начать готовиться к рабочему дню, оставляя аль-Хайтама дремать в постели еще несколько минут, пока того не настигнут собственные обязанности.       Когда они оба возвращаются домой, Кавех трижды стучит по руке аль-Хайтама и прислоняется к его боку – к его опоре в этом мире. В ответ аль-Хайтам трижды стучит по его спине, а затем целует в затылок, в щеку, в плечо – везде, куда только может дотянуться.       И каждую ночь Кавех трижды постукивает по его руке, перед тем как они оба уснут – улыбаясь и уткнувшись в шею аль-Хайтама, уверенный, что аль-Хайтам знает, как сильно тот о нем заботится.       А еще есть прикосновения без всякой причины и смысла. Те, которые Кавех совершает просто потому, что любит его. Те, которые он дарит мимоходом. Те, которые Кавех раздает, будто конфеты, каждый раз, когда чувствует, как его сердце замирает от того, что аль-Хайтам дышит, что аль-Хайтам живет, что аль-Хайтам рядом с ним.       Они сидят рядом, и Кавех протянет руку, чтобы трижды постучать по его руке. Они ужинают, и Кавех трижды постучит по его руке. Они выбирают продукты, и Кавех трижды похлопает его по спине. Каждый день он молча осыпает своего младшего любовью – так тихо, что об этом знает только аль-Хайтам.       И каждый раз аль-Хайтам будет поворачиваться к нему с нежностью во взгляде, сдержанным благоговением, возвращая Кавеху свою любовь с такой же силой.

***

      В последнее время они уже не так часто ссорятся, как раньше.       Они до сих пор препираются, спорят, это неотъемлемая часть их отношений. Без этого они не были бы Кавехом и аль-Хайтамом. Но они не ссорятся – по крайней мере, не так часто.       Когда они действительно ссорятся – стоит полная тишина. Сначала взрыв, а потом – ничего. Они словно пытаются задушить друг друга тишиной – соревнуются, кто меньше нуждается в другом.       Кавех даже не помнит из-за чего они сегодня поссорились. Знает только то, что он злится, аль-Хайтам расстроен, и Кавеху нужно личное пространство, иначе он разорвет того в клочья, а аль-Хайтам не будет сдерживаться и либо ответит злостью в сто раз сильнее, либо вообще полностью отстранится, и ни то, ни другое ему не нужно.       Они ссорятся, но он не знает, из-за чего. Поэтому он рисует, чтобы выпустить пар. Он рисует аль-Хайтама, ведь, даже когда он зол на него, аль-Хайтам все равно остается одной из его муз.       Его бесит, что он всё равно остается в сознании Кавеха, но он предпочитает, чтобы все было именно так, даже когда сердится.       Щеки аль-Хайтама, несмотря на резкую линию челюсти, округлые и мягкие – остатки его юности, когда они были пухлыми. Его глаза узкие и длинные, а брови сильно нахмурены – идеальное лицо для пугающего холодного взгляда. Его губы мягко изогнуты – верхняя губа тоньше нижней. На его лице есть небольшие шрамы, оставшиеся после акне, россыпь крошечных родинок на щеках и небольшие морщинки возле бровей, которые он так часто хмурит. И Кавех годами смотрел на аль-Хайтама, проводя пальцем по каждому его несовершенству. Он провел годы, любя его.       Они сдвинутся с этой мертвой точки. Вопрос в том, когда, а не если, и Кавех уже чувствует, как извинения подкатывают к его горлу – за то, что он кричал, когда даже не знал, из-за чего кричит.       Он чувствует три постукивания по плечу. Поворачивает голову и видит, что за его спиной стоит аль-Хайтам – губы поджаты, плечи напряжены, но он все еще здесь. Кавех поднимается со своего места и обнимает аль-Хайтама, в ответ трижды коснувшись его талии, потому что он тоже его любит.       – Извини.       Аль-Хайтам усмехается, его рука ложится прямо под лопатки Кавеха – теплая и успокаивающая.       – Ты хоть знаешь, за что извиняешься?       – Нет. Я даже не помню, за что на тебя разозлился.       Аль-Хайтам вздыхает.       – И я не помню.       Кавех начинает смеяться.       – Боги, мы просто идиоты.       Он чувствует, как руки аль-Хайтама крепко его сжимают.       – Я люблю тебя, – шепчет тот в волосы Кавеха, целуя его в макушку.       Кавех зажмуривает глаза и выдыхает, трижды поглаживая затылок аль-Хайтама.       И я тебя люблю.

***

      В дни, когда слова слишком громки и тяжелы, они выражают свою поддержку тремя касаниями.       В такие дни Кавех счастлив, что аль-Хайтам предложил это, когда они отходили от удовольствия после насыщенной ночи, проведенной вместе.       Годовщина смерти бабушки аль-Хайтама всегда делает его еще тише, чем обычно. Он уходит в себя – застревает в своей голове, будто проверяя коробки со своими эмоциями, как работник склада проверяет свои запасы.       В такие дни собственные слова Кавеха кажутся ему нелепыми, отдаваясь эхом в пространстве, где аль-Хайтам не отвечает ему. Поэтому он тоже молчит, сидя по другую сторону дивана от аль-Хайтама, потому что знает, что аль-Хайтам предпочитает личное пространство, когда размышляет. Когда ему захочется, он сам будет искать прикосновений Кавеха.       И когда все-таки он это делает, Кавех раскрывает руки в объятьях, проводит пальцами по его волосам и дышит в такт дыханию аль-Хайтама. Он трижды постукивает по спине аль-Хайтама и чувствует, как руки аль-Хайтама сжимаются вокруг него – невысказанное обещание поддержки.       И этот день пройдет, но они по-прежнему будут здесь. Аль-Хайтам и Кавех. Кавех и аль-Хайтам.

