russian soul in tokyo city

      Я проснулась с жуткой головной болью, пытаясь вспомнить, что вообще случилось. Яркий свет вокруг слепил и доставлял дискомфорт, отскакивая от белоснежного потолка прямо в мои бедные глазёнки. Мученически зажмурившись, я простонала пару ругательств, ловя под веками разноцветных мошек.       В носу стоял электрический запах, который обычно бывает после сильного удара по черепушке. Объяснить трудно, но те, кто ронялся головой, меня поймут. Мои ноздри в принципе не дышали, стягиваясь подозрительными корочками, и я уже понимала, что это засохшая кровь прилипла к стенкам.       Бедная, бедная я. Самое несчастное существо на этой планете!       А тем временем, в пик моего приступа жалости к самой себе, за ширмой медицинского кабинета (как я поняла по обстановке), кто-то закопошился. Ткань аккуратно отодвинули в сторону, и передо мной возникла белобрысая макушка Инумаки.       Он смотрел своими глазками-аметистами, сверкая густыми ресничками, и я снова позавидовала его смазливости. В его взгляде промелькнула какая-то детская непосредственность вперемешку с любопытством, и я, к своему расстройству, не заметила там ни капли волнения или заботы.       Инумаки смотрел на меня как на какой-то экспонат, и это даже немного взбесило! В самом деле, мог бы хоть ради приличия состроить грустную мину!       План отомщения зрел стремительно, пропуская пункты контроля логики и здравого смысла. Я выпаливаю, не подумав, по-актёрски широко распахнув глаза: — А ты кто?..       Его глаза расширились вслед за моими, он аж застыл. Вот теперь его выражение лица меня вполне устраивало! Я, довольная собой, ликовала в душе, не позволяя хитренькой усмешке отразиться на губах. Какая же я всё-таки сволочь, но зато находчивая! И красивая…       Парень выплёвывал морепродуктовые слова, со смаком ворча их в ворот формы, и эти зашифрованные ругательства так сильно меня рассмешили, что я сдалась, прыская со смеху: хрюкала в кулак, в следующее мгновение хватаясь за больную голову от вспышки мигрени.       Мои смехо-стоны привели Инумаки в полный ужас. Интересно, а если он поседеет, что-нибудь изменится.? Я подняла на него глаза, смахивая слезы пальцем, и правда наслаждалась его испугом. Затем, выдохнув, сказала: — Да пошутила я! Не бойся, с ума не сошла пока. Точнее, сошла, но это ещё до вашей шараги, так что не переживай.       Парень тактически решил промолчать, но, судя по его лицу, прикол ему не очень понравился. А может, он просто захотел в туалет, хз, если честно. Вокруг ни души, кроме нас двоих, и если он хотел проверить, жива ли я, то ему стоило покинуть медпункт как можно скорее, пока мне в голову не взбрело что-нибудь ещё.       А в неё, кстати, взбрела блаженная пустота, но какие-то мысли всё же крутились: например, о том, какой же Тоге всё-таки милый, когда хмурится. Я разлепила сухие губы, снова промямлив: — Это ты принёс меня в медпункт?       Он кивнул, застучав по экрану мобильника, и повернул его мне:       «Нехило тебя приложили» — Да уж, это точно… Такой позор — вырубиться после первого же удара. — Окака, — покачал он головой. «Маки и меня вырубала много раз. Она реально сильная, и всё же ей стоило сдержаться»       Это он меня сейчас так подбадривает? Ну, это очень приятно, но всё же не отменяет того факта, что я слабачка.       Меня ещё пока немного смущала его особенность говорить только определенные слова, потому что хотелось какого-то… нормального общения? Потому что в колледже мне больше не с кем было поговорить: один — молчаливый дед-инсайд, второй — слепой дурачок, третий — медведь. Четвёртая избила до обморока. А этот вообще язь-карась. Что за подстава-то, Господи, помоги.       Я приложила пальцы к виску, массируя их и пытаясь раздуплиться. Интересно, сколько я провалялась?       Задала этот вопрос ему, он написал «часа три», я охренела от жизни. — И ты всё это время сидел со мной?       