Демоны живут напротив ворот храма

В квартире у Хатаке Какаши стирильная чистота. Даже пыль, что видна сейчас — ранним утром после тяжёлой миссии, — в лучах солнца, пробившегося сквозь пасмурные дни осени и заглянувшего в гости, кружится в правильном и упорядоченном танце. Какаши сам учил, Какаши удовлетворенно кивает. Не часто у него бывают гости, пусть даже это и росчерк света, что Какаши совершенно забывает каково это — встречать с достоинством и выслушивать бесконечные потоки ненужных, лишних слов. Солнце тоже хочет рассказать ему что-то, но понятливо молчит, лишь только слепит неприкрытый повязкой глаз. Какаши носит её не снимая, потому что шаринган видит в деталях, для него нет разницы и разделения на нужное/ненужное и выходные с рабочими днями он не разделяет тоже. Поэтому Учиха и пользуются им лишь в боевых столкновениях или крайних случаях. Но Какаши солнцу всё же усмехается, чуть даже улыбается одним только глазом и заваривает чай. Зелёный, ароматный, но на редкость невкусный. Такой же, как и большинство тех, что выращивают в стране Травы. Какаши пьёт его не часто, заваривает ещё реже. Так, под настроение, вот как примерно сегодня — когда вроде бы и уныло, но находится что-то, непозволяющее камнем уйти на дно. Сегодня это незванный гость — Солнце. И Какаши честно старается радоваться ему замороженными чувствами. Хатаке Какаши двадцать один — немалый, на самом деле, возраст для шиноби, особенно росшего во время войны. Из его первой команды до этого момента не дожил никто — даже Йондайме Хокаге. Да и из элитного отряда мало кто остался в живых после его прихода в АНБУ. Разве что Итачи… Но тот теперь нукенин, за его голову назначено вознаграждение. За чашкой горячего чая, он подпирает голову рукой и вчитывается в мелкий текст недавно купленной книжонки. Авторство явно не Джирайи, как указано на обложке, так, жалкий плагиат, даже читать нет особого интереса. Но Какаши перечитал уже все книги, что выпустил легендарный саннин и в ожидании новых, почему бы не окунуться в мир бредней и людских страстей? Паккун появляется с тихим пшиком призыва. Какаши вызывает его дома нечасто, всё больше и чаще по делу, только во время миссий, а ведь когда-то… Умный пёс всё читает по лицу напарника сам и даже не говорит ничего и не закатывает глаза, как делает иногда, отчего все не привыкшие чуть ли не падают в обморок. Какаши, впрочем, давно привык. Настолько давно, что уже даже не вспоминить когда — ни ему, ни самому Паккуну, к слову, тоже. Какаши смотрит просяще, не говорит, но едва ли не складывает перед собой руки в известном жесте. Паккун вздыхает и переворачивается всё же на спинку, подставляет животик под ласковые почесушки и лапки под нежное смятение. Какаши любит его, любит всю свою стаю, как единственных кто всегда остается рядом с ним. Собаки его не осуждают, собаки не знают слухов. Иногда Какаши становится так тоскливо на душе, что хочется выйти в окно. Последовать к дому своего отца и прямо там же, в той же комнате, затянуть на шее своей петлю. Или всадить себе кунай под кожу, примерно в области сердца, чтобы умереть быстро, почти безболезненно. Но об этом ли он мечтал? В самом раннем детстве, когда Какаши ещё был маленьким и у него не было Паккуна, а были тёплые отцовские руки, в редкие его выходные, Какаши мечтал, что умрёт героем, защищая деревню или, хотя бы, какие-то ценные сведения. Это было ещё до академии, во время рассказов отца о работе шиноби. И Какаши горел этим, жил и тренировался, чтобы как можно скорее самому стать великим, как его отец — Белый Клык Конохи. А потом он впервые убил человека. В тот же день, который Сакумо выбрал для добровольного ухода из жизни, сломавшись под гнётом целой деревни. Какаши долго тогда смотрел на его тело, наверное — несколько часов. На улице стояла душная весна и только-только начиналось цветение сакуры, а её сладкий запах уже был везде, как и белые с розовым лепестки. На могилу отца Какаши не приходил несколько лет. Не то, чтобы ему не хватало мужества, просто… Он презирал его. За это решение, за эту слабость, за то, что вообще отступился тогда от