Триумвират

Она была женою льва и тигра и родила им леопарда.

      В семье Миллисент всё хорошо, но сложно.       Она, воистину, могла бы начертать это на щите и идти под этими словами в бой.       Она, вероятно, должна чувствовать себя смущённой – вкладывая руку в ладонь друга мужа – или виноватой – встречаясь с ним взглядом, – но сказано же, что жена должна разделить с мужем его путь? Она разделяет, и бросьте камень в того, кто скажет, что нет. Никто не учил её тому, что она должна быть сильнее мужа своего. Невиннее – да, но, Господи, она получила образование, что на фоне этого какая-то супружеская неверность? В глазах семьи, по крайней мере.       Миллисент расставляет чашки, аккуратно и на блюдца, размышляя о том, знает ли Тодер о ней, о них? Знает, да, но осознаёт ли своё знание? Знает ли о том, что она своё знание о нём – осознаёт? Ларкес смотрит на них настороженно, как будто на двух опасных хищников, с которыми его заперли в одной клетке, Тодер улыбается и приглашает за стол, Миллисент улыбается и разливает чай, Ларкес смотрит на них, и пальцы его застывают странным изломанным жестом. Она могла бы положить свою ладонь поверх, отогревая льдистую хрупкость и уязвимость этого жеста, могла бы улыбнуться и сказать, что всё в порядке. Всё нормально. Наверно, Тодер тоже мог бы… что-нибудь, Миллисент не задумывается – что. Но они только смотрят друг на друга, поверх головы желанного – ха! – гостя и переплетают пальцы, мягко и нежно. Любяще.       Всё сложно, могла бы сказать Миллисент маме, спрашивающей, каково дочери там, за взрывоопасной чёрной стеной. Всё сложно, мама, но восхитительно.       Когда – год назад – Тод впервые знакомит её со своим старым другом, Ларкес не замечает её, а она замечает его только потому, что воспитание обязывает. Не то что бы Рем был незапоминающимся или невероятно серым, но он был как будто не здесь, вне этого мира, в каком-то своём, невидимом ей, и потому сам – едва различимым.       Когда они встречаются во второй раз, то уже через полчаса понимают, что лучше, разумней и безопасней им было бы разлететься в разные концы вселенной. Но когда чёрные выбирали безопасность, а жёны чёрных – разумность? По крайней мере, не они. Не тогда.       В третью встречу она задерживает свою ладонь в его – он её в своей? — на две секунды дольше нужного. И всё стало – сложно.       Тодер – вредная, неугомонная сволочь – улыбается ей в затылок и пробегает пальцами нежно и щекотно по бокам:       — Всё хорошо?       — Всё отлично, — искренне отвечает Миллисент, вплавляясь спиной в его грудь и живот, прижимая его ладони к себе, греясь в его жаре и силе, в его уверенности и любви. – Ты же знаешь?       — Конечно, — его дыхание оседает на её шее, и она улыбается счастливо и влюбленно, по-настоящему. О чём она спросила, о чём он ответил – неважно, неважно. Не всё надо оформлять в слова и раскладывать на составляющие. Чудеса этого не терпят.       Если коснуться виска Рема, то он замрёт на секунду, а потом обнимет пальцами её запястье и погладит большим пальцем внутреннюю сторону…       Если обнять Тода со спины за плечи, он запрокинет голову и спрячет лицо в её волосах…       Рем предпочитает зажаристые края пирогов, он не говорит, но она заметила…       Если Тода хоть раз в неделю не накормить рыбой, он становится ворчливым и в полтора раза меньше улыбается, Миллисент не знает почему, а муж вообще всё отрицает, и тем не менее…       Когда весна начинает осторожно рассыпать по деревьям цветочный жемчуг, Ларкес предпочитает песочные оттенки своим любимым серым, а запястья его рук едва слышно пахнут ментолом…       В новолуния Тодер всегда ведёт её гулять, если только не метель – но откуда в Финкауне метель? – и рассказывает ей сказки. Только ей и только тогда, ни в какой другой день, ни даже сыну.       Когда она испекла рыбный пирог и достала его из духовки, на кухню вошёл Ларкес и абсолютно спокойно сказал, что она стала вдовой. Нет, он, кажется, сказал что-то другое, но она не помнит. Она помнит, как налила в рюмку коньяк, а в коньяк – пустырник и заставила Рема выпить, как посадила его в кресло и встала у него за спиной, положив руки ему на плечи, и думала, что бы сказать, чем бы его занять, чтобы он прямо сейчас не рассыпался пеплом под её руками. Потому что она обычная слабая женщина и она – справится, а он – чёрный маг, и его сила его слабости не простит, ему придётся быть сильным сразу.       После похорон всё стало просто. Тяжело и больно, но просто, как взмах палаческого топора. Они проходили мимо друг друга с того самого дня и не замечали, потому что больше ничего было, всё сломалось, сгорело в огне хранителя, разбилось стрелой в спину. Он – брошенный в жизни, она – брошенная, но у неё есть Том, оставлен ими – ей.       В семье Миллисент – всё сложно.       Она могла бы начертать это на своём щите – и нести гордо сквозь года.       Она уверена в этом, глядя, как её младшие дети ходят-ползают вокруг старшего сына. Такого по-мальчишески безудержного, сумасшедшего, увлечённого, сияющего такой ослепительной – такой тодеровской, о, милый, видишь ли ты? – улыбкой. На такого целеустремлённо-вдумчивого, кропотливо внимательного, такого – по-ремовски, ах, жаль ты этого не видишь, глупый, – упорного и усидчивого. Я переплавила вас в себе, Миллисент улыбается, внутри себя, обоих, оставив самое лучшее. Видите ли вы, как прекрасно будущее, созданное вами для этого мира, в его улыбке, в его смехе?       — Всё хорошо?       Джо стоит за спиной, почти касаясь левым плечом её правого, и улыбается, она чувствует, даже не оборачиваясь, как чувствует движение крови по венам.       — Всё отлично, — улыбается Миллисент, почти как когда-то, но внове.       У неё всё – сложно. И это нормально. Это – замечательно. Это – сложность – и только это она передала своим детям от себя, как вирус, впечатала в их кровь.       Смотри, мир, как прекрасна эта жизнь и как она – о! – сложна.       Наслаждайся.