Между мной и тобой

      Беловолосый пижон в солнцезащитных очках — первое, что видит Сугуру, вернувшись в класс. Пижон, сидящий на его месте и скинувший его сумку на соседний стул. Пижон из клана Годжо.       — Мне кажется, ты что-то перепутал, когда выбирал себе место, — оправившись от секундного шока, произносит Сугуру, сцепив руки на груди.       Очкарик поднял голову и усмехнулся.       — Думаешь?       — Оно моё.       — Докажи, — он деланно-ленно заводит руки за спину, облокотившись на спинку стула, и демонстративно закидывает ноги на парту.       Гето внешне хладнокровно спокоен. Где-то на уровне удава — секунда и выпустит яд, резко, без промедлений и ошибок.       — Тут мои инициалы, — Сугуру одними глазами указывает на сумку. — Сугуру Гето.       — Так и сумка лежит на твоём месте.       — Изначально она лежала не там.       — Так докажи.       И как им прикажете уживаться в одной команде, когда даже первая встреча в итоге сводится к тому, что у Сугуру кулаки чешутся, а проклятая энергия уже на кончиках пальцев шёпотом проклятий скапливается?       — Так бы и вмазал тебе, да боюсь расплачешься, если лицо попорчу, — фыркает Гето.       — Тогда, может, проверишь? — тёмные линзы очков угрожающе блеснули, поймав отсвет солнечных лучей, вдруг протиснувшихся сквозь плотно закрытые бамбуковые жалюзи.       — Давайте вы после занятий будете мериться у кого проклятая энергия больше, а хрен толще? Не хочу, чтобы Масамичи-сенсей подумал, что я тоже к этому как-то причастна, — флегматично раздалось за спиной у Сугуру.       За перепалкой они и не услышали, как деревянная сёдзи с тихим скрипом отъехала в сторону, впустив в класс тощую девчонку с то ли просто недовольной, то ли заранее уставшей моськой и сумкой наперевес. Она скинула вещи на ближайшую парту, чтобы тут же растечься по столу сонной лужей.       Едва ли не следом зашёл Масамичи-сенсей, и Гето уже ничего не оставалось кроме, как сесть на своё место.       Токийский техникум определил в жизни Сугуру Гето новое расписание: ненавидеть Сатору Годжо семь дней в неделю — без отдыха, перерыва на обед и выходных, потому что даже их комнаты в общежитии находились по соседству.       С понедельника по пятницу всё было примитивно и обыденно. С утра — лёгкая неприязнь от громко хлопнувшей двери нерадивого соседа и колющее раздражение при виде надменной улыбки. Ближе к обеду — злостно сжатые челюсти от едва сдерживаемого желания скормить этого придурка проклятьям и ромашковый отвар по совету Сёко. На ужин — стремление поскорее оказаться в своей комнате, уснуть и не проснуться.       Зато в выходные Сугуру злится красочно, много и по разным поводам. Точнее, повод всегда один — Сатору Годжо, зато всегда с новыми обстоятельствами позлить Гето.       В первую неделю их соседства он, видимо, решил, что субботнее утро лучше всего подходит для того, чтобы побросать в стену теннисный мяч, а завтракать, скорее всего, под какие-то дурацкие детские мультики. У Гето до сих пор в ушах играет эта максимально ублюдская заставка, засевшая в голове и изводящая своей назойливостью, стоит остаться в тишине. Воскресенье особенно запомнилось Сугуру включенным на максимум Miyavi и завыванием Годжо, вторящим голосу Такамаса Исихары.       Сентябрь проходит, а вот Сатору Годжо совсем рядом, за стенкой, и Сугуру отчаянно хочется ему вмазать.       