Пик илюзий

Звонкий стук каблуков. Решительный такой, непреклонный. Кадзуха смотрит вслед удаляющейся женщине и стоит неподвижно со всунутой ему в руки спортивной сумкой. «Тут все его вещи. Не стала сразу выкидывать: подумала, тебе захочется посмотреть. Если нет, то просто выброси этот хлам». Он слышит, как шумят двери лифта, и отмирает. Медленно заходит в квартиру, закрывая за собой дверь, и, покачиваясь, идёт в сторону спальни. Голова снова начинает болеть, несмотря на выпитую меньше часа назад максимальную дозу обезболивающего. — Подышать, — почти беззвучно шепчет он себе под нос и направляется к окну. Открывает его нараспашку, игнорируя моментально бьющий в лицо обжигающий мороз, и, высунувшись посильнее, делает глубокий вдох. Из подъезда выходит женщина в строгом пальто. Отбросив назад длинную косу, она уверенным шагом направляется к ждущей её машине, без промедлений садится внутрь и уезжает. Кадзуха усмехается и закрывает глаза. Три дня. Три чёртовых дня ей понадобилось, чтобы отбросить смерть сына на второй план, а то и на третий, пятый, десятый, сотый… Скарамучча умер первого января, не дожив всего несколько дней до своего дня рождения. Врачи сказали, что смерть наступила от удушья, но по расцарапанной груди и шее, окровавленным вещам вокруг и таким светлым, совершенно не подходящим под атмосферу неизбежного конца бутонам гвоздики, разбросанным по всей комнате, любой бы догадался, в чём дело. Эта чёртова болезнь. Зачем она вообще существует? Разве это справедливо? Искренние чувства подчинить нельзя, но неужели власть настоящей любви велика настолько, что способна убить? Кадзуха оборачивается и цепляется взглядом за оставленную у входа в комнату сумку с чужими вещами. В голову одна за другой закрадываются нагнетающие мысли, и он хмурится, приложив руки к вискам. Мог ли он что-то сделать? Нет, сейчас уже поздно думать об этом. Кадзуха старался помочь, как мог, когда узнал о «затянувшейся простуде» друга, но от него скрывали правду до последнего. До последнего тяжёлого вздоха, последнего окровавленного лепестка. Ватные ноги почти не держат, поэтому он с трудом делает несколько шагов в сторону кровати, которая встречает его молчаливыми объятиями. Он зарывается под одеяло с головой и подбирает ноги к груди, чтобы обхватить их руками, после чего почти сразу проваливается в тревожный сон с мыслью о том, что находиться наедине с собой ещё никогда не было так невыносимо. Через минут десять, когда сквозь сонный разум пробивается ощущение нестерпимого холода, а по телу начинают идти мурашки, Кадзуха вздрагивает и протирает онемевшими руками глаза. Он выглядывает из-под одеяла и расфокусированно смотрит на распахнутое окно, в которое свободно залетает снег. Преодолев усталость и боль во всём теле от пребывания в неудобной позе, приходится подняться, чтобы закрыть окно, но в глазах резко темнеет, а ноги подкашиваются, поэтому он падает обратно на кровать и болезненно шипит, ударившись головой об стенку. Так он лежит, пока не приходит в себя, а когда более-менее нормальное состояние возвращается, в глаза бросаются настенные часы и становится ясно, что спал он не десять минут, а десять часов, а то и больше. Окно Кадзуха всё-таки закрывает, а потом даже находит в себе силы, чтобы дойти до ванной. Стараясь не поднимать взгляд на отражение в зеркале, он умывается прохладной водой, словно проспать почти половину суток при минусовой температуре в комнате было недостаточно, а потом ещё и пьёт эту самую воду. Вернувшись обратно, Кадзуха спотыкается обо что-то и почти падает, но успевает восстановить равновесие. Он переводит растерянный взгляд на что-то крупное и тёмное под ногами и застывает. Точно. Сумка. С его вещами. Кадзуха опускается на промёрзший пол, пододвигает к себе спортивную сумку и сидит какое-то время, не решаясь заглянуть внутрь. Что там может быть? Сейчас любая вещь, которая хоть как-то способна напомнить о Скарамучче, окончательно сведёт Кадзуху с ума. Тихо и незаметно, чтобы даже сам Кадзуха не заметил. Он касается маленького пушистого брелка в виде белого котёнка, так контрастирующего с основным цветом сумки, и разбито улыбается. Этот брелок он подарил Скарамучче ровно год назад, на его предыдущий день рождения, и даже понятия не имел, что друг не просто не закинул куда подальше такую, казалось бы, неподходящую своему привычному мрачному стилю вещичку, но и, оказывается, регулярно брал с собой и выходил в люди. Как минимум два раза в неделю, когда посещал зал недалеко от дома. Кадзуха медленно тянет бегунок, словно тот сломается, если это сделают чуть быстрее. Первое, что он видит — бутоны белой гвоздики. Их много. Очень. Кадзуха принимается доставать их, с трепетом рассматривая каждый: какие-то уже подвявшие, а каким-то, возможно, даже не больше трёх дней. Некоторые лепестки покрыты крошечными алыми каплями, но основная часть осталась чистой, кристально белой, девственно снежной, будто бы её специально отобрали, чтобы никто ничего не заподозрил. С трудом верилось в то, что ещё совсем недавно, всего неделю назад, они могли хотя бы увидеть друг друга. Могли встретиться, поговорить и не случилось бы самого страшного, непоправимого. Того, что можно