Он кивнул, отвёл глаза и зарылся глубже в ворот формы, будто мой вопрос его смутил. Такие они странные, конечно, эти японские парни…       Вот вроде и не сочувствует, но просидел тут со мной всё это время! Неужели это зарождение чего-то большего??? Вот так и влюбляются, узнавая друг друга поближе, а затем ходят на свидания, целуются под луной и… Это мой первый роман из сёдзе-манги, так волнительно! «Ну пока», — показал он мне экран и махнул рукой, собираясь уходить.       А нет, показалось. Размечталась я, конечно.       И Инумаки ведь реально ушёл. Я осталась одна. Вот что за люди тут учатся! Специфика их менталитета меня убивает начисто, но я стараюсь адаптироваться. Тяжёлая предстоит работа — привыкнуть к такому отношению. Не то чтобы Инумаки был мне что-то должен, но странно вот так просто спустить три часа личного времени в унитаз в медпункте с одногруппницей, а затем свалить, скомканно попрощавшись.       Ладно, опущу этот разговор. Я потом разберусь в причинах такого поведения японского тинейджера, сейчас меня больше волновала моя больная во всех смыслах голова.       Не знаю, злюсь ли я на Маки за произошедшее — с одной стороны, это же спарринг, но с другой, силы она явно не жалела. Возможно, изначально не недооценивала меня, а может, не ожидала, что я окажусь неспособной отразить атаку… В любом случае, мне было стыдно за себя. Причины самокопания кажутся мне надуманными, но… Блин, позорище.       Брат в своё время был безжалостен на тренировках, но годы выматывающих и ожесточённых боёв не помогли мне сориентироваться сегодня. Скорость, с которой Маки двигалась… Серёжа бы не смог повторить, наверное. А я была слабее него даже несмотря на то, что учил драться он меня не на жизнь, а на смерть.       Если так подумать, из меня вообще ученица была так себе. В полную силу я могла бить, только откинув все сомнения: постоянные избиения учили отключать жалость, мораль, мысли в целом. Против брата драться было проще — он взращивал силу ненавистью к себе. Да и к мужчинам в принципе, в каком-то смысле. Папка был единственным нормальным мужиком в моей жизни… И то там свои особенности.       В бой против девушек-одногруппниц мне ещё не приходилось вступать, и отсутствие опыта было ещё одной моей слабостью. В этой жизни нужно быть гибкой к сменяющимся обстоятельствам, а у меня всегда были проблемы с этим. Стоило в задаче чуть изменить условия — я терялась. Математика у меня так и не пошла с младших классов по этой причине.       Ощущаю себя немного потерянной сейчас. Для чего я тогда все эти годы терпела побои, если не смогла показать свои умения в нужный момент?       Мне надо успокоиться. Это был лишь первый спарринг. Инумаки сказал, что Маки очень сильна. Даже ему доставалось! Хотя откуда мне знать, насколько он хорош в бою… Может, это прекрасная возможность подтянуть навыки и получить этот самый необходимый опыт — мне нужно больше узнать своих одногруппников.       Но как же трещит голова… я так не люблю физическую боль!!! Мне вообще драться не особо нравится, тело чувствительное, синяки долго заживают… на моём теле в процессе получения боевого опыта осталось много шрамов, а ведь так хотелось красивый купальник надеть летом на море…       Грустно мне как-то за себя. Не хочу вообще драться больше. И батю искать. Пусть сам, блин, ищется.       Я, кстати, так и не поняла до сих пор, что мне надо сделать, чтобы его найти… листовки, что ли, расклеивать… Видимо, по черепушке сильно прилетело, раз я путаюсь в мыслях и думаю обо всём и сразу. Я не могу обрабатывать столько информации сразу! Сейчас я хочу съесть чипсов, валяясь в своей комнате и смотря ютуб! Это единственная ясная и чёткая моя мысль! И я ей повинуюсь.       Сейчас мне главное — добраться до комнаты с головокружением, восстановить свои силы и потихонечку жить дальше. А там, по мере поступления проблем, найдётся и решение! Че кипятиться почём зря, правда же?