Октябрь подкрадывается незаметно. Гето, погрязший в непрерывном круге неприязни к Годжо, заметил эту перемену случайно: увидел, как Сатору подписал дату в нижнем углу тетрадного листа, прямо под карикатурой на Масамичи-сенсея. Плюшевый медведь, неплохо так подахуевший, в тёмных очках и с выбритыми висками машет руками, а вокруг летают соответствующие «хрясь», «бум», «хрусть». Чуть выше — пародия на дремлющую на парте Сёко, датированная позапрошлым четвергом. С палочкой от леденца за щекой, смешными завитушками, порхающими вокруг головы, и слюной изо рта. Гето краем глаза смотрит на дальнюю парту и фыркает в кулак, пряча непроизвольную улыбку. А что, похоже ведь. Он снова бросает украдкой взгляд на тетрадь Годжо. Левее, в середине — всякие мелкие наброски вроде солнцезащитных очков, эмблемы группы One ok Rock, парочки палочек с данго и прочей ерунды. А в верхнем углу его, Сугуру, портрет. Тоже, конечно, преувеличенно извращенный: в виде фыркающего дракона с выпученными глазами, вывалившимся раздвоенным языком и отвратительно длинной челкой (она же не смотрится так ужасно в жизни, верно?), а ниже подпись на начало сентября, размашистая и вытянутая, выстраданная корявым мальчишеским почерком. И прописать Сатору меж глаз вновь отчаянно хочется. Но уже чуточку меньше.       — Перейдём к практике, — Масамичи хлопнул в ладоши, привлекая внимание студентов.       Сугуру едва не подпрыгнул от резкого звука. По левую руку от Гето зашуршала ещё не до конца проснувшаяся Сёко. Справа протяжно чиркнула ручка — Годжо случайно полоснул чернилами по тетрадному листу.       — Теперь, когда все вы меня хотя бы более или менее слушаете, рассказываю, — скрестив руки на груди, сенсей окинул их долгим взглядом поверх солнцезащитных очков. — Закреплять знания будете на полигоне. Задание начнётся после того, как вы успешно поставите завесу вокруг учебного плаца, и продлится полтора часа. В течение этого времени двоим из вас нужно будет защищать третьего участника испытания…       — Ну и бред, — громко хмыкает Годжо, откинувшись на спинку стула. — Разве вы не должны отправлять нас на миссии для уничтожения проклятий?       — Всё равно, что бросить крольчат волку в пасть. А я детоубийством не занимаюсь, — Сугуру таким заявлением от учителя не оскорбился (разве что, совсем чуть-чуть). В отличие, от Сатору.       — Считаете техники клана Годжо детским садом?       — Нет, скорее, тебя — выходцем ясельной группы, — сурово заявляет наставник, и Гето еле сдерживается, чтобы не засмеяться в голос. — Раз думаешь, что тебе самому защита не нужна, то что насчёт окружающих? Как тебе кажется, в чём суть таких людей, как мы?       — В борьбе с проклятыми духами, очевидно?       «Прямой, как рельсы» — Сугуру хочется сползти под парту, сделать вид, что он даже воздухом одним с Сатору Годжо не дышал ни разу, но вместо этого, произносит:       — В поддержании баланса.       — Интересные предположения, — мужчина задумчиво оглаживает густую щетину. — Прежде, чем вы пойдёте на полигон, остановимся на таком моменте: к следующему разу я буду ждать от вас эссе на тему смысла существования шаманов в этом мире. — Масамичи окидывает их всех долгим внимательным взглядом. Лицо его, застывшее в холодной суровости, смягчилось, разгладилось, когда губы растянулись в улыбке. — Всё, шлёпайте отсюда, несчастные. Через полтора часа я приду и проверю, как у вас там дела.       Через полтора часа Масамичи находит их на тренировочном поле державшимися едва ли не на последнем издыхании и запачканными ярко-жёлтой краской. Ведь стоило им опустить завесу, как словно из ниоткуда повыскакивала целая армия плюшевых проклятых трупов и, покружив несколько секунд напряжённым роем, устремилась в сторону Сёко. Годжо успел выставить мукаген-барьер, но настолько однобокий, выстроенный лишь в его сторону, что проскочившая мимо парочка игрушечных медведей успешно обстреляла Иэйри цветными пульками. Гето пришлось вызвать с десяток мелких проклятий, но попытка использовать духов в качестве отвлекающего манёвра провалилась — их мишенью была Сёко, и внимания ни на что другое они не обращали.       — Если вы не сделаете что-нибудь прямо сейчас, я изобъю вас до полусмерти, — вскрикнула Иэйри и пригнулась, уклоняясь от очередного снаряда. Вскочив, девушка окинула ошеломленных парней гневным взглядом. — А потом буду вытаскивать с того света самым мучительным способом!       Шлёп.       Плюшевый мертвец зарядил ей красочную, жёлтую пощёчину. Уничтожить игрушки тоже оказалось той ещё задачкой. В какой-то момент Сугуру в последнюю секунду отразил поток краски в Сёко, но не заметив, что перенаправил его в Годжо.       — Я ослеп! — в театральном ужасе заорал тот и метнулся в сторону, прямо на Иэйри. Такое столкновение имело критические последствия: оба повалились на землю, запутались в непостижимо длинных ногах Сатору, а проклятые трупы, определив цель, стремительно полетели на них.       Спасаясь, Годжо сцепился с Сёко в единое целое и прокатился по полигону. Тух-тух-тух. А потом вдруг тишина. Марионетки директора Масамичи, растратив все свои пули из масляной краски, замертво попадали рядом.       — Неужели всё? — прохрипела Иэйри и, выждав ещё несколько секунд, отпихнула Сатору в сторону.       Но не тут-то было. Плюшевый мишка плюхнулся ей на лицо откуда-то свысока, шлёпнув краской прямо по лицу. Девчонка отчаянно взвыла. Гето оглядел напарницу: всклоченная, с очумело распахнутыми глазами и спутавшимися волосами Сёко походила на нахохлившегося цыплёнка. Годжо выглядел получше, только волосы сильнее растрепались, да очки набекрень съехали. Он даже краской почти не запачкался, разве что на затылке красовалась огромная ярко-жёлтая клякса. Сугуру коротко прыснул в кулак.       — Смешно тебе? — Сёко смерила его мрачным взглядом.       — Годжо похож на глазунью.       — А ты — на обкурившегося шмеля, — спарировал Сатору. Воздух посвежел от обмена колкостями, несерьёзными, разряжающими атмосферу и вполне предполагающими взрыв смеха. Но всё это тут же сходит на нет.       — И все вы мертвы, — раздался за их спинами голос Масамичи-сенсея. Он успел снять завесу и теперь мрачно взирал на них поверх своих очков. — Вам придётся столкнуться с немалым количеством проклятий, и далеко не все из них будут бездумно бросаться на того, кто первый атакует. Какие-то умеют разговаривать, мыслить, анализировать. Они будут искать ваши слабости, попытаются выявить преимущества, способные помочь вам в бою или после него, — мужчина попеременно обводит взглядом каждого, но останавливается на Сёко. — А когда найдут самую ценную для себя мишень, то сделают всё возможное для её уничтожения. Поэтому я хочу научить вас защищать себя и других. И неважно, будут это ваши товарищи или немаги. Отрекаясь друг от друга, работая в одиночку, вы никогда ничего не добьётесь, а, может, и погубите немало чужих жизней. А жизнь, её ценность, — они неоспоримы, но, возможно, не мне говорить с вами об этом…       Повисает гнетущая пауза, нарушаемая лишь свистом ветра и тихим шелестом листвы. Все молчат. Атмосфера ощутимо проседает; тяжелеет, сгущается грозовым облаком напряжение. Кажется, даже температура упала на несколько градусов. Гето, не в силах смотреть на директора, отводит глаза. Боковым зрением Сугуру замечает, как Годжо поправляет очки, но предстоящего пижонского ехидства в воздухе не чувствуется. Видимо, даже ему есть, над чем задуматься.       — На сегодня всё, идите, — устало выдыхает Яга Масамичи, потирая переносицу. — Форму оставьте в прачечной, её приведут в порядок и принесут в ваши комнаты.       Они вместе доходят разве что до дверей техникума, а, переступив порог, тут же расходятся. Сёко — в женское крыло. Сугуру — в мужское, с непреодолимым желанием поскорее избавиться от грязной униформы и смыть с себя липкую краску вместе с мутным налётом горечи, оставшейся от разговора с директором. И хотя на душе значительно легче от того факта, что Годжо за ним не последовал, а ушёл в чёрт пойми каком направлении, его отрешённый вид на полигоне почему-то навязчиво маячит перед глазами.       