***

      Когда приходят письма от матери, он всегда впадает в состояние некой подавленности.       С годами стало лучше, тем более что со временем письма стали приходить все чаще. После первого письма, которое он отправил ей, он весь день волновался, играл со своими волосами, карандашом, шестеренками, которые остались у него от старого инженерного проекта. Он чувствовал себя так, будто вот-вот разойдется по швам – беспокойство, с которым он не мог справиться.       В тот день он поссорился с аль-Хайтамом, используя его как громоотвод для своего беспокойства. Ссора была сильной, но в тот день они все равно заснули вместе на одной кровати.       На ответ матери он отреагировал так же плохо. Он днями смотрел на фонтейнский адрес письма, боясь даже открыть его. И когда он наконец прочитал письмо матери, которая желала ему добра, говорила, что скучает по нему, спрашивала, как он поживает, приглашала в гости, он затих, превратившись в странную смесь усталости, сожаления и задумчивости.       Он свернулся калачиком в постели, пока к нему не присоединился аль-Хайтам, и Кавех обхватил его руками, закрыв глаза и дыша, чтобы не зарыдать и не закричать.       В последнее время письма матери уже не вызывают у него такого уныния. Но они не дают ему покоя – сложная смесь вины, любви и обиды, которую он носил в себе годами и лишь недавно смог разобраться в себе.       Он любит свою мать. И знает, что она любит его тоже. Но между ними – целая жизнь, полная «а что, если?» и «а если бы...» – слишком сложная, чтобы разобраться вдвоем, находясь в двух разных странах. Но они пытаются.       Поэтому он затихает максимум на несколько часов, когда приходят эти письма. И аль-Хайтам садится рядом с ним, потому что знает, что Кавех предпочел бы самому не просить аль-Хайтама прижаться так близко, как только возможно. Он хочет, чтобы это прикосновение заземлило его.       Аль-Хайтам садится рядом с ним, обхватывает Кавеха за талию и трижды постукивает по изгибу плеча Кавеха.       Я рядом.       И даже погрузившись в свои мысли, он не позволил бы аль-Хайтаму опередить себя. Не так.       Поэтому он трижды постукивает в ответ, заверяя аль-Хайтама и самого себя в том, что с ним все в порядке. И он действительно в порядке.       Я люблю тебя.

***

      Его вжимают в матрас, руки скользят по волосам аль-Хайтама, и он не может понять, каким образом его волосы такие шелковистые, если тот не пользуется ничем, кроме шампуня.       Его вжимают в матрас, и он подначивает аль-Хайтама, впиваясь поцелуями в шею другого, сглатывая тихие вздохи и прерывистые стоны, которые они оба издают, когда он целует аль-Хайтама – томно и медленно.       Его вжимают в матрас, и он чувствует, как искры рассыпаются по коже каждый раз, когда аль-Хайтам толкается в него, двигается в нем, попадает в ту самую точку, которая заставляет его впиваться ногтями в кожу аль-Хайтама и тянуть за волосы.       – Так хорошо, Хайтам, – бормочет Кавех, оставляя влажные поцелуи на шее аль-Хайтама, потому что удовольствие всегда делает его более разговорчивым, чем обычно, – Такой идеальный для меня. Мой милый маленький младший.       И аль-Хайтам вздрагивает над ним, дыхание сбивается на скулёж. Он всегда так стремится доставить удовольствие, удержать Кавеха на вершине наслаждения, и его следующий толчок заставляет Кавеха застонать, запустить руки в его волосы, притягивая аль-Хайтама ближе.       – Ты такой красивый, – выдыхает он, – Аль-Хайтам, такой красивый. Как кто-то может быть таким красивым?       – Кто бы говорил, – с неровным дыханием шепчет аль-Хайтам, – Старший, ты вообще видел себя в зеркале?       И Кавех улыбается и смеется, и боги, его переполняет столько любви, что он может расплакаться. Поэтому он притягивает аль-Хайтама к себе и целует его, прикусывает нижнюю губу, встречаясь с ним на полпути, и слышит каждый вздох и стон, которые они издают.       – Я люблю тебя, – шепчет Кавех прямо в губы аль-Хайтама между вздохами.       И каким-то образом этого оказывается достаточно, чтобы аль-Хайтам достиг своего пика и с его губ сорвался тихий стон. Он входит в Кавеха с достаточной силой, чтобы тот увидел звезды, и напряжение выплескивается из него тоже, пока не остается ничего, кроме ощущения невесомости.       А когда Кавех наконец приходит в себя, то чувствует, как аль-Хайтам прижимается к нему, трижды постукивая по месту над сердцем Кавеха в быстром темпе. Снова и снова. Повторяя одно и то же, чтобы тот перевел.       И я тебя люблю.