задания и навредил и себе и деревне. В то время планы на смерть, последний Хатаке пересматривал несколько раз, размышляя об этом каждый день, чуть ли не каждую ночь. А потом тренировался с мыслями о том, что станет гораздо сильнее. Того, кого в десять называли гением, в пятнадцать считали просто талантливым шиноби, к двадцати годам прекращают выделять из толпы. В одиннадцать он получил хитай и команду — Рин и Обито оба были старше его на два года, стандартные выпускники академии, — а Минато-сенсей только-только дорабатывал свои техники и до титула Хокаге ему было ещё далеко. Да и не думали тогда они о том, что будет после войны, ведь главным было просто дожить. Первой погибла Рин. Она улыбалась до последнего и просила не ссориться мальчиков хотя бы тогда, в её последние минуты жизни. Обито плакал, Какаши молчал, склонив голову так низко, что даже чуткий Минато-сенсей не увидел тех слёз. Вторым умер Обито. И тогда Какаши больше не стеснялся плакать. Не думал, как выглядит со стороны — новоявленный джоунин с последним подарком друга — алым шаринганом в глазнице. В деревню его нес Минато. Прыгал по веткам кратчайшей дорогой, крепко одной рукой придерживая его на спине. Какаши был мёртв, как и его товарищи, но всё ещё дышал, нуждался в лечении и пище. А ещё впервые пришёл на кладбище. Могила Сакумо была в стороне от всех. Одинокая каменная плита, с аккуратными цветами возле. Какаши не думал в тот момент о том, кто их оставил и кто ухаживал за ней всё это время, что он пытался смириться. Ответ нашёл его сам, много позже, когда Минато сжал пальцы на его плече. — Знаешь, мы были в каком-то роде друзьями. Какаши не знал. Но слушал настороженно и напряжённо, догадываясь, к чему сенсей сведёт разговор. Он не должен винить себя в смерти товарищей. Он не должен. Но винит. Какаши было тринадцать и титул джоунина у него был всего лишь на пару рангов ниже, чем у его отца, когда он пожертвовал заданием ради спасения друзей. А он, Какаши, не пожертвовал — довел миссию до конца, исполнил приказ. Так почему ему не стало легче? Минато погиб шесть лет назад в день рождения собственного сына, спасая Коноху от вырвавшегося из ослабевшей печати, демона Лиса. Как настоящий Хокаге. На его могилу Какаши тоже не может смотреть, слишком болезно становится в сердце, слишком жгут глаза не выплаканные слёзы. Хатаке Какаши — кремень, шиноби и АНБУ, такие как он не плачут и не смеются. Такие как он молча несут службу и больше не думают, как умрут — просто молча ждут. А покуда он жив будут миссии и задания разной степени тяжести. Будут друзья и враги, будут вокруг него разные люди. Главное — никого больше не подпускать так близко к сердцу, чтобы не было больно терять. Паккун под его ладонями довольно виляет хвостом. Нравится ему, когда вызывают не для разведки и миссии, а для почесушек, для того, чтобы поиграть в ужасно глупую «принеси-подай, я потерял палочку». Какаши жмурится солнцу и смотрит в окно — на горе с высеченными каменными лицами сегодня весело: Наруто, тот самый мальчишка, сын его покойного сенсея, рисует на них разноцветной краской завитки, полосочки и спиральки и смешно высовывает кончик языка. Какаши смеётся сам себе под нос — Минато бы наверняка только волосы ему растрепал за такое, — но Третий, конечно, пошлёт за ним бойцов элитного отряда. И как бы не ему выпала сия ответственная задача, если скучающих шиноби не окажется поблизости. — А пацан похож на Четвёртого, — говорит Паккун и его голос совсем не похож на собачий лай, совсем как у человека. Какаши лениво переводит взгляд. Думает, сравнивает, кивает и отвечает скорее от вбитой в голову вежливости, чем от большой необходимости: — Только внешне, Паккун. — Ты думаешь, не перерастет? — Нет. Слишком долго его гнобили, чтобы вырастить похожего на Минато-сенсея. Паккун забавно чихает и трет лапой нос. Какаши знает, что правда на его стороне, но от неё горчит на языке ещё сильнее, а в груди тянет из старого разлома чёрной дыры. Он встаёт, допивая чай, и одевает сандалии. Пора навестить призраков прошлого, да и убраться не помешает. По крайней мере на могиле отца.