Выходя из прачечной, Гето замечает Сёко. Фонари уже включили, и глухой, рассеянный вечерним туманом свет у подножия лестницы освещал её маленькую фигурку. И так миниатюрная на фоне своих напарников, ссутулившись, она показалась Сугуру ещё меньше. Шаги у Гето беззвучные, кошачьи, но Иэйри не шарахается, не взвизгивает, даже не вздрагивает удивленно, когда он садится рядом.       — Поделишься? — спрашивает Сугуру, кивнув на зажатую меж изящных, длинных пальцев сигарету.       Сёко медлит — сначала затягивается до ярко-красного уголька, потом неспешно выдыхает сизый дым и только после этого передаёт тлеющий окурок. В горле першит от крепости табака. Гето заходится судорожным кашлем.       — Это не то, что лошадь, а целого слона убьёт. Как ты вообще можешь курить такую дрянь? — хрипит Сугуру, возвращая отраву.       Сёко молчит. Слепо смотрит вперёд. У неё все звуки — белым шумом на фоне. Вопросы слышатся, но смысл не доходит, просто тело отвечает на них рефлекторно.       Гето не напирает. Эта тишина ощущается вполне комфортно. Ровно до того момента, пока перед ними не вырастает длинная фигура, полностью заслоняя их от скудного уличного освещения.       Годжо мимо не проходит.       — Сидите тут, как пара выдворенных щенят, — голос Сатору, пронзительно звонкий и раскатистый, хаосом в умиротворённом безмолвии над их головами, внезапным штормом в мирном штиле.       — А ты как приставучий кошак, — устало выдыхает Сугуру.       — Старикашка дал нам выходной, и вы решили просидеть его здесь, загоняясь размышлениями о глубоком и мрачном? — не обращая внимания на слова Гето, продолжает гнуть свою линию разговора белобрысый пижон. — Такие скучные, что без слёз не взглянешь.       — Тогда не смотри, — безжизненно произносит Сёко, пожимая плечами, и плотнее кутается в тёплую спортивную кофту.       — Невыносимые… — Сугуру слышит только обрывки чужого бубнежа за шарканьем ботинок по каменной кладке, а в следующую секунду чувствует, как Годжо тянет его за ворот рубашки, пытаясь поднять. — Вставайте-вставайте! Сейчас прогуляемся до магазина, комбини внизу наверняка ещё работает. Я такой голодный, что и вас съел бы, да рожи кислые. Так что поднимайтесь!       Сёко глаза выразительно закатывает, но попыток к сопротивлению не предпринимает. Гето же хочется отмахнуться от него, развернуться, уйти и запереться в своей комнате, но он внезапно ловит себя на мысли, что думал об этом несколько минут назад, а сейчас уже следует вместе с Иэйри за этим горланистым дылдой.       Годжо что-то самозабвенно им рассказывает всю дорогу до магазинчика, однако никто в его трёп особо не вникает. Хотя, наверное, Сатору в тот момент вовсе и не нужно было, чтобы одноклассники внимательно слушали. Вечерний комбини встречает их трелью дверного колокольчика и целой симфонией звуков. Шуршание забираемых с прилавков упаковок. Тихий говор покупателей. Писк сканера. Звон монет. Болтовня Годжо естественно растворяется в общей атмосфере. Встречаются они уже на кассе: у Сёко в руках только пачка сигарет и банка холодного кофе, Сугуру взял пару онигири с тунцом, якитори и бутылку минералки, а Сатору поджидает их с целым арсеналом моти и дынным рамунэ. Прожённая годами кассирша приветствует сухим «ирассяимасэ», машинально пробивает товары и стучит на прощанье мелочью.       Октябрь заканчивается, оставив после себя привычку ходить в магазинчик-комбини каждый выходной и тающей неприязнью между Гето и Годжо.       