***

      После после моего сногсшибательного приземления головой об дерево время пролетело в каком-то слишком стремительно темпе. Половину своего бодровствования я чувствовала себя тупицей, которую заставили сдавать ЕГЭ по китайскому (и не помогло то, что я хакнула систему и поступила в шарагу). Вторую же половину — тоже тупицей, только с флёром пушечного мяса.       Пары, проводимые в этом замечательном заведении, делились на две категории: «Скучнейшая теория» и «Безумие от Белобрысого».       Теорию вёл какой-нибудь древний маг из Верховного совета с лицом, как у вяленой груши. Он бубнил про «градации проклятой энергии», «историю клановых техник» и «важность соблюдения иерархии», а я честно пыталась конспектировать, но буквы на листке тут же складывались в узоры обоев в моей старой комнате, а голос преподавателя превращался в далёкий гул поезда. Маки сидела с каменным лицом, Панда делал вид, что записывает, а на самом деле рисовал в тетради схемы идеального сэндвича. Тоге… Тоге просто спал. Буквально. Сидя прямо, с открытыми глазами. А может он умирал в эти моменты, чтобы воскреснуть во время звонков, я хз если честно… Но было так завидно…       У меня сложилось чувство, что всю эту нудятину говорят специально для меня, ведь одногруппники по-любому уже все знали и с проклятиями сталкивались. Почему тогда они не прогуливали? Сдали бы экзамены экстерном, я не знаю, и жили бы себе спокойно.       Но я не успевала задавать вопросы, потому что после «блаблатории» приходил Он. Годжо-сенсей.       И если тренировки с Маки были адом физическим, а лекции непонятных дедов интеллектуальным и сюрреалистическим, то учитель Слепень ощущался как доза мемов перед сном. Он не сидел за кафедрой. Он восседал на столе, закинув ногу на ногу, балансируя на задних ножках стула, который вот-вот должен был опрокинуться, или похаживал между рядами, жуя конфету.       Его учения были похожи на шоу одного сумасшедшего, который вдруг решил стать мессией для горстки малолеток. Ребята его выкрутасами не были впечатлены, а мне они жёстко заходили и я каждый раз ржала в кулак вся красная. Никогда не забуду его вводную лекцию… — Так, детки, сегодня о главном, — начал он, улыбаясь так, будто собирался рассказать анекдот. — О том, чем мы все здесь дышим, питаемся и за что получаем зарплату. О проклятой энергии. Вы все её чувствуете, да? Этот лёгкий осадок гадости в воздухе, когда подходишь к дому, где долго ругались. Или липкий холодок в месте, где кто-то очень сильно испугался.       Он щёлкнул пальцами, и в воздухе между нами сгустился небольшой, пульсирующий чёрный шарик. От него веяло тоской и раздражением, как от опоздавшего на три часа поезда. Мне стало неприятно. — Это — концентрированная скука от предыдущих лекций, — невозмутимо заявил Годжо.       Я шокированно раскрыла рот. Это он так может отзывы собирать с учебного процесса? — Шутка! Хотя кто знает. В общем, это просто энергия. Не хорошая, не плохая. Изначально — просто энергия. Как электричество. Но! — Он встал, и шарик лопнул с тихим хлопком. — Человеческий мозг — великий художник. Он берёт эту сырую энергию и лепит из неё формы. Страх одиночества? Получите длинные щупальца, которые хотят обнять и задушить. Злоба на начальника? Острое, режущее нечто с кучей ртов, чтобы кричать. Ненависть к себе? Что-то тяжёлое, бесформенное и очень, очень сильное.       Он посмотрел на нас своими невероятными синими глазами, и на секунду вся шутовская маска с него спала. Взгляд стал пронзительным, холодным и бесконечно усталым. — Мы, маги, — продолжал он с лёгкой ироничной улыбкой, — тоже художники. Мы берём ту же энергию и лепим из неё свои формы. Техники. Барьеры. Удары. Мы используем чужой негатив как топливо для своей силы. Весёлая система, правда? Круговая порука гадости. Ваша же задача — научиться лепить лучше, быстрее и изящнее, чем это делает бессознательный страх толпы. Потому что если вы не сделаете этого — они сожрут всё на своём пути. Начиная со слабых. И заканчивая вами. Вопросы?       Меня жёстко проняли его слова. Он навалил тогда страху, и уселся такой кокетливый, на вопросики готовый отвечать. Я с него выпадала каждый раз, как в первый, и не понимала, как мне реагировать на то, что он рассказывает.       