было избежать. Можно ведь было?.. За день до этого Скарамучча позвонил, чтобы сказать, что приболел и их планы на совместное празднование Нового года отменяются, но начал сильно кашлять и сбросил звонок, а на беспокойные вопросы друга о чужом самочувствии ответил только через несколько часов, объяснив ситуацию. И не соврал ведь про то, что заболел. Только вот далеко не обычной простудой. Кадзуха уже машинально тянется внутрь, чтобы достать очередной цветок, но под руку ему попадается только какой-то лист бумаги, и тогда он с удивлением замечает, что все бутоны, которых успело накопиться точно не меньше сорока, вытащены. Он внимательно рассматривает своё имя, аккуратно написанное знакомым почерком, и чувствует, как начинает затуманиваться зрение. «Прости, я не хотел прощаться так, используя чернила и лист бумаги, но ситуация вдруг резко ухудшилась, и, кажется, я уже совсем не могу говорить. Только что я сбросил звонок с тобой из-за начавшегося приступа, но ты должен узнать о настоящей причине уже только после моей смерти. Я правда не знаю, сколько у меня осталось времени, поэтому сразу перейду к делу. Да, это чёртово ханахаки, и да, это из-за тебя. Вернее из-за моих чувств к тебе. Я буквально болен тобой, хаха… Я, может быть, и не хочу умирать так мучительно, но и отказаться от возможности увидеть тебя хотя бы ещё один раз, хотя бы при смерти, тоже не могу, поэтому не убиваю себя до того, как это сделает болезнь. К тому же ты любишь всё романтичное и душевное. Так разве смерть от безответной любви — не романтика в своём истинном проявлении? Я оставил матери записку с просьбой отнести тебе кое-что. Там все вещи, которые дороги мне. Ты удивишься, когда увидишь только бутоны своей любимой белой гвоздики, но послушай: любовь к тебе — самое дорогое, что когда-либо у меня было. Проявления любви вянут после смерти хозяина, но я хочу, чтобы ты помнил меня как можно дольше, поэтому присмотри за ними, пожалуйста. Иначе окажется, что я зря провёл последние несколько дней, выбирая самые красивые цветы из всех, что у меня были (а у меня их было ооочень много, поверь. я ведь буквально фабрика по производству гвоздик, получается!!!) Если ты всё ещё продолжаешь читать, а не отложил это письмо от отвращения, то, думаю, тебе стоит знать, какие цветы нравятся мне, а то как-то несправедливо получается, что из меня вылезали твои любимые гвоздики на протяжении последних нескольких месяцев, а ты не имеешь представления о моих предпочтениях! Белоснежная гвоздика, безусловно, прекрасна, как и ты, но есть кое-что, что нравится мне чуть больше неё — пионы. Нераспустившиеся бутоны белых пионов похожи на пельмени, а остальных цветов — на шарик выплюнутой жвачки. Но стоит пиону любого цвета распуститься, как он превращается во что-то восхитительное… Особенно белые, они самые красивые, на мой взгляд. Насчёт моих слов о надежде быть запомненным тобой: если тебе трудно и нелегко после моей кончины (ведь даже если отбросить мои чувства к тебе, то мы были близкими друзьями), то, наоборот, постарайся как можно скорее забыть меня. Я не хочу, чтобы тебе было плохо и ты страдал. И да, ни в коем случае не вини себя в случившемся, иначе я восстану из мёртвых и утащу тебя с собой, понял? На самом деле, перед лицом смерти всё, что я сейчас пишу, кажется мне смешным и ничтожным. Совсем не похоже на меня, знаю, но, видимо, чувство приближающегося конца так влияет на меня. Я желаю тебе хорошо закончить учёбу, найти любимое дело и, конечно, обрести идеального для себя человека, с которым хочешь связать остаток дней. В общем, не будь лохом и проживи свою жизнь счастливо, а не как я. А впрочем, без тебя она бы и не казалась мне жизнью вовсе, ведь ты — моя жизнь и, как я уже сказал, самое дорогое, что когда-либо у меня было. Мне правда жаль, что я такой. Прощай навсегда, полагаю?» А дальше лишь имя, рядом с которым крошечное багровое пятнышко, пропитавшее бумагу. Кадзуха не хочет верить ни единому прочитанному слову. Он прекрасно понимает, что произошедшего не изменить, — на осознание этого пришлось потратить много часов и весь лимит слёз своего организма, — но сейчас, смотря на текст перед собой, ему снова с трудом верится, что Скарамуччи больше нет. Он ведь был ещё совсем недавно, так? А сейчас его просто нет. Скарамучча закончился, как заканчиваются чистые носки в шкафу, как последний кусочек торта на тарелке, как вода в цветочной вазе или бензин в автомобильном баке, как страницы прочитанной книги, как… Внезапная скребущая боль где-то глубоко внутри вынуждает вздрогнуть от неожиданности. Горло болезненно сжимается, и Кадзуха хватается за шею, пытаясь откашляться и параллельно думая о том, что явно не стоило засыпать с открытым окном. С каждым вдохом боль усиливается, заставляя начать паниковать. Кадзуха закрывает глаза и в какой-то момент даже ощущает что-то мокрое на руке. Удивительно, что он до сих пор способен плакать после стольких бессонных ночей, наполненных слезами и горечью утраты. Когда приступ кашля наконец проходит и становится лучше, он с облегчением выдыхает и убирает руки ото рта. И видит перед собой ладони, влажные не от слёз, а от окровавленного лепестка белоснежного пиона на них.