Ноябрь знаменует свой приход прелыми опавшими листьями, закрадывается под форму порывами холодного ветра и с готовностью впитывает первую общую радость троицы на День рождения Сёко. Сугуру мысленно отмечает, что впервые видит её такой перепуганной, когда у неё над головой взрывается хлопушка и разноцветные конфетти сыплются на голову радужным дождём. Иэйри хлопает глазами, а потом заливисто смеётся, потому что Гето и Годжо вдруг цепляют ей на голову до ужаса смешной праздничный колпак, подхватывают на руки и нестройным фальшивым дуэтом запевают поздравление. Старик Масамичи фотографирует их на фоне доски, изрисованной карикатурами именинницы и увешанной шариками, серпантином, гирляндами и прочей мишурой, а потом отдаёт плёночный фотоаппарат Сёко в качестве подарка. Сатору снимает очки и вешает их ей на нос. Забирает плёнку и делает ещё один снимок, а потом переводит взгляд на Сугуру.       Гето застывает, всматриваясь в чистейшеей отражение неба в его глазах, обрамлённое облаками пушистых белых ресниц. Понимает, что впервые видит его лицо полностью.       Ещё бо́льший пижон, чем я думал.       — Что? Не можешь устоять перед моей неземной красотой? — хмыкает Годжо, но тут Сёко, щедро подцепив пальцем сливки с торта, размазывает их по красивому чужому лицу. — Сёко!       Они дурачатся, фотографируются, разрезают торт с лимонным крем-чизом и джемом из восковницы. А когда Масамичи-сенсей оставляет их в классе одних, Годжо и Гето, заговорщически переглянувшись, протягивают ей конверт. Скромный, однотонный, перевязанный тонкой ленточкой. Иэйри, распаковывая подарок, то и дело недоверчиво поглядывает на парней.       — Это что? — Сёко приспустила годжовские очки, непонимающе уставившись на конверт.       Сатору заходит ей за спину и, тыча пальцем, поясняет:       — Тут же всё написано, Сёко! Вот, смотри: би-лет на по-езд То-ки-о Он-дзю-ку…       — Я умею читать, Годжо, — она отпихивает его в сторону. — Я имею в виду, что это значит?       — Что мы едем на пляж, дурочка, — Сугуру ерошит ей волосы. — Море, бенгальские огни, все дела.       — И я на пару с вами, идиотами?       — Лучше компании ты и представить не могла, согласись? — Сатору легонько пихает её плечом и тут же получает ответный удар, гораздо сильнее.       — Точно, — Сёко тянет губы в нарочито широкой улыбке. — Разве что в самом кошмарном сне.       И хотя голос у неё был пропитан ядом, как бисквитные коржи — джемом, сложно было не заметить, как сияли и искрились её глаза. В тот день они и впрямь поехали к морю. Стояли по колено в воде, жгли бенгальские огни прямо там и вышли только, когда поняли, что не только у всех губы синие, но и зуб на зуб не попадает. Песок лип к ногам. Солнце, скрывшись за горизонтом, не оставило после себя и крохи тепла, только разлило по небу яркие, закатные краски. Вечерний ветер, особенно сильный у моря, забирался под рубашки, трепал волосы и упорно гнал их обратно в Токио, но они с пущей упрямостью сидели на пляже, наблюдая за плывущими облаками.       Сугуру склонил голову набок и взглянул на сидящего по левую руку Сатору. И тогда всё пропало, сгинуло к чёртовой матери, стоило ему вновь зацепиться глазами за его лицо.       В такие моменты, как этот, Годжо воспринимался куда понятнее, осмысливался гораздо легче. В нём не оставалось самовлюблённой спеси «единственного и неповторимого». Спадала маска возможности и вседозволенности. И он становился собой. Всё ещё прямолинейным и довольно легкомысленным, не смотрящим так глубоко, как порой следовало, и игнорирующим сложности. Но всё это уже сочеталось с живой естественностью обыкновенного человека, а не уникального по силе шамана. Годжо словно жил по презумпции «бритвы Оккама». Хотя вряд ли он вообще поймёт, о чём речь, если Сугуру спросит у него нечто подобное.       Ноябрь оседает на лёгких морской солью, оставляет после себя проявленную фотоплёнку и семена понимания, уступая декабрю возможность взрастить нечто большее.       Их первая совместная осень погибает восковнициевым закатом, в то время как Сугуру — маячившей на подкорке сознания мыслью о том, что смерть его в Сатору Годжо.