А вообще, вопросы были. Куча. «Как именно не подавлять, а контролировать, если эта штука пахнет страхом и хочет тебя съесть?», «А что, если моя паника не хочет выселяться?» и «Это вообще законно — превращать чужой страх в попрыгунчик?». Но язык не поворачивался спрашивать. Потому что в его метафорах была дикая, пугающая правдивость, которую я чувствовала кожей каждый раз, когда входила в зону, заражённую проклятой энергией.       А вот практика у него была… разнообразной... Он просто устраивал нам вылазки в горы, недалеко от техникума. Не миссии, а просто… прогулки на свежем воздухе. «Чтобы почувствовать естественный поток энергии земли, не испорченный городским смрадом», — как говорил Годжо, отправляя нас туда с напутствием «не заблудиться и не породить своим нытьём нового горного духа».       И вот я сидела на каком-то валуне, глядя на покрытые лесом склоны, утопающие в утренней дымке. Воздух был холодным и чистым, пах хвоей и влажной землёй. И тишина… невероятная тишина, нарушаемая только шелестом листьев и далёким криком птицы. В городе я бы назвала это место идеальным.       Но теперь я чувствовала другое. Не покой, а напряжение. Тонкое, едва уловимое. Как струна, натянутая в самой сердцевине мира. Это была энергия — не человеческая, не проклятая. Какая-то древняя, дикая и равнодушная. Энергия камней, спящих тысячи лет. Энергия деревьев, тянущихся к солнцу. Энергия маленького ручья, который упрямо точил камень у меня под ногами.       «Всё живое связано незримыми нитями», — вспомнились слова бати.       Сидя здесь, в этой тихой, мощной пустоте, я почти что чувствовала эти нити. Они не были добрыми или злыми. Они просто были. Как гравитация. И наш человеческий страх, наша злость — всего лишь резкие, рвущие движения в этой паутине, которые создают болезненные узлы — проклятия.       Спускалась я с горы в странном состоянии. С одной стороны — умиротворение от природы. С другой — ещё большая путаница в голове. Годжик учил быть сильным, чтобы рвать узлы. Груша-преподаватель учил соблюдать порядок, чтобы узлы рвали нужные люди в нужное время. А тишина гор шептала, что узлы — это вообще не главное. Главное — это паутина. И наше место в ней.       Мой же желудок не шептал — он выл, и ему подчиняться было всегда проще всего остального.       Так я и жила, нихрена не понимая до конца, пока совсем не увязла в череде нескончаемой прокачки своей силушки.       Тренировки с Маки стали чем-то вроде узаконенной пытки, на которую я ходила с чувством обречённого капиталиста на работу. Каждое утро, если не было лекций, я являлась на тот же самый плац, где меня ждала она — надзирательница-садистка с карательной палкой на плече. Мы мутузились, точнее — бедную русскую девочку унижала злобная мускулистая японка (смотреть онлайн без регистрации). Я летала по всему полигону, в моменте катаясь по земле, как сосиска на вертеле.       Первые дни были адом. Даже не так — адищем. Мою форму пришлось выкинуть, потому что она после пары спаррингов выглядела как… не очень она выглядела. Я могла прислонить ткань к лицу и смотреть сквозь дырки на этот бренный мир, пока Маки приближалась, чтобы дать мне по щам… Она не давала ни секунды на раскачку. Её атаки были быстрыми, жёсткими и неумолимыми, а моя вера в беззаботную и кайфовую жизнь в колледже таяла.       Я падала. Снова и снова. Синяки на бёдрах и предплечьях цвели синим и лиловым, болели, зараза, очень долго. — Не думай об атаке, думай о выживании, — говорила она, когда я, задыхаясь, пыталась подняться. — Сначала научись не получать. Потом научишься бить в ответ.       Капец, она базу выдаёт. Очень пафосно, но правдиво, с другой стороны. Мне нужно романтизировать наши драки, чтобы хоть как-то собрать себя по частям для следующего раза. Поэтому я пылала силой юности и вставала, пошатываясь, чтобы принять боевую стойку в тысячный раз. Инумаки с Пандой, кажется, находили наши тренировки уморительными, в этот раз я краем глаза заметила, что Мишуткин уплетал попкорн. Интересно, а он переварится у него?       За этими мыслями я ожидаемо пропустила подножку… Сколько можно, екарный бабай…       Прогресс, конечно, со временем появился, но настолько микроскопический, что его можно было измерить только в абстрактных единицах «чуть меньше боли». На пятой такой тренировке я впервые не упала ни разу, а мастерски уходила от ударов, удержав равновесие. На седьмой — инстинктивно пригнулась под горизонтальной сметающей атакой, хотя в ответ всё равно получила рукоятью в живот. Хоть я и выстояла в этот раз, моё упрямство было простым оттягиванием неминуемого поражения.       Я старалась приспособиться, но ненавидела каждую секунду этого. Ненавидела свист дерева в воздухе, запах собственного пота, заливающего глаза, пыль и грязь во рту и носу. Но больше всего я ненавидела холодок страха, который сковывал живот ещё до начала, разгоняя адреналин по венам. Блин. Я не хотела драться. Я хотела, чтобы всё это закончилось. Хотела пошляться за красивыми шмотками, как в инстаграме, поесть жирных и сладких десертов в милых кафешках, пофоткаться на красивом фоне и увидеть достопримечательности. Хотела найти батю, чтобы перестать отчитываться матери по телефону, а затем жить свою лучшую жизнь: завести друзей, снимать влоги, есть вкусняшки под ютубчик… Но вместо этого я вот уже пару недель вспахиваю носом землю, а затем валюсь от усталости спать, чтобы на следующий день встать и пойти на пары! Шаманская молодость отвратительна!       Поэтому неудивительно, что после очередного особенно унизительного разгрома (от измученности я запуталась в собственных ногах и грациозно шлёпнулась на спину), произошло чудо. Точнее, мой эмоциональный срыв: я заорала в небо от усталости, скуки, боли и несправедливости. Ну хватит уже с меня этого треша! Не могу сдерживаться, это все просто несправедливо!       Мой крик был таким дурацким, протяжным и противным, а главное, неожиданным, что Маки инстинктивно тыкнула в меня тупым краем нагинаты (то есть палки с ножиком, как его назвала я). Больно, блин, но меня не заткнуло. — Чёрт, как тебя вырубить? — громко вопрошала она, испугавшись моего выкрутаса. — Отсеки мне голову-у, — завыла я, начав кататься по земле, — я не могу больше! Убейте меня сейчас, пока я ещё не свихнулась окончательно!       Панда и Инумаки, отрвавшись от собственного поединка, подлетели к нам со сверхчеловеческой скоростью. Сенсей Слепень же ожидаемо отсутствовал ввиду своих сверхважных дел.       Маки выглядела такой растерянной, пытаясь подступиться, что мне в моменте стало немного жаль, что я устроила представление. — Я хочу есть, — раскинув руки, крикнула я это прямо небесам, чтобы весь мир услышал меня и мою боль, — хочу гулять, накупить шмоток, веселиться и отдыхать! Мне надоела вся эта хрень с тренировками! — Уровень твоего отчаяния достиг критической отметки, — многофилософски изрёк Панда, почесав плюшевую голову, — мы и правда никуда ещё не ходили вместе, может, небольшая прогулка и правда хорошо скажется на командном духе. — Щаке, — буркнул Инумаки в ворот формы, как всегда, обозначая своё участие.       Маки вздохнула, опуская оружие, и отвела взгляд. — Ты так много ноёшь! Могла бы просто сказать, что голодная, а не мозги пудрить! — Я забыла стоп-слово! — У нас его и не было. — Ха? Вот именно! А стоило бы его ввести!       Выплёскивать накопившееся негодование, глядя вверх на их лица, было приятно. Мне полегчало. А ещё было здорово, что они не просто проигнорировали меня, но и предложили прогуляться. Я думала, меня после такого сделают аутсайдершей, и я буду, как Мегумич, есть у себя в комнате. Вот уж кто реально был волком-одинокой.       Тоге, дождавшись, пока я выговорюсь, наклонился ниже, и его прелестное лицо оказалось аккурат напротив моего. Он протянул мне руку, и я не знаю, почему он не боялся после всех моих выходок смотреть мне в глаза, но за ладонь его схватилась, отрываясь от земли. Его хватка была крепкой, и я легко встала, словив приступ головокружения. — Цунамайо, — сказал он тихо, и в его глазах я прочитала не насмешку, а что-то вроде… понимания? Солидарности?       Ко мне отнеслись с такой снисходительностью, что для меня это стало открытием. Я почувствовала себя в коллективе, стала частью чего-то… сформированного. Не знаю, как-то необъяснимо всё это. До этого мне казалось, что я вообще не вписываюсь, они ведь так быстро нашли общий язык. Ну, как общий… Инумаки на своём, конечно, но всё же общение у них складывалось. А тут я — гайдзинка, да ещё и приставучая. Но нет, все равно ведь услышали меня… Это было здорово. По-настоящему.       Так что мы пошли гулять. Просто так, без плана и в тренировочном, не переодеваясь. Моя форма была почти чистая, я быстро в дороге поправила волосы и стёрла грязь с лица, так что выглядела более-менее прилично.

***

      Сибуя вечером была другим миром. Не миром боли и напряжения, а миром живых, пульсирующих огней, смеха и запахов. Гигантские неоновые иероглифы и рекламные экраны заливали улицы неестественным, но завораживающим светом: малиновым, электрически-синим, кислотно-зелёным. Толпа была единым, шумным, непрерывно движущимся организмом. Звуки сливались в один мощный гул: смех, музыка из магазинов, гудки такси, приглушённые разговоры. Воздух пах уличной едой — жареными блинами такояки, сладкой ватой, жареным мясом — и каплями начинающегося вечернего дождя на асфальте.       Я такой оживлённости не видела нигде, но, может, окажись я в Москве, там было бы что-то похожее? Не буду утомлять вас описанием того, какое всё вокруг было современное, красивое и впечатляющее, мне просто подумалось в тот миг, как было бы хорошо, если бы мои глаза умели фотографировать.       Мы толкались в толпе на знаменитом перекрёстке, и я впервые за долгое время не думала о проклятиях. Я крутила головой во все стороны, и только инстинкты позволяли мне не врезаться в мимо проходящих людей. Маки, увидев, как я торможу, схватила меня за рукав, и благодаря её помощи разглядеть всё цветное и особенно яркое удалось во всех подробностях. Панда вёл нас тайными тропами к какой-то знакомой ему пекарне, и на подходе к зданию запах ванили и свежего теста был очумительным. Внутри было уютно, очень по-киношному, как будто где-то была спрятана камера и нас сейчас заснимут для дорамы.       Мы втиснулись за крошечный столик, я с Маки напротив мальчиков (с поры хорошего ко мне отношения со стороны Панды я снимаю с себя обязательства по буллингу над этим проклятым медведем и идентифицирую его как мальчика), и каждый уткнулся носом в меню с разнообразными позициями. Глаза разбегались, мои слюни текли вниз водопадом.       Я ломала голову над разнообразными эклерами, а Маки взяла себе круассан с лимонной начинкой и белковым кремом (я тут же начала завидовать её выбору, но сказала подошедшему официанту про карамельный эклерчик). Панда заказал какую-то пышную булочку с ягодами, похожую на наши ватрушки, а Тоге выбрал то же, что и я, только с черникой. Я думала над ним, но всё же карамельный победил, поэтому мы отпустили официанта на кухню, принимаясь ждать наш большой заварник с чаем, которым собрались запивать сладкое.       Разговор поначалу не клеился, и чтобы он опять не перетёк в обсуждение изрядно надоевшей учёбы и тренировок, ребята расспрашивали меня о моей Родине. Не знаю уж, впечатлили ли их мои рассказы, но я надеялась, что как представительница великой и могучей, смогла утолить их любопытство и при этом создать хорошее впечатление о стране. Хотя я сама как ходячее впечатление, и, наверное, не самое прикольное. Но что имеем, как говорится.       Нам всё принесли, мы с кайфом и наслаждением ели и болтали (ну, как болтали — Панда комментировал и анализировал состав десертов, нахваливая, а Тоге «лососькал» и «цунамайкал», пока Маки неторопливо потягивала чай из маленькой чашечки), и я хихикала. Над тем, как Панда философски рассуждал о структуре крема, над тем, как Тоге аккуратно, как хирург, разделывал свой эклер, и над тем, как Маки откусила от своего круассана здоровый кусман, чудом не измазавшись в начинке. — Дай попробую? — я повернулась к ней, и, рассчитывая на отказ, уже отвернулась к своей вкуняшечке. — Ну? И куда ты отвернулась?       Она протянула мне оставшуюся часть круассана, и я, удивлённая, но тем не менее готовая ко всему — клювом не щёлкаю. — Не брезгуешь? — Давай уже, а то фиг что получишь.       Мне два раза повторять не надо — отгрызаю небольшой кусок, чтобы не наглеть, но при этом добраться до начинки. Лимон даёт такую кислиночку, ммм… Блин, вкуснотень, надо было его брать.       С набитым ртом поблагодарив Маки, я, не успев проглотить, вижу, как ко мне пододвигают тарелку с ровно разрезанной половинкой черничного эклера. Тоге кивает, поворачивая экран телефона ко мне лицом.       «Ты же его тоже хотела?»       И я теряюсь, медленно сглатывая. Чувствую, как хрустящая, сливочно-сладкая выпечка пропадает в небытие моего желудка.       Это такой простой, дружеский жест, но я как дурочка вкладываю в это чересчур много смысла. Ну да, я ломала голову над эклерами, в процессе, может, вслух сказала, что мне трудно выбрать, но… Неужели он обратил внимание? Вспомнился медпункт и его молчаливое трёхчасовое дежурство. Может, он просто… внимательный? — Эй, Инумаки, а нам по кусочку? — ехидно протянул Панда, отчего-то пихая парня в бок плюшевым локтем.       Он что-то неясно буркнул в ответ, отворачиваясь от медведя, и скрестил руки на груди, показывая, что делиться с ними не будет. — Не люблю эклеры, — сказала Маки, вытирая салфетками руки от мелких кусочков хрустящего теста. — Спасибо, Тоге, — поблагодарила я, обратившись по имени.       Было в этом что-то… захватывающее? Мне хотелось улыбаться до ушей с такой мелочи. Он кинул на меня быстрый взгляд и быстро кивнул, прочищая горло.       На обратном пути, когда небо стало тёмно-синим и зажглись все неоновые иероглифы, Тоге ненадолго отстал со мной у витрины магазина, полной абсурдных сувениров. Людей не стало меньше, поэтому Панда с Маки ненадолго затерялись в толпе, потому что ушли вперёд. Парень тронул мой локоть и показал на крошечный брелок — фигурку щенка в огромном шлеме. Потом посмотрел на меня, указал на шлем и затем на мою голову. Его губы дрогнули в подобии улыбки.       Я не знала, что он имел в виду. Может, «смотри, это же ты после спарринга». Или «тебе бы такой шлем». Но от этого глупого жеста стало тепло и неловко одновременно. И я рассмеялась снова, чувствуя, как краснею. Мне было приятно его внимание — то, как он оттаял ко мне спустя эти пару недель и стал проявлять инициативу в общении. Я думала, что так и буду до конца колледжа долбиться в закрытую дверь и никогда не смогу догнать ребят, но сегодняшняя вылазка показала мне, что лёд действительно тронулся. Что я могу стоять с ними рядом, что я ЕСТЬ, и они слышат меня.       Нам действительно стоит впредь проводить больше времени вместе. Я хочу сблизиться и дружить. Хочу запомнить эти моменты на всю свою жизнь, даже после отъезда из Японии.       Ночью, ложась спать и ворочаясь в кровати, я думала не о своей слабости и не о драках с дурацкой Макиной палкой. Не о бате даже. Я думала о половинке черничного эклера и том кусочке лимонного круассана. О том, как красиво светятся глаза Тоге, когда в них отражается свет от витрин, и как Маки хватает за край кофты, когда хочет повести за собой. О Панде тоже думала — о том, как он, будучи не человеком, умещает в себе столько понимания и чувств.       Да, мне всё ещё не нравилась жизнь в колледже, к которой придётся вернуться после небольшого отдыха, потому что всё оказалось куда зануднее, тяжелее и сложнее, чем ожидалось. И я всё ещё ненавидела драться. Тело ныло, и шрамы под пижамой напоминали о себе, и я вся чесалась от мелких царапин, но теперь, рядом с этим нежеланием и усталостью, поселилась надежда на то, что я могу разбавить эту бесконечную череду уныния чем-то весёлым.       С этими мыслями я отрубилась, накрывшись